ГЛАВА 30

Пятый день. Облачно, сыро, холодно.

Передку грузовика Джека сильно досталось, бампер окончательно погиб, однако передние мосты, трансмиссия и шины целы. Джек считает это почти чудом. Руль тянет влево, но ехать можно.

Местность постепенно выравнивается. На ночь они останавливаются у того, что похоже на давно заброшенную трамвайную остановку. Рельсы и провода — не говоря уже о самих трамваях — давно исчезли. Место безлюдное. Этот пейзаж больше напоминает Территории, которые Джек помнит по детским странствиям.

Он достаёт записную книжку — надпись SOPHIE на обложке теперь лишь призрак прежней — и перелистывает чистые страницы. Он перестал писать потому, что Софи ушла на поляну, или потому, что воспоминания закончились? Даже Талисман в памяти расплывчат, хотя Джек держал его в руках. И почему он всё время думает о той карусельной лошади, Серебряной Леди? Словно многоцветное сияние Талисмана каким-то образом ослепило его память.

Трамвайная остановка — если это действительно была остановка — разваливается сама по себе, так что дров здесь хоть отбавляй. Они разводят не обычный костёр, а настоящее кострище и сидят вокруг него, доедая последние ломтики говядины, а на сладкое — персиковое варенье. Разговаривают мало, да и не нужно. Близость ка-тета теперь стала частью каждого из них. Джек не знает, поражены ли остальные тем, что всё ещё живы, а он поражён. Отсутствующий мизинец пульсирует в такт сердцу; руки и плечи болят после борьбы с грузовиком, которому отчаянно требуется регулировка сход-развала. К сожалению, AAMCO находится в другом мире.

После ужина Джек распределяет ночные дежурства — в них входит и полив ящиков — и советует всем поспать как можно больше.

— Выезжаем рано. Чем быстрее закончим, тем быстрее вернёмся домой.

— Ага, — говорит Ларри и заворачивается в одеяла так близко к огню, как только можно, не загоревшись.

Ночь будет холодной и сырой. Джек этому рад: кондиционерам станет легче. Солнечные панели ChillZone работают не особенно эффективно.

Если выберемся, поставлю им две звезды на Yelp, — думает он.

Первая вахта у Мэри. Она набрасывает одеяло на плечи как шаль и садится на то, что осталось от ступеней трамвайной остановки. Грызёт зелёного ET из Caiden’s и отламывает кусочки новому другу, сидящему рядом. Наверное, забрала конфету из разбитого магазина перед отъездом из Дези. Старые привычки подбирать всё полезное, похоже, не исчезли окончательно, но на побитого щенка Мэри теперь похожа куда меньше. Изменились все, однако Джеку кажется, что сильнее всех — она.

Он не думает, что сможет много спать. Едва собирается лечь, рядом на корточки опускается Элис. В шор-ботинках и шляпе-кувшине, с банданами на руках она больше похожа на девушку с ранчо Спуска, чем на состоятельную леди-сэй из Верхнего города Дези.

— Сильно болит рука?

— Нехорошо, — признаётся Джек. — Пульсирует.

— Покажи.

Он протягивает ушибленную распухшую кисть. Элис выбросила грязный кусок футболки, которым он сначала перевязал рану, и наложила маленькую чистую повязку из мешочка на завязках, взятого из своей гунны.

— У меня осталось несколько таблеток анди-биотика. Тебе они нужнее. Сейчас сниму повязку и наложу плазум. Таблетки защитят от инфекции — мне помогли, так и было, — а плазум ускорит заживление. И боль уменьшит. Повязку надо регулярно менять, чтобы не присохла к ране. Сейчас будет больно.

— Уже болит, — говорит он.

Но к жестокому жжению, когда Элис отрывает муслин от струпа на ране, он не готов. Из культи мизинца сочится кровь. Элис нюхает культю.

— Какой диагноз?

Она хмурится.

— Не кен, что такое «диаг-нос».

— Я спрашиваю, чем пахнет.

— Ничем. Это хорошо.

Она достаёт из мешочка на завязках маленький глиняный горшочек. От рыбного запаха серо-зелёной массы Джек морщится, но средство охлаждает жар в культе и приглушает боль. Возможно, сегодня он всё-таки сможет поспать и немного отдохнуть к своей вахте у костра.

— Может загноиться несмотря на твои таблетки и мою придорожную медицину. Если так случится, думаю, в твоём мире есть сильное лекарство, которое поможет.

— Есть. Но на американскую сторону я вернусь только в крайнем случае.

— Там проблемы не меньше, чем здесь?

— Я то, что служители закона называют «лицом, представляющим интерес для следствия». Кеннит?

— То есть тебя подозревают в каком-то преступлении?

— Именно.

— Но помни: ты наш динх, а впереди ещё несколько дней пути.

— Понимаю.

— Если будешь держать культю в чистоте и пользоваться плазумом, всё может обойтись. Стрелять сможешь. В конце концов, Роланд из Гилеада потерял два пальца.

Она делает паузу.

— Или три. В историях и песнях по-разному.

Джек смотрит на неё в свете костра, поражённый.

— Ты шутишь?

— Никогда в жизни, Джек.

Она накладывает свежую повязку.

— Теперь ложись и отдыхай. Пусть сон пойдёт тебе на пользу.

Через несколько минут Джек уже спит. Во сне Спиди снова говорит, что Серебряную Леди можно поднять под хвост — она не обидится. Вместе они возвращают её на карусель к остальным лошадям.

У всех карусельных лошадок есть имена, разве не знаешь?

Я знаю, что Серебряная Леди от природы одиночка, Спиди.

Нет. Не одиночка. У неё есть свой Двойник. Ты встретишь её. Ты на ней поедешь.

Боль будит Джека незадолго до его вахты. Джордж подбрасывает несколько веток в почти погасший костёр. Услышав движение, опускает руку на рукоять звукового болтового пистолета, продетого через петлю ремня на манер ездоков Спуска.

— Не стреляй, Джордж.

Джек говорит тихо. Остальные вокруг костра — лишь бугры под одеялами. Мэри накрыла Ричарда частью своего, но яркие глаза бамблера смотрят на Джека. Похоже, он тоже несёт вахту.

— Могу отдежурить за тебя, если хочешь, — предлагает Джордж. — Я не особенно устал.

— Спасибо, но иди отдыхай.

Джек поднимает перевязанную руку, на которую только что снова нанёс немного плазума Элис.

— Это не даст уснуть.

— Сильно болит?

— Бывало хуже.

Он думает о Ванде Киндерлинг и пуле, которая должна была его убить.

— Это не совсем ответ на вопрос, — говорит Джордж.

— Болит достаточно, чтобы не заснуть. Что-нибудь видел? Слышал?

— Ничего. Ларри сказал то же самое, когда я его сменил. Было чувство, будто за нами наблюдают, но, думаю, просто паранойя.

Последнее слово он произносит по-английски: кажется, в Речи эквивалента нет. Возможно, в Срединном мире паранойи не существует. Потом Джек вспоминает, как Янгблад боялся заговоров, и решает, что всё-таки существует.

— Спи быстро, Джордж. На рассвете выезжаем.

— Хорошо.

Но Джордж не уходит. Стоит, хмуро глядя в огонь, и будто забывает о куске дерева в руке, который собирался подбросить.

— Что? — спрашивает Джек.

— Ничего. Только… помнишь, Рай говорил про ка-шум?

— Да.

Джек отлично помнит и в большей или меньшей степени ощущает его с тех пор, как они с Пеем и Мэри отправились на трамвае к тому, что Янгблад называл Большим Ущельем. Клерк в гостинице «Добрый отдых» называл его иначе. Джек теперь думает об этом месте как о Глотке и, наверное, будет думать всегда, потому что глотка — живая вещь, предназначенная проглатывать другие вещи.

— Ка-шум — это предчувствие, что ка-тет распадётся, — говорит Джордж.

— Ты это чувствуешь?

— Да.

Он снимает очки и начинает протирать их — осторожно из-за треснувшей линзы.

— Чувствую.

— Наверное, ничего не значит. Страхи — не факты, как говорят фермеры в Небраске.

Джек может только надеяться, что звучит искренне и чуть насмешливо. Ни того ни другого он не чувствует. Потому что сам — всё это время — ощущает тот же ка-шум.

— Когда занимаешься опасным делом, тревога естественна. А дело у нас опасное.

Он поднимает забинтованную руку для наглядности.

— Это правда, — говорит Джордж.

Но лицо добавляет последнее слово: Однако…

— Ложись, — говорит Джек. — Ты хороший человек. Смелый.

Джордж пожимает плечами.

— Как сказал Прядильщик, это чёртово приключение.

Он берёт одеяла и уходит на другую сторону костра, оставляя динха сторожить.

Джек не любит думать о себе как о дублёре героя, воспетого в тысячах сказаний и песен Срединного мира, однако вспоминает слова матери: Denial — не de Nile, не река в Египте, Джеки-бой. Теперь отрицать труднее, особенно после потери пальца на стреляющей руке. И раз уж речь о стрельбе — что сказал Ларри? У каждого пуля в голове. Как ты это сделал, Джек?

Острее глаза и быстрее реакции — вот как. А теперь оторванный палец. В сказаниях и песнях Роланд потерял не один — якобы из-за ракообразных-каннибалов. Старые истории, старые легенды, каждая немного отличается, но в одном они сходятся: ка-тет Роланда ощутил ка-шум, а потом его спутники один за другим погибали и исчезали — даже бамблер, который шёл с ними, только того звали Ыш, а не Ричард. В поисках Тёмной Башни остался один Роланд. Один в конце, как был один в начале. А почему бы и нет? Разве Ка не колесо?

Так не будет, — говорит себе Джек. Это не то же самое.

Он подбрасывает дрова, стараясь себя убедить. Следит за незваными гостями. За Медленными Мутантами или рыжими деревенщинами. Единственный незваный гость — лёгкий ветер, а потом на востоке появляется белая линия дня.

В новый день — шестой для тета на пути к Глотке — дорога идёт по дну долины между высокими зелёными холмами. Они подступают к маленькой колонне с двух сторон, и небо превращается в узкую ленту. На вершинах, возможно, гуляет прохладный ветер, но внизу жарко как в аду. Кондиционеры работают только в кузовах грузовиков с DB. Ларри, Мэри и Рай едут с опущенными окнами. Элис и Джордж наверху вооружённых грузовиков получают чуть больше воздуха, но даже ветер от движения влажный и почти не освежает. Каждые полчаса они останавливаются и опрыскивают крышки ящиков. Гудение всё громче. Грузовик Джека всё сильнее тянет вправо — после второго моста сход-развал окончательно сбился.

До полудня дорога в основном ровная. В некоторых местах покрытие размыто дождевой водой, стекающей с окружающих холмов, но длинные участки гладкого асфальта всё ещё тянутся параллельно заросшему центральному бугру.

Они снова пересекают Нон, однако здесь, недалеко от истока, река узкая, а мост прочный. На другом берегу дорога поворачивает на северо-запад. Джек думает — надеется, — что это приведёт их к перекрёстку Бейверской и Старой Гилеадской дороги за Ривеном. Они быстро обедают, и Рай жалуется на жару. Джек, у которого снова разболелась рука, велит ему терпеть.

Рай неожиданно мелодичным голосом поёт:

— Кто-то сегодня сердит… кто же это такой… уж не наш ли это… Дже-е-ек дорогой…

Ларри издаёт раздражающий йодль-смешок, и Джеку приходится сдержаться, чтобы не велеть обоим закрыть рот.

Полоса неба над головой мутно-голубая, но где-то на юге гремит гром.

— Если ливанёт и пойдёт внезапный паводок, — ворчит Рай, — утонем как крысы в бочке.

Иногда Рай так утомляет Джека. Да и все они. Ларри своим идиотским смехом. Джордж этой аккуратной манерой протирать наполовину разбитые очки. Элис своей высокородной, чопорной речью. Даже Мэри с тайным запасом конфет.

Она даже бамблера у меня украла, — думает он… и вынужден улыбнуться собственной детской капризности. Заживающая рука пульсирует в такт сердцу.

Джек идёт к задней части грузовика опрыскать крышку ящика. Мэри делает то же у своего, Ричард за ней по пятам. Гудение стало ещё громче, ощущение скрытых голосов — яснее. Почти как монотонное пение. Кондиционер работает хуже, и дело не только в ужасной жаре. Когда на мосту лопнула боковая подвеска, она рассекла брезентовую крышу грузовика Джека, и теперь через щель проникает солнце.

Мой грузовик зовут «Колдун», — думает он, глядя на ящик. В том фильме оба грузовика имели имена. Как назывался второй?

Не может быть, чтобы он помнил: был всего лишь ребёнком. И всё же помнит.

— Лазаро, — говорит он вслух. — Второй грузовик назывался…зав

Рука касается плеча. Джек вздрагивает и хватается за докерскую хватку. Забинтованная культя задевает рукоять, и по руке прокатывается боль — нет, агония.

— Прости, прости, — говорит Мэри, отступая.

— Мама сказала бы, что я витаю в облаках. Ты тоже это видишь? Или только я?

Она заглядывает в кузов на ящик Палле Доусона.

— У меня то же самое.

Боковины ящика распухли. Пока немного — отверстия наверняка помогают, — но достаточно, чтобы это заметить. Ящик ещё не раздуло настолько, чтобы сорвать защёлку крышки, однако если процесс продолжится, сорвёт.

— С испорченным молоком так бывает, — говорит Мэри. — Пакет раздувается. Не знаю почему.

Джек, видевший раздутые тела утопленников, знает: причина в газе.

Мэри понижает голос до шёпота.

— А что, если внутри оказалось слишком жарко, несмотря на кондиционеры? Что, если они умрут? Мёртвые они ведь не смогут закрыть Глотку, правда?

— То, что внутри этих коробок, не мертво.

Он отвечает так же тихо.

— Жара, наоборот, делает их сильнее.

Они растут, — думает он, но не говорит.

— Тебе тоже кажется, что гудение похоже на голоса?

— Может быть.

— Голоса что-то говорят? Какие-то тайные слова?

Не успевает Джек ответить, подходит Ларри. Рубашка у него намотана на голову как тюрбан. Возможно, так прохладнее, но выглядит он довольно нелепо.

— Может, поедем, пока дорога позволяет? Как думаете?

Через час они подъезжают к тоннелю, уходящему в холм справа. Голубое небо над головой уже полностью затянули тёмные облака. Рай был совершенно прав: если дождь зарядит надолго, внезапный паводок вполне может их накрыть.

Тоннель ведёт в нужную сторону, а за ним, возможно, окажется менее опасная местность, но Джеку он не нравится. Ни капельки. Слишком похож на тоннель в западной части штата Нью-Йорк, через который Джек когда-то попал в умирающий город Оутли и оказался в невольном рабстве у Смоки Апдайка в «Оутли-Тэп».

Иногда сигара — всего лишь сигара, а тоннель — не обязательно эхо. За ним местность может стать лучше. Гряды ведь не могут тянуться бесконечно, правда?

И всё же тоннель пугающе похож на тот, давний, ведущий в Оутли. Вход очерчен полукругом старинной кирпичной кладки, заросшей плющом и коврами мха, похожими на лобковые волосы инопланетянина. Внутри — только тьма.

Джек дважды сигналит, останавливая остальных. Мэри раскрывает брезентовый зад своего грузовика и поливает ящик. Джек делает то же самое.

Джордж спускается из кузова вооружённого грузовика Райалла и тревожно смотрит вверх, когда гремит гром.

— Звучит нехорошо. — Он щурится. — Сбоку у тоннеля есть знак, но его почти закрыли плющ и папоротник.

Вспомнив Оутли, Джек говорит:

— Держу пари, там написано: ВКЛЮЧИТЕ ФАРЫ.

— Думаешь?

— Предполагаю. В тоннеле наверху не стой. Сядь к Раю, пока не выйдем на другой стороне.

— Правда? Высоты там достаточно, если ты об этом.

— Не об этом.

Джек вспоминает собачью тварь в тоннеле Оутли. Он так и не увидел её по-настоящему, и от этого было гораздо хуже. Элис он велит сесть в кабину к Ларри. Она не спорит, только салютует кулаком ко лбу.

Джордж заглядывает в кузов грузовика, который Джек теперь мысленно зовёт «Колдуном».

— Похоже, ящик раздувается.

— Тебе пора менять рецепт на очки, Джордж.

Тот смеётся.

— Ну конечно.

Над ними снова громыхает.

— Надо ехать, Джек. При сильном дожде тоннели любят затапливаться.

Он прав. Джек убеждается, что Джордж и Элис устроились в кабинах вооружённых грузовиков, потом машет Ларри — вперёд.

В тоннель они входят в таком порядке: Ларри первым, Мэри второй — в «Лазаро», Рай третьим, Джек последним — в «Колдуне». Перед тем как тьма поглощает его, Джек успевает увидеть: на знаке действительно написано TURN ON LIGHTS — ВКЛЮЧИТЕ ФАРЫ. По-английски.

Ещё одно эхо, но уже без удивления.

Примерно в пятистах ярдах впереди виден полукруг света, однако внутри тоннеля кромешная тьма. Дизели грохочут, звук отбивается от замшелых кирпичных стен. Ларри включает фары. Остальные повторяют, и Джек видит поток чёрного дождя, сыплющийся с невидимого потолка. Слышит, как капли стучат по крыше кабины. Тёмные капли падают на лобовое стекло и быстро ползут вниз. Что-то приземляется ему на плечо — влетело через открытое водительское окно. Другие жирные чёрные «капли» попали через окно с пассажирской стороны и уже бегают по сиденью. Что-то вонзает горячую иглу в шею, и Джек понимает: это вовсе не дождь. Потолок тоннеля покрыт тысячами жирных чёрных пауков, а фары их разбудили.

Теперь лобовое стекло почти сплошь покрыто извивающимися, торопливо бегущими телами. Джек чувствует их на рубахе и брюках. Новые иглы впиваются в кисти, затылок, обе щёки. Кусают или жалят? Какая разница? Он смахивает их как может и шарит по приборной панели — снова причиняет боль культе пальца, но почти не замечает — в поисках переключателя дворников. Находит, выкручивает до упора. Щётки с бешеной скоростью ходят туда-сюда, размазывая по стеклу паучьи внутренности и лапки. Впереди остальные грузовики несутся к свету, виляя от стены к стене: Ларри, Мэри и Райалл одновременно пытаются вести и сбрасывать с себя пауков. У Ларри и Рая хотя бы есть пассажиры, которые могут помогать и закрыть окна, а Мэри одна, если не считать Ричарда. Её машину швыряет из стороны в сторону; она бьётся о кирпичную стену сначала справа, потом слева. Паук ползёт по подбородку Джека. Он успевает прихлопнуть его, но не раньше, чем тонкий жгучий шип вонзается в нижнюю губу.

Ларри вырывается на свет, останавливается, открывает дверь и начинает выходить. За ним идёт Мэри в «Лазаро». Она давит на клаксон и ударяет его машину в задний бампер. Джек видит, как рука — рука Элис — затягивает Ларри обратно в кабину. Тот проезжает вперёд, освобождая выезд Мэри, затем Раю. Джек выбирается последним, и когда кабину заливает дневной свет, видит: приборная панель словно ожила — и никакая музыка тут ни при чём. Перед рубахи вздувается и шевелится.

Все шестеро выскакивают из машин. Ричард выпрыгивает через окно и тут же начинает кататься по сорнякам у дороги, хватая зубами пауков в шерсти. Рай уже снаружи, но оставил передачу включённой. Его грузовик дёргается вперёд, ударяет задний бампер «Лазаро» и глохнет. Рай бешено смахивает пауков с лица и шеи, одновременно подпрыгивает и пляшет как на дискотеке, вытряхивая их из брюк и рубахи. Если бы происходящее не было настолько ужасным, выглядело бы смешно. Одна щека Рая распухла; Джек чувствует, как его собственная нижняя губа тоже начинает надуваться, будто после удара. Из тоннеля выползает поток чёрных как смола пауков, потом поворачивает обратно; многие умирают. Что бы это ни было, свет для них ядовит.

Элис развязывает банданы на руках и хлещет ими себя спереди и по бокам. Джек стряхивает немногих пауков, ещё цепляющихся за брюки, чувствует тех, что шевелятся под рубахой, и несколько раз ударяет себя кулаком в грудь, раздавливая их. Вытаскивает рубаху из брюк, и трупики падают на землю.

— Джек! — кричит Мэри. — Они везде! На спине! Спереди!

— Повернись.

Она поворачивается и задирает рубаху. Джек смахивает пауков со спины, ягодиц и бёдер, пока Мэри очищает горло, грудь и живот. Новые твари падают — сперва оглушённые светом, потом мёртвые. Джордж и Рай по очереди обметают друг друга. Лоб Джорджа распух; Джек видит множество крохотных кровавых точек от укусов. Глаз за треснувшей линзой почти заплыл. Ларри снимает с головы рубаху-тюрбан, и оттуда падают полдюжины толстых чёрных пауков. Они пытаются уползти и умирают. Ларри устраивает собственный дискотечный танец на тех, кто ещё подаёт признаки жизни, и орёт:

— Ненавижу пауков! Господи, как же я ненавижу пауков!

Райалл подходит к Джеку, который прислонился к брезентовому борту грузовика. Лицо у него распухло, но невероятным образом он улыбается.

— Ну и сафари, здоровяк. А?

— Ага, — говорит Джек.

Подходит Мэри. Она тяжело дышит. Горло распухло, будто вырос зоб. Джек хватает её за руки и встряхивает.

— Ты дышать можешь, Мэри?

— Да, просто страшно. Господи, их были тысячи, они падали с потолка этого ужасного тоннеля. Это чёрные вдовы? Мы умрём?

— Не думаю, что чёрные вдовы, — говорит ей Джордж. — У тех на брюхе красная отметина вроде песочных часов. У этих нет. Хотя, наверное, это срединномирские Двойники чёрных вдов. Как их называет Джек.

Подходит Элис. Как у Джорджа, один глаз почти заплыл, а на виске растёт фиолетовая шишка размером с дверную ручку.

— Это королевские пауки, рой блейнас. Они любят тёмные места и ненавидят свет. Как видишь, свет их убивает. Укус ядовит, но обычно не опасен — как осиное жало. Только каждого из нас укусили много раз, думаю. От этого бывает лёгкая лихорадка.

— Кажется, уже чувствую, — говорит Мэри. — Может, воображение, но…

— Не воображение, — говорит Джордж. — Я тоже чувствую.

— Вести сможете? — спрашивает Джек. — Надо уйти как можно дальше от тоннеля до темноты.

— И до того, как начнётся дождь и нас затопит, — говорит Мэри.

Ларри указывает вперёд.

— Мили через три снова лес, и место там выше.

— Доберёмся туда и закончим на сегодня, — говорит Джек.

— Отлично, — говорит Джордж. — Мне паршиво.

Маленькая колонна только успевает войти под деревья, когда обрушивается буря с почти ураганным ветром. Сначала идёт град, колотит по грузовикам и неприкрытому оружию на двух боевых машинах, превращает дорогу в белую.

Деревья почти не защищают, даже когда град сменяется дождём. Ларри включает фары и ползёт едва быстрее шага. Впереди раздаётся треск — что-то большое ломается и падает. Несмотря на деревья с обеих сторон и сравнительно ровную местность, на дороге уже несколько дюймов воды. Джек надеялся найти хоть какое-нибудь укрытие, но его нет, а продолжать путь в таких условиях — прямой путь к катастрофе. Он дважды сигналит. Все останавливаются.

Джек проходит вдоль колонны и велит заглушить двигатели, чтобы экономить топливо. Почти сразу промокает до нитки, но ему всё равно. Холодный дождь приятно охлаждает укусы. И всё тело: у Джека жар. По скромной оценке, его укусили — или ужалили — не меньше двух десятков раз. Возможно, ближе к пятидесяти.

Вернувшись в кабину, он находит сотню или больше паучьих трупов на приборной панели, полу и сиденье. Несколько ещё дёргаются. Джек снимает мокрую рубаху, собирает ею мертвецов и выбрасывает наружу, под дождь. Остальные делают примерно то же. Мэри открывает дверь «Лазаро». Ричард выпрыгивает и тут же начинает кататься в воде, текущей по дороге, топя последних пауков, забившихся в шерсть. Джек до такого не доходит, но, проведя руками по волосам, вытряхивает ещё два чёрных трупика.

Всё потому, что стояла эта чёртова жара, — думает он. Будь прохладно, окна были бы закрыты.

Ему приходит в голову, какое мерзкое маленькое слово — если.

К тому времени, когда дождь немного ослабевает, уже вечер. Продолжать бессмысленно. Джек всё равно не способен. Разве что кто-нибудь приставит пистолет к голове. Иначе — нет. Вся левая половина лица распухла, глаз превратился в пиратскую щёлочку. Остальные, наверное, чувствуют себя не лучше. Хуже всех досталось Джорджу: выглядит так, будто выдержал десять раундов с Мухаммедом Али.

У всех жар. Джек не думает, что у него особенно высокий, но пазухи пульсируют, голова слегка болит. Мозги будто гудят, мысли с трудом складываются. В каком-то смысле ощущение почти приятное — как в детстве остаться дома вместо школы, завернуться в одеяло на диване в гостиной, пить холодный сок и смотреть телевизионные викторины.

Словно мысль о соке его вызвала, появляется Райалл. Волосы от дождя прилипли к черепу, лицо всё в шишках, припухлостях и синяках. Он стучит в окно и поднимает чашку.

— Яблочный сок. Наверное, из яблок Срединного мира, но ничего. Если горло болит — у меня болит — поможет.

Джек берёт чашку.

— Забираю обратно всё плохое, что говорил о тебе, Рай. Остальным досталось?

— Ясное дело. Всем поровну. Только больше не проси. Я приберёг его на чёрный день — и вот он, дождливее некуда.

Джек пьёт. Сок холодный. Великолепный. Рай спрашивает, как он.

— Жар есть, но отёк уже начинает спадать. Всё думаю о тех коробках, о матери и карусельной лошади по имени Серебряная Леди. Понятия не имею почему.

— Я в детстве катался на карусели на Кони-Айленде. Всегда на Умнике Чарльзе. Если его занимал другой пацан, я предлагал ему деньги. Если не соглашался — сталкивал.

— Какой замечательный мальчик.

— Если девчонка — ехал рядом. Защищал от придурков.

— От таких, как ты?

— Да, таких, как я, здоровяк.

Рай отступает и на мгновение покачивается.

— Ты в порядке?

— Да. Просто голова слегка кружится. Жар разбрасывает мысли. Как у тебя с той карусельной лошадкой.

Джек не думает, что его зацикленность на Серебряной Леди объясняется только жаром, но молчит.

— Ларри как мог накрыл оружие, — говорит Рай. — Наверное, всё будет в порядке. Надеюсь. А коробки?

— Мэри поливает свою. Мне почти не надо: крыша располосована, там и без того всё мокро. Хочу кое-что показать.

Они шлёпают по воде к задней части «Колдуна». Джек раскрывает пологи и показывает Раю, как раздулся ящик Палле Доусона. Теперь это уже очень заметно.

— О господи. Надо открыть, Джеки-бой. Иначе ящик просто лопнет.

— Может, позже.

Джек не хочет раскрывать его и показывать Ящик Судного дня при Рае. Интуиция настойчиво подсказывает: Райаллу Коннорсу лучше не видеть, во что тот превратился.

— Что на ужин?

Рай смеётся.

— Я тащу ему сок через дождь, а он спрашивает про ням-ням. Может, ещё подать на серебряном блюде соте из крылышек колибри?

— Я просто…

— Да дразню я тебя, Джек. Есть крекеры с какой-то пастой, похожей на арахисовое масло. И по одному яйцу вкрутую. Может, вечером или завтра сможем разжечь огонь. Тогда у меня есть свинина и консервированная фасоль. А потом будем жить тем, чем земля богата.

Он смотрит на капающие деревья.

— Только здесь она богатством не блещет.

Когда дождь слабеет до мороси, Джек просит Мэри ненадолго выйти из «Лазаро» для палавера. Она одна; Элис сидит у Рая и ест подобие арахисового масла на чёрствых крекерах. Джордж у Ларри — вероятно, занят тем же.

— Из-за ящиков Палле, верно? — спрашивает Мэри.

— Да. Думаю, надо открыть их, пока не разорвало.

— Наверное. Защёлки всё равно не выдержат. Но, Джек? Мне совсем не хочется видеть, что внутри.

— Хуже пауков вряд ли.

— Может быть хуже.

Нарочито растягивая слова ковбойским говором, он говорит:

— Держись, мисс. Не так всё стра-а-ашно.

— Что что?

— Из фильма моей матери — «Последний поезд в Хэнгтаун». Отец постоянно это повторял. Маму сводило с ума.

— Понимаю почему.

Они раскрывают кузов «Лазаро». Большую часть пространства занимают припасы, но вокруг ящика с DB № 1 оставили свободное место. Раздутые стенки теперь видны отчётливо, сыромятная защёлка вытянулась вверх. Гудение громкое… только это вообще не гудение. И никогда им не было.

— Это голоса, — говорит Мэри. — Один голос.

Джек пытается обратить всё в шутку.

— Может, Пей рассказывает: заходят как-то священник и раввин в бар…

— Не Пей.

— Тогда кто?

— Не смейся. Дэвид Хартман. Он вёл Good Morning America в тот день, когда я крупно опозорилась. Я была пьяная…

— Знаю. Пей рассказывал. Кто такой Дэвид Хартман?

— Он меня интервьюировал. В апреле семьдесят шестого. А твой что говорит?

— Торопиться, потому что мама умирает.

— Она умерла?

— Не тогда. Я… я…

— Что? Что, Джек?

— В тот раз я… спас её. Кажется. В памяти всё расплывается.

— От чего спас?

— От рака. От пневмонии. Может, от обоих.

— От пневмонии человека ещё можно спасти, но не от рака. Она умерла от него?

— Да, но не тогда.

Он пытается засмеяться, но выходит плохо.

— Мне гораздо больше нравились эти коробки, когда они просто гудели.

— Мне они больше нравились в той дыре под землёй.

— Истинно говоришь.

— Если оно пытается промывать мне мозги, сводить с ума воспоминанием о том, как я опозорилась на всю страну, получается не очень. Я давно с этим примирилась. Дела. Остался какой-то стыд, но кроме него…

Она пожимает плечами.

— Это просто… немного раздражает. Жар усилился.

Джек согласен. Монотонный голос — или голоса — похож на рычание собаки, которая на самом деле не собирается кусать.

— Может стать хуже. Сильнее.

Мэри назидательно поднимает палец.

— «Довольно для каждого дня своей заботы». Евангелие от Матфея.

Она улыбается его удивлению.

— Я не всегда была уличной ясновидящей, Джек. Выросла с матерью, которая таскала с собой Библию и сыпала цитатами. У всех есть прошлое, знаешь ли.

— Да.

Он снова думает о собственной матери. Пустой отель. Холодный пустой отель. Настоящее воспоминание? Ощущается настоящим. Холод был до Серебряной Леди или после? Джек не знает, и от одной попытки вспомнить жар будто усиливается.

Он открывает ящик Мэри. Раздаётся фу-у-ух, наружу вырывается зловонный воздух — запах разлагающегося трупа заставляет обоих отшатнуться и закрыть лица. Коробка внутри больше не коробка. Серая масса напоминает Джеку фильм, который они с Ричардом смотрели во время ночёвки, не ложась ради передачи «Страшные истории» с Дракулой на KCOP. Картина была уморительно глупой даже для двух десятилетних мальчишек. Они хохотали до слёз.

Сейчас Джек не смеётся.

— О господи, какая мерзость, — почти стонет Мэри. — Что это?

— «Капля».

— Что?

— Ничего. Забудь.

— Оно пульсирует.

— Оно живое! — говорит Джек своим лучшим голосом Бориса Карлоффа — не особенно удачным. — Хо-озяин, оно живое!

— Не смешно, Джек.

Он идёт к задней части «Колдуна», оставив Мэри с брезгливым восхищением смотреть на то, что когда-то было коробкой, а теперь стало чем-то другим. Открывает свой ящик — наружу выходит такая же зловонная порция газа. Смотрит на серую массу и возвращается к Мэри.

— Оставь крышку открытой. Палле сделал ящики слишком плотно. Если не открыть, эта штука просто их разорвёт.

В голове звучит: Джеки, торопись, Слоут отключил отопление, я умираю, большая «П» встретилась с большим «Р», и они выжимают из меня жизнь. Те крохи жизни, что остались.

Мать в холодном отеле. Нет, холодных отелей было два. Она находилась в одном. Он — Джеки — в другом. Двойники. Эхо. Её отель — Alhambra Inn and Gardens на крохотном клочке побережья Нью-Гэмпшира… и второй. Джек с Ричардом почти весь путь проделали на электрическом поезде Моргана Слоута, но куда? Какой отель? Всё туманно. Почему он не помнит? Неудивительно, что остальные страницы книжки Софи пусты. Джек помнит, за чем пришёл, но не помнит, как это получил. А это важно. Он не знает почему, но важно.

Голос из коробки не особенно убедителен. Вообще не убедителен. На мать не похож — скорее на раздражающую рекламу страховки перед продолжением подкаста о реальных преступлениях.

Оно пытается привлечь моё внимание, — думает Джек.

— А если оно выберется? — удивительно спокойно спрашивает Мэри.

— Думаешь, сможет?

— Мне сейчас вообще не смешно, Джек. Чему ты улыбаешься?

Он улыбается давнему ночному фильму на KCOP. Они с Ричардом смотрели его внизу, в комнате отдыха у Слоутов, сидя в спальных мешках. Даже титры были смешными: бодрые голоса пели о том, как капля ползёт, прыгает, скользит, катится… может даже напроситься попутчиком.

— Старые воспоминания. Списывай на жар. Не думаю, что оно может выбраться. Во всяком случае, пока.

— Если это должно успокаивать — не получилось. Интуиция?

— Да. А у тебя? Психические вспышки?

— Одна.

— Поделишься?

— Дэвид Хартман отвратителен. Всё спрашивал, что эта Дюссо ему дала: «У меня прямо в кармане, Мэри, разве вы не видите? Разве не…»

— Отпусти.

Мэри слабо улыбается.

— Думала, уже отпустила. Проклятая капля всё вернула. Пойду под крышу и попробую высохнуть. Мне нехорошо.

— Хуже?

— Нет, но эти паучьи укусы пульсируют просто ужасно, а простужаться не хочу. У меня и так температура скачет.

— Тогда поймай её, пока не ускакала.

Она начинает идти к «Лазаро», потом оборачивается, указывает на него. На распухшем лице появляется улыбка.

— Я заметила, что ты сейчас сделал.

Джек возвращается в «Колдун» и съедает ещё несколько крекеров с подобием арахисового масла. В кабине голос из Ящика Судного дня приглушён до слабого гула. Дождевые струйки зигзагами бегут по лобовому стеклу — смотреть на них почти гипнотически, как на игру «Плинко». Царапины и укусы на лице болят. Отсутствующий палец — тоже. Похоже, всё, что он читал об ампутированных частях тела, правда: кажется, будто палец всё ещё на месте. Жар почти утешает, потому что Джек знает — он пройдёт. Как пройдёт и дождь.

У него бывают и предчувствия насчёт погоды. Не всегда верные, но обычно телевизионный синоптик не нужен, чтобы решить — брать солнцезащитный крем или резиновые сапоги. Сидя в кабине «Колдуна» и наблюдая, как капли гоняются друг за другом по стеклу, Джек уверен: завтра рассвет будет ясным, день — жарким. Доберутся ли они до места, где дорога от «Эрроухеда» выходит к объекту Древних? Скорее всего, нет. Ещё один день и ночь в этих лесах, потом — к Глотке. И всё будет хорошо. Неважно, что ощущается ка-шум. Они пробьются через испытания, и всё будет хорошо. Капли в Ящиках Судного дня не выползут, не поскачут и не заскользят по полу, и всё на свете будет хорошо.

Джек проваливается в сон. Ему снится, что они с Ричардом Слоутом в пижамах смотрят «Каплю», едят Triscuit с Cheez Whiz. Ричарда ещё не отправили в школу Тэйер, Джек всё ещё учится в Hollywood Day School, взрослая жизнь — лишь дорога впереди, скрытая туманом. Они смеются, когда капля наползает на вопящих подростков в кинотеатре…

Во сне у всех подростков рыжие волосы, и это резко выдёргивает Джека из сна. За водительским окном на него смотрит лицо. Он хватается за докерскую хватку, и отсутствующий палец отвечает новым ударом боли, прежде чем Джек понимает: это Элис. Отёки на щеках, лбу и носу уже начали спадать. Он опускает стекло.

— Что? Что-то случилось?

— Да, Джек.

Голос у неё достаточно спокойный, но глаза широко раскрыты и полны горя.

— Джордж. Кажется, он умирает.

Назад: ГЛАВА 29

Дальше: ГЛАВА 31