ГЛАВА 16

Джек настолько поразил жителей Меджиса, что они собрались у аккуратного домика Мейв Куиллер и ахнули при виде пистолета в докерской хватке. Но, когда шериф ведёт его к неведомой цели, следом отправляются лишь несколько самых упорных. На окраине отстают все, кроме одного — мужчины в вельветовом пиджаке. Его зовут Джо Харди. Джек думает рассказать ему, что в мире, откуда он пришёл, есть популярная серия детективных книг для подростков о Джо Харди и его брате Фрэнке.

Джеку лучше, но через четыре-пять колёс ходьбы ноги начинают болеть, а кашель возвращается. Джо Харди говорит:

— Отдай мне рюкзак, сэй.

Джек отдаёт. С удовольствием. Джо Харди закидывает его за плечи так, будто тот набит перьями, а не едой.

— Куда вы меня ведёте, Моз?

— Почти пришли. Сразу за следующим холмом.

— Большая дорога, — говорит Джо Харди. — Вернее, то, что от неё осталось.

Они взбираются на гребень. По другую сторону Джек видит остатки широкой мощёной дороги, плавно уходящей к туманному юго-востоку — примерно туда, куда ему нужно. Сквозь растрескавшиеся плиты пробиваются сорняки: золотарник, тимофеевка, птичья ягода. У подножия холма стоят несколько зданий из гофрированного металла, похожих на самолётные ангары из старого военного фильма. Крыши большинства провалились — возможно, под тяжестью снега. В Дези снег почти не выпадает, но здесь, на севере Спуска, он ненадолго ложится. На твелву или около того.

У начала Большой дороги в канаве набок завалился трамвай. Стёкла разбиты. Подойдя ближе, Джек читает название на борту: Judith. Над ним размазанными угольными буквами выведено COCSUKKA. Кабель, некогда питавший трамвай, лежит среди развалин дороги, словно мёртвая чёрная змея. Первым делом Джек думает, что это натворили рыжие, уходя из города. Но из колёсных арок трамвая растут сорняки. Вандализм старый.

— Не думаю, что Джуди мне сильно поможет, — говорит Джек.

— А ты погоди, — отвечает шериф Моз. — Может статься, кое-что внутри того здания поможет.

Один из немногих металлических ангаров выглядит целым. Дверь проржавела, но, когда Моз налегает на неё плечом, открывается с громким скрипом. Наружу вырывается целая колония крупных летучих мышей. Джеку их писк странным образом слышится как слова: назад, зад и жги. Он удивлённо смеётся и смотрит на Джо.

— Старики говорят, билли-бамблеры научили летучих мышей говорить, — отвечает Джо. — Для развлечения. Билли любят пошутить. Давным-давно.

— Веришь?

Джо пожимает плечами.

— В те времена была магия.

— Магия есть и сейчас, — говорит Джек, и никогда ещё не говорил ничего более истинного. Он сам живое доказательство.

Джек снова думает о словах Мейв: мужчина, который не мужчина, знает ответ на его вопросы. А вопросов у Джека немало. Хотелось бы получить хотя бы один ответ, который не окажется загадкой, завёрнутой в тайну.

Моз щёлкает выключателем слева от двери, и несколько подвесных светильников заливают помещение бледным светом.

— Когда я был мальчишкой, работало больше этих искросветов, — говорит Моз. — Скоро погаснут все.

— Мир сдвинулся дальше, — говорит Джо Харди и трижды постукивает по середине лба.

В центре помещения рядами стоят несколько картомобилей.

Одни напоминают американские фургоны доставки; другие — высокобортные повозки, в кузовах некоторых сгнили мешки неизвестно с чем.

Джо Харди оглядывается, разинув рот.

— Что-нибудь из этого работает? — спрашивает Джек.

— Сейчас узнаем, — отвечает Моз.

Он подходит к каждой машине и щёлкает выключателем питания. На одной вдоль приборной панели загорается ряд мерцающих огоньков, но через несколько секунд они тухнут. Моз смотрит на Джека со смесью смущения и досады.

— Я был уверен, хоть одна ещё поедет. Потому и привёл тебя сюда. Картомобиль мог бы довезти до Хемфилла, а там, может, найдётся рабочий трамвай. Большая дорога делает длинную дугу. — Он пальцем рисует букву C. — Если тебе нужен Пернил, эта дорога доведёт. Сначала Хемфилл, потом Кингстаун, потом Переправа Старка, а в конце Пернил. Похоже, идти придётся пешком… если только ты не можешь просто появиться там, как появился у статуи тета Роланда.

Попробовать можно, но рисковать я не стану. Боюсь, окажусь на той просевшей равнине, меня потащит через каменные развалины Башни Дьявола, а потом в Глотку. Или снова в больнице — разбираться с Хэндлером.

— Не рискну, — говорит он, а потом замечает что-то в углу. — А это там что?

Там стоит нечто вроде трёхколёсного скутера с проволочной корзиной спереди. Он выкрашен в тёмно-коричневый — видимо, любимый цвет военной техники во всех мирах. Руль весь в паутине.

— Тебе от него пользы не будет, — говорит шериф Моз. — Мёртв, как Мейв. Да покоится она спокойно.

Джек не уверен. Знает лишь одно: когда увидел скутер в затенённом углу, какая-то внутренняя стрелка ожила и метнулась до упора.

Не паучье чутьё Питера Паркера, а талисманное чутьё Джека Сойера.

Он садится на узкое водительское сиденье и щёлкает выключателем с надписью IGNIS.

Загорается зелёный огонёк. Под ним, в маленьком стеклянном окошке, появляется число 91. Джек подзывает Моза и Джо и показывает.

— Это заряд батареи? Девяносто один процент? — Процент выходит по-английски.

Моз пожимает плечами.

Джо Харди говорит:

— Если поедешь на трёхколёсном джизадо по этой разбитой дороге, сам напрашиваешься на кувырок и расколотую голову.

— Никогда в жизни, — отвечает Джек, куда храбрее, чем себя чувствует.

Рядом с IGNIS есть ползунок. Джек толкает его. Скутер рвётся вперёд и с гулким звоном врезается в металлическую стену. Джек перелетает через руль, ударяется плечом о стену и валится на пыльный пол.

Он видит склонившихся Моза и Джо и начинает смеяться.

А что ещё остаётся? Похоже, ничего, потому что они присоединяются.

Они выкатывают скутер наружу и подводят к Большой дороге. Он на удивление тяжёлый. Джек предполагает: почти весь вес приходится на батарею… именно поэтому скутер работает, а картомобили — нет.

— Ты и правда собираешься на нём ехать? — спрашивает Моз. Это скорее выражение сомнения, чем вопрос.

— Да. — Джек кладёт рюкзак в проволочную корзину спереди. — Мне нужно в Пернил. Там есть знакомая.

Мэри, строго говоря, не подруга, а порядочная заноза, но Джек понимает: она часть его тета. Если ещё жива. А ему кажется, что, будь она мертва, он бы знал.

— Потом в Дези? — Моз произносит название как Деззи, а не Дез-ай.

— Да.

— Зачем, если твоё дело — Разлом?

— Моё дело — ещё и эти бесчинствующие рыжие динхсы. Они и Глотка переплетены.

— Там волки, — говорит Моз, обводя рукой склон и многие колёса за ним: не приятную зелень настоящего Спуска, а камни, щебень и сорняки. — Настоящие волки, те, что бегают на четырёх лапах, а не те, что стерегут стада.

— И полулюди, говорят, — добавляет Джо.

— Медленные Мутанты?

— Муты, айе.

— Если решил ехать, — говорит шериф Моз, — лучше отправляться сейчас. До Хемфилла всё открытая местность, а к темноте тебе нужно оказаться под крышей — в доме, понимаешь?

— Могут быть вомпи, — говорит Джо. — Так слышал.

Вомпи, вимпи, вампиры. Ущелье, Глотка, Разлом. У беды много имён.

— Попытаюсь связаться с Фрилом Гинли, — говорит Моз. — В Хемфилле его зовут Мэром. Если он там, пустит тебя на ночь. То есть если рыжие Хемфилл не тронули. Может, и не тронули. Это всего лишь деревня.

— Вы собираетесь позвонить этому Гинли по телефону? — спрашивает Джек. Посёлок Дези считает себя современным и прогрессивным, но телефоны там хоть и есть, ни один не работает.

— Не-а, телефонные линии в сторону Хемфилла не работают.

— Из-за рыжих?

Моз качает головой.

— Они упали задолго до того, как этих хулиганов вообще придумали. Разошлись на Утёсах — увидишь, Утёсы не пропустишь, — и никто не ездил соединять обратно. Попробую передать Мэру сообщение по гелио. Если хулиганы не посбивали все. — Он показывает на одну установку, всё ещё стоящую на высоком столбе и сверкающую на солнце. — Может, им надоело ломать гелио, когда вокруг столько другого, что можно разрушить.

Джек включает IGNIS, перекидывает ногу через сиденье скутера и берётся за руль. Недоверчиво смотрит на развалины так называемой Большой дороги, затем на шерифа Моза и Джо.

— Спасибо вам обоим.

Моз кивает.

— Доброй дороги.

Джо Харди опускается на одно колено и наконец произносит:

— Приветствую тебя, стрелок.

— Не называй меня так, — говорит Джек. Он вспоминает редакционную статью в Los Angeles Times, где нескольких патрульных полицейского управления Лос-Анджелеса назвали «стрелками с зудящими пальцами» после того, как полицейские застрелили одиннадцатилетнего мальчика. Как обычно, редакция забыла упомянуть шестерых копов, которых в том же году застрелили, сбили машинами или убили при попытке спасти мирных граждан.

Харди лишь косо улыбается — довольно хитро — и большим пальцем показывает на полуавтомат в докерской хватке. С оружием, висящим прямо под рукой, спорить, пожалуй, бессмысленно.

— Держитесь, ребята, — говорит Джек и лишь по хмурому лицу шерифа Моза понимает, что сказал по-английски. — То есть берегите себя. И высматривайте рыжих отморозков. Они могут решить пройтись обратно через ваши места. Бережёного Бог бережёт.

Моз кивает.

— Хорошая поговорка.

Джек на самом деле не верит, что рыжие вернутся. Вдоль изгиба Чистого моря хватает мирных поселений, и Дези среди них. Жирные цели, только и ждущие, когда их разграбят хорошо вооружённые гунны Срединного мира. А Глотка тем временем продолжит расти. Разлом — последнее убежище Алого Короля, — сказала Мейв. Он всё ещё намерен уничтожить Срединный мир, как было уничтожено его физическое тело. Если не сможет править, принесёт Дискордию и станет править ею.

— Ладно, парни. Увидимся дальше по пыльной дороге. — Джек хочет пошутить, но слова неожиданно обретают вес.

Он поправляет рюкзак, куда для сохранности положил книжку Софи. Осторожнее, чем в первый раз, двигает ползунок скутера, но всё равно едва не слетает назад, когда машина прыгает вперёд. На дороге полно выбоин и вздыбленных морозом плит — каждая способна сломать шею, — поэтому Джек едет по Большой дороге, глядя вперёд, а не назад.

Но они прикладывают пальцы ко лбу и машут.

Он знает это и рискует на мгновение отпустить одну рукоять, чтобы помахать в ответ.

К полудню Джек уже мечтает о новой порции снадобья Мейв Куиллер. Спина болит, шея горит ледяным огнём, мышцы бёдер дрожат от усталости. Он отдал бы почти всё за удобное водительское кресло миссис Тэлбот — с шутками или без.

Джек лавирует между выбоинами и кусками разбитого покрытия, а через промоины, которые нельзя объехать, перетаскивает скутер вручную.

Ненадолго останавливается поесть попкинов и выпить Nozz-A-La из рюкзака шерифа Моза, но задерживаться не решается.

Вимпи, скорее всего, нет — шахт, где они могли бы прятаться от солнца, здесь не видно, — зато волки на четырёх лапах и полулюди, они же Медленные Мутанты? Те представляются ему вполне реальной угрозой, а боеприпасы хотелось бы беречь как можно дольше.

Если патроны вообще выстрелят, — думает он и съезжает к краю дороги. Не из-за транспорта — просто покрытие там ровнее.

Жалко тратить патрон, но лучше выяснить сейчас, чем потом, когда Glock понадобится всерьёз. Джек направляет пистолет в пустошь, отворачивается, защищая глаза на случай взрыва, и нажимает на спуск.

Раздаётся приятный хлопок, и с равнины возвращается эхо.

Отлично. Всё работает. Осталось шестнадцать.

До трёх часов всё идёт хорошо, а потом внимание Джека рассеивается. Он замечает огромную птицу, парящую в восходящих потоках, и думает: Эта плунджа размером с птеродактиля. Надеюсь, не решит спикировать на м…

Мысль обрывается, когда скутер влетает в трёхфутовую трещину в покрытии. Второй раз за день Джек перелетает через руль. Выставляет руки, смягчая падение, но всё равно здорово прикладывается головой. Мир колеблется и становится тенью самого себя. В голове у него как следует прозвонило, и, отползая к краю Большой дороги с упавшими на лицо волосами, Джек вспоминает слова Харди: Поедешь на этом джизадо по разбитой дороге — сам напрашиваешься на кувырок и расколотую голову.

— Вот я её и расколол, Джо, — говорит Джек. Собственный голос доносится словно издалека. Будь Джо Харди здесь, наверняка ответил бы: Я же говорил.

Джек садится. Слышится шелест, словно парусина на сильном ветру. На него падает тень, затем приходит мерзкий запах — как в обезьяннике Бруклинского зоопарка. Доисторическая птица, из-за которой он разбился, приземлилась ярдах в пятнадцати-двадцати. Она смотрит на Джека яркими глазами — то ли с любопытством, то ли с голодом. Плунджа, но размером с один из неработающих картомобилей в ангаре Меджиса. Жёлтые когти — каждый с голову Джека — вцепились во вздыбленные куски дороги. Птица раскрывает клюв и произносит:

— Гра-а-а-ххх.

Из пасти несёт ужасно.

— Сам гра-а-а-ххх, — отвечает Джек. Подбирает кусок дорожного покрытия и бросает в переросшую плунджу, надеясь, что она не нападёт и не заставит потратить патрон.

Вместо атаки птица взмывает в воздух, хлопая перепончатыми крыльями и окатывая Джека такой вонью, что его выворачивает всухую.

Он стирает кровь со лба и, шатаясь, поднимается.

Отлично спасаешь мир, Джек. Просто превосходно.

Джек рвёт пучки придорожной травы и прилепляет к рассечённой коже головы, словно припарку, надеясь, что растение не ядовитое; отравиться было бы идеальным завершением идеального дня.

Он вытаскивает скутер из трещины обратно на дорогу, надеясь вопреки всему… но дело безнадёжно. Руль вывернут до упора, и, хотя батарея ещё работает и сообщает о семидесяти семи процентах заряда, обе шины разодраны и спущены. Жестяной голос робота заявляет, что требуется техническое обслуживание.

— Вот уж правда, — говорит Джек и позволяет скутеру рухнуть набок, как мёртвому пони. Вот он стоит с обещанной расколотой головой, лоскут кровавой травы торчит на макушке странной шапочкой, а сквозь рубашку просачивается холодная влага. Джек снимает рюкзак, заглядывает внутрь и видит: одна из оставшихся бутылок Nozz-A-La разбилась. Она пропитала всю остальную еду.

— Ну замечательно. Просто замечательно.

Книжка Софи отсырела, но почти не пострадала: Джек завернул её в полотенце из уборной Мейв. Осмотрев, он убирает её обратно в карман. То, что можно спасти, — попкины, крекеры, кусок солёного мяса — раскладывает на траве сушиться. Похоже, ночевать всё-таки придётся под открытым небом.

Как выясняется, не придётся.

Раны на голове сильно кровоточат. Джек много раз видел это за годы полицейской службы, а теперь испытал на себе. К тому времени, как он выстилает рюкзак сухой травой и снова укладывает поклажу, рубашка уборщика, в которой он ушёл из Тейлор-Сити, задубела и провоняла доброй пинтой крови. Но есть и хорошая сторона: рана на голове наконец перестала сочиться. Джек поднимается и идёт дальше — сперва с лёгким головокружением и не вполне по прямой. Трёхколёсный скутер оставлять не жалко. Это была смертельная ловушка, только и ждавшая, когда захлопнуться; повезло, что он не сломал шею. Огромная птица, из-за которой всё случилось, кружит над головой — возможно, надеется, что хюм внизу упадёт замертво и станет лёгкой добычей.

Над дорогой крест-накрест тянутся провода. Самые толстые, вероятно, питали трамваи вроде Judith и Winola, остальные — искросветы и «телефо». Они натянуты между столбами, часть которых повалилась. По обе стороны дороги начинают подниматься скальные выходы — те самые Утёсы, о которых говорил шериф Моз. Большая плунджа опускается на один из них и не сводит глаз с Джека. Ещё никогда он не чувствовал себя таким измученным и подавленным.

Никогда? А как же время у Смоки Апдайка?

— Я у него не работал, — хрипит Джек. Жажда мучительная. — Я был у него в рабстве.

Конечно, пуля Ванды Киндерлинг была кошмаром, а потерять Софи — ещё хуже. И всё же дни в Баре Апдайка (Джек! Выкати мне бочонок!) были ужасны по-своему, неповторимо. Тогда он был сбежавшим из дома ребёнком и ещё почти не знал, каково это — когда взрослые издеваются над тобой. Каково быть одному. Каково быть предоставленным самому себе.

Джек тяжело взбирается на крутой подъём, когда плунджа снимается со скалы и начинает описывать над ним всё более тесные круги. Он замечает покрытый ржавчиной знак, на котором, возможно, написано HEMPHILL. Это вселяет некоторую надежду — если, конечно, до Хемфилла не осталось ещё сорок колёс. Джек смотрит под ноги, не желая завершить этот великолепный день вывихнутой лодыжкой, когда птица издаёт торжествующий крик и попадает помётом точно ему в макушку.

— Чудесно, — говорит он, стирая смесь тёплого гуано и запёкшейся крови. — Ну разве не… просто… чудесно. А теперь иди к папочке.

Он выхватывает Glock и целится в птицу. Та издаёт ещё один хриплый крик и уходит в сторону прежде, чем Джек успевает нажать на спуск. Будто поняла, что собирается сделать наземный хюм. Может, и поняла.

Джек возвращает пистолет в докерскую хватку и плетётся дальше. До заката ещё несколько часов, но Утёсы по обе стороны заслоняют солнце и большую часть неба, отчего разбитая дорога особенно мрачна.

Salaire. De la peur.

Заработок бедняков? Разве это значит именно так?

Мать смеётся над ним и называет глупым мальчиком. Сзади к ней присоединяется Софи.

Джек понятия не имеет, насколько далеко впереди Хемфилл, но знает, что Пернил ещё дальше. А к тому времени, как он вернётся в Дези, армия рыжих уже придёт и уйдёт, натворив одному Богу известно сколько бед. Что они сделают с Янгбладом, Джеку почти безразлично, но в приморском городке полно людей, которые ему дороги: рыбаки и плотники, ездоки Спуска, чудаковатый городской глашатай Хеш Мартен, учитель Рэтклифф, пухлая добродушная Петрелла Конноу, хозяйка Caiden’s Candies, продающая зелёных шоколадных человечков, которых Пей и Мэри называли ET. Мысль о Пее заставляет вспомнить Джорджа Элджина и Ларри Магрудера, он же Прядильщик. Джек их не любит, но судьбы Пейтона не пожелал бы и им. Даже мысль о том, что безумная универсальная служанка БК Баззи-Дастер попадёт к рыжим, ему неприятна. А вот Айдена Хестина — лысого, похожего на Харлана Кобена, — они могут забрать.

Киннестон и Спекхоффер могут возглавлять убийц; а могут уже вернуться к Глотке, возможно даже на американскую сторону. От мысли, сколько бед они способны натворить там, Джека пробирает холод. Казалось бы, возвращаться в Небраску глупо, когда их ищет каждый коп Среднего Запада, но сумасшедшие поступают по-сумасшедшему.

Джек переваливает гребень и успевает спуститься до середины склона. Он глядит под ноги и думает обо всех людях, которых успел узнать и полюбить в Дези, — людях, ставших ему родными, — когда замечает в полумиле впереди большой жёлтый автобус. Перед ним, словно на троне, в красном мягком кресле сидит самый огромный человек, какого Джек видел в жизни, — фунтов шестьсот, не меньше. Увидев, что Джек смотрит, он поднимает ладонь и медленно, по-королевски, машет из стороны в сторону. На нём громадная синяя майка, и складки плоти колышутся в такт руке.

Из автобуса выходят несколько молодых мужчин и окружают своего вождя, когда тот поднимается. Они стоят настороже, готовые поймать, если упадёт. Он не падает, хотя раскачивается, разведя руки, пока не ловит равновесие. Движение странно изящное и напоминает Джеку танцующих слонов из «Фантазии». На толстяке просторная мантия, вокруг живота — целый акр красного кушака. На колено он опуститься не может, поэтому, когда Джек подходит, просто прикладывает кулак ко лбу.

— Приветствую тебя, человек из Внешнего мира. Я Фрил Гинли. Люди зовут меня Мэром.

Голос приятный баритон.

— Я буду называть вас как угодно, если получу что-нибудь выпить и смогу усадить зад в тот автобус. Он работает?

— Ну, магией сюда не прилетел. Мы выехали тебе навстречу. Верно, ребята?

«Ребята», выглядящие лет на двадцать с небольшим, согласно бормочут. На Джека они смотрят широко раскрытыми глазами.

— Дестри сказал, что ты придёшь, и вот ты здесь, — говорит Гинли. — Только в сообщении не было, что выглядеть будешь словно сбежал с бойни.

— Попал в аварию.

Один из людей Гинли протягивает Джеку керамический кувшин. Джек запрокидывает его и выпивает столько холодной воды, что в лоб будто вгоняют шип.

— Спасибо-сэй.

— Да будет тебе на пользу, — отвечает молодой мужчина.

Утолив жажду, Джек спрашивает, связался ли Дестри с Мэром по гелио.

— Айе. На Утёсах идёт цепочка гелио. Буйным подросткам туда не добраться. Она тянется на север до Дальнего Дезоя, где начинаются Бесконечные снега. Отойди, сэй, не хочу упасть на тебя, когда буду садиться в Rebecca. Не слишком хорошее было бы приветствие.

Молодые мужчины помогают Мэру Гинли забраться в автобус — задача явно привычная. Один нагибается и упирается ладонями в щёки громадного зада; ещё двое тянут Фрила за руки. Джеку вспоминаются люди, выталкивающие увязший в песке пикап. Гинли обрушивается на двойное сиденье впереди, тяжело дышит, но бодро улыбается. Автобус качается на рессорах.

— Ещё сотня фунтов — и меня придётся затаскивать сюда цепной талью, — говорит Гинли и смеётся.

Один из ребят приносит Мэру блюдо с фруктами и нарезанным мясом. Гинли предлагает Джеку угощаться, угощаться. Тот с радостью соглашается. Фрукт — разновидность яблока из Долин — восхитителен.

Один из людей Гинли протискивается между слоновьими бёдрами Мэра, наклоняется над приборной панелью и говорит:

— Хемфилл, Rebecca.

Автобус сразу начинает двигаться задом между Утёсами, и довольно быстро — миль тридцать в час. В отличие от скутера, ни рывков, ни грохота — только сонное гудение. Джек знает, что часть техники Древних всё ещё работает — трамваи, скутер, аварийные робомашины, — но в Rebecca едешь словно в лимузине. Сиденье напротив Мэра настолько удобное, что хочется плакать.

— Шериф Моз сказал, зачем я здесь?

— Не-а, только что ты придёшь. Он пытался передать ещё, но получился салат. Гелио полезная вещь, но в такие дни, когда солнце то появляется, то исчезает, работает очень медленно, и сообщения путаются.

Автобус разгоняется ещё сильнее, и быстрая езда задним ходом дезориентирует Джека. Не говоря уже о ловкости, с которой автобус объезжает выбоины и промоины, возможно при помощи какого-то радара.

— В земле беда, для этого гелио мне не нужен, — говорит Гинли. — Когда появляется стрелок, всегда приходит беда.

Джек думает возразить, что он не стрелок, но с Glock у левого бока такое отрицание вряд ли прозвучит убедительно.

— В Хемфилле беда есть?

— Не-а, не-а, в моём маленьком городке всё тихо. Да и зачем шайке буйных мальчишек связываться с нами? Мы едва больше деревни, а подростковая болезнь нас миновала. Расскажи, что знаешь, сэй. Если хочешь.

Джек рассказывает о Киннестоне и Спекхоффер, пришельцах. О том, как Глотка создала небольшую армию и как та прошла через Ривен и Пернил.

— В Меджисе они могли натворить больше, но жители дали отпор. Они такого не ожидали.

— Прогнали их? — Гинли опускает кулак на бедро, которое дрожит, словно желе. — Айе, молодцы!

Джеку кажется: если бы маленькая армия Киннестона и Спекхоффер действительно захотела уничтожить Меджис, то уничтожила бы. Он слышит голос матери: Им надо было жарить другую рыбу, Джек-О. Молотить другой овёс.

— Не найдётся у вас картомобиля? Или трамвая до Пернила?

— О, может, мы сумеем устроить кое-что даже получше.

— В Перниле остался один человек из моего тета. Если она ещё жива.

— Значит, дело серьёзное.

— Серьёзное, как сердечный приступ.

— Никогда в жизни не говори такое человеку моего размера! — Мэр хлопает себя по груди и хохочет.

Джек смеётся вместе с ним — несмотря на больные ноги, рассечённую голову и птичий помёт в волосах.

Трёхчетвертная луна покрывает Хемфилл хрупким сказочным золотом. Джек измотан, но не может не очароваться церковным шпилем, небольшой россыпью домов и крошечным центром, состоящим из магазина, трактира и зала городских собраний. В лунном свете Хемфилл похож на вермонтскую деревню с идеально составленной открытки. На окраине стоит гараж, увешанный антеннами и гигантским зеркалом гелио. Перед ним несколько других жёлтых автобусов.

— Некоторые ещё работают, — говорит Мэр Гинли. — Когда-то Хемфилл был депо и ремонтной станцией для самой разной техники. Только поэтому и существовал. За гаражом есть трамваи, но теперь ни один не ходит; тот, что ездил между Пернилом и Меджисом, был последним. В Дези такие ещё есть?

— Два. Один до Пернила, другой до Меджиса. Пернильский назывался Winola.

— У нас три автобуса — Katrina, Ellen и добрая старая Becky! — Он хлопает по подлокотнику двойного кресла. — Остальные перестали работать. А для тебя у нас есть Binny Ding. Знаешь Binny Ding?

— Вы шутите? Ещё как!

— Тогда отлично. Костоправа в Хемфилле нет — наш давно ушёл на поляну, — но есть молодая женщина, которая помогает при родах, переломах и прочих подобных делах. Она вычистит рану на голове, чтобы не загноилась. И будь с ней любезен, Джек из Внешнего мира, потому что она, между прочим, моя дочь.

— Сначала мне надо вымыть волосы, — говорит Джек. — Птица нагадила на голову. Большая.

Гинли смотрит на него, поражённый громом, а затем снова начинает смеяться. Ребята подхватывают. Джек присоединяется.

Rebecca останавливается перед большим домом — не совсем особняком — в нескольких дверях от зала собраний. «Ребята», у некоторых из которых волосы уже тронула седина, помогают Фрилу Гинли выйти из автобуса. Процесс сложнее посадки, но в конце концов Мэр цел и невредим стоит на terra firma. Один из помощников протягивает ему трость, которая вспыхивает фосфоресцирующим зелёным светом, когда Фрил опирается на неё. Джек вздрагивает, услышав голос трости:

— Теперь я служу вам, Мэр!

Толстяк замечает выражение его лица и пожимает плечами.

— Когда я был моложе, эта штука болтала без остановки. Теперь редко говорит что-нибудь кроме того, что ты слышал.

И прежде чем Джек успевает ответить, Мэр неожиданно проворно разворачивается и кричит:

— Дорогие мои! Надеюсь, вы оставили ужин, потому что у нас почётный гость!

На веранде, опоясывающей дом Мэра, стоят две женщины. Старшая — крупная. Младшая, наверняка дочь Мэра, — громадная. Обе в платьях с цветочным узором, а на младшей самая большая шляпа-кувшин, какую Джек видел. Лента на ней время от времени испускает вспышки света.

Женщины спускаются по ступеням, наверняка специально укреплённым, чтобы выдержать совокупный вес таких гигантш. Обе визжат — другого слова не подберёшь: «Папочка! Папочка вернулся!» Мать с дочерью окружают Мэра и в восторге раскачиваются вместе с ним.

Можно подумать, он год отсутствовал, как капитан китобойного судна в старые времена, — думает Джек. Но трудно не радоваться их любви… такой же безмерной, как и они сами. Джек готов поверить, что общий вес участников объятия переваливает за полтонны.

Гинли выглядывает из объятий, седоватые волосы взъерошены, свисающие складки на щеках раскраснелись.

— Джек Сойер, позволь представить мою жену Гвен и дочь Лилит.

Джек опускается на одно колено и трижды стучит пальцами по лбу.

— Долгих дней и приятных ночей вам, женщины Хемфилла и дома Гинли.

— Какой вежливый, — говорит Лилит. Она смотрит на Джека яркими заинтересованными глазами. — И чуточку красивый!

Мама шутливо хлопает дочь по плечу. Затем обе снова валятся друг на друга, хихикая. Даже уставший и разбитый, Джек опять очарован. Ребята Мэра ухмыляются. Здесь царят любовь и товарищество. Джек велит себе не поддаваться — а потом спрашивает: Почему бы и нет?

— Есть мои ребята, — говорит Мэр Фрил Гинли, — а есть мои девочки. Если заставят выбирать, я выбираю девочек!

Это вызывает новый взрыв визга и смеха, а затем ещё одно общее объятие.

Запах свежей еды на столе — не попкинов, размокших в Nozz-A-La, а жареной индейки, картофельного пюре, подливки, зелени и клюквенной заправки — едва не лишает Джека последних сил от голода. Он уже плывёт к накрытому столу, словно загипнотизированный, когда Лилит хватает его за руку.

— Не-а, не-а, наешься досыта, но сначала тебя надо привести в порядок.

Она ведёт его в комнату, явно служащую кабинетом Мэра, приносит табурет из кухни и усаживает. На столе Гинли есть и фонарь, и искросвет на гибкой ножке. Лилит несколько раз щёлкает выключателем, произносит дурное слово, и свет загорается.

— Магия, — говорит Джек.

— Магия, которой осталось недолго, — отвечает она и направляет свет на его голову. Её тень на стене громадна.

— Мне нравится ваша шляпа, — говорит Джек просто ради разговора.

— Моего дедушки. Ношу в память о нём. Ох, какая мерзкая ссадина. И рубашка! О Ган и Ганли! — Она наклоняется близко, грудь прижимается к спине Джека, и шепчет: — Только не говори папочке, что я помянула всуе имя Того, кто оживляет Башню и питает Лучи.

— Никогда в жизни, — говорит Джек.

— Надеюсь, эта рубашка тебе не дорога, потому что своё отслужила. Снимай. Найдём, что надеть.

Он снимает тёмно-зелёную рубашку Dickies и бросает рядом с табуретом. Лилит снова наклоняется и делает нечто неожиданное: легко проводит пальцем по его соску, и тот твердеет. Софи часто делала так же перед любовью.

— Такой гладкий, — шепчет Лилит ему в ухо, и Джек чувствует, как твердеет сам — не по своей воле, просто реагируя на тёплое дыхание. Он выпрямляется. Лилит убирает руку, и когда говорит: «Нужна горячая вода, и, думаю, будет щипать», голос снова деловой.

И задумывается ли Джек о том, каково было бы лечь в постель с женщиной таких размеров? Конечно. Зачем задавать вопрос, ответ на который и так известен?

10.

Лили сказала, что будет щипать, и, хотя действует предельно осторожно, щиплет изрядно. Джек всё равно наслаждается жжением. Меньше всего на свете ему нужен новый приступ болезни.

— Перевяжете, мэм?

Она размышляет, уперев руки в бёдра размером с борта линкора, потом качает головой.

— Лучше пусть дышит, думаю. Порез сам бы зажил, но помёт этих птиц ядовит. Это была плунджа?

— Да. Самая большая, какую я видел.

— Думаю, вычистила всё, но утром промою ещё раз. — Она касается шрама от пули Ванды Киндерлинг. — А этот шрам! Удивительно, что он тебя не убил!

— Почти убил, но знаете, как говорят: «почти» считается только в игре с подковами.

— В какой игре? — Она хмурится.

— Неважно.

Лилит снова касается шрама — не совсем ласка, — и Джек невольно вздрагивает.

— Щекотки боишься, — говорит она и улыбается. Затем снова становится деловой. — Принесу рубашку кого-нибудь из ребят. В папиной ты бы утонул.

11.

Они съедают огромный ужин, словно на День благодарения. Семья Мэра и Джек сидят в столовой, а ребята Мэра — девять человек, некоторые в шляпах-кувшинах, все в шароварах ездоков Спуска — устроились на опоясывающей дом веранде. Смеха много, а о рыжеволосой армии, разгромившей Меджис, никто не говорит. Джек ловит себя на мысли, как мало бедствие в одной части мира значит для тех мест, где всё по-прежнему хорошо: несчастье во многом зависит от близости. Он мог бы сказать им, что бедствие ещё продолжается. Рыжие могут прийти в Хемфилл, а могут и не прийти, но к юго-западу от Меджиса и Пернила Глотка растёт, и её тяга становится сильнее. Джек не знает, действительно ли эта расселина — последнее убежище Алого Короля, давно изгнанного из Тёмной Башни (во всяком случае, так говорят старые предания), но какой смысл портить такой счастливый вечер рассказами о том, с чем эти весёлые доброжелательные люди всё равно ничего не могут поделать?

— Твоя Binny стоит за домом, — говорит Мэр Гинли. — Заряжена, укомплектована и готова в дорогу. Мы здесь немного в стороне — если хотя бы половина того, что ты говоришь, правда, это, наверное, к лучшему, — но Гладстон-Пассвей, наша главная улица, через два колеса снова выходит на Большую дорогу. Когда соберёшься, машина будет ждать.

— Большое спасибо, Мэр.

— Останься ещё на день и ночь, если охота, — говорит Гвен Гинли. — Отдохнёшь — дальше легче будет.

— Останься, ну скажи, что останешься, — добавляет Лилит заискивающим голоском маленькой девочки.

— В другой раз, — отвечает Джек. — Дело не ждёт. Мне надо найти подругу, если она ещё жива.

Мэри скорее ка-май, чем подруга, но она была подругой Пея, а это важно. Кроме того — как сказал бы старый приятель Джека Ричард Слоут — у неё есть навыки.

За ужином Джек отказывается от пива и от золотистого вина, поданного после еды, зато съедает две порции холодного сливочного десерта, который приносит Гвен. После целого дня на ногах они болят, но до гостевой комнаты наверху он добирается без посторонней помощи.

— Мне и спальни, где ваши ребята раскатывают свои постели, было бы достаточно, — говорит Джек жене Мэра.

— Не-а, не-а, никакой общей спальни для супруга Теневой Королевы, — отвечает Гвен.

Она идёт впереди по лестнице, её чрезвычайно огромные ягодицы перекатываются при каждом шаге, и Джеку остаётся лишь надеяться: если у неё случится припадок или сердечный приступ, она упадёт вперёд. Если повалится назад, раздавит его.

— Она не была моей супругой, а я — её супругом. Как говорится в старой детской считалке, мы были мужем и женой, обвенчаны на всю жизнь.

На верхней площадке Гвен оборачивается.

— Я тебя обидела? Если так, прошу прощения.

— Нисколько. Откуда вы знаете о нас с Софи?

— От Лили. Она обо всём узнаёт. Та ещё сплетница, но Фрил ей за это слова поперёк не скажет — она у него свет в окошке. А меня разве слушает? Никогда в жизни! Как появится какая новость, она на неё как плунджа на блестяшку. Обязательно клювом поковыряет, понимаешь?

Джек понимает. Думает, окажись Лили на американской стороне, она только и делала бы, что сидела в Instagram и Bluesky и щёлкала селфи. Может, даже, упаси Ган, стала бы инфлюенсером. В подростковые годы Джек всего этого хлама избежал и ничуть не жалеет.

Комната вполне приятная, хотя искросветы не работают. Гвен приносит фонарь, кувшин воды и полотенце.

— Всё ли у тебя хорошо? — спрашивает она. — Новая рубашка впору?

Джек кивает, почему-то испытывая облегчение оттого, что она не перешла на более торжественные старинные формы обращения. Говорит, что всё просто замечательно.

Она принюхивается.

— Воздух затхлый, да? Этой комнатой давно не пользовались. Она была моего сына. Мы все в семье толстые, сэй Сойер…

— Для вас я просто Джек, мэм.

— Как скажешь, так и будет, а я Гвен, можно Гвенни. Мы все толстые, но мой сын Ульрих был худой, как тень. Хороший мальчик, чудесный мальчик. Ушёл к Волкам. Теперь они его тет. Поначалу возвращался часто… потом редко… а последние несколько Широких Земель — ни разу.

— Мне жаль, — говорит Джек, и это правда.

Гвен не плачет, но выглядит такой печальной.

Она распахивает дверь на балкон. Джеку и не казалось, что в комнате Ульриха Гинли особенно затхло… пока внутрь не врывается свежий воздух и лениво не приподнимает занавески.

— С этого балкона Ульрих любил смотреть по утрам, — говорит она. — Одни горы и леса.

Так далеко на севере возвышенности покрыты лесом.

— Как думаешь, если бы я закрыла ему вид — заложила всё кирпичом, так сказать, — он остался бы дома, а не принял Перемену и не ушёл в пастухи?

Джек думает рассказать ей, что когда-то у него был друг — один из таких пастухов, а сам Джек был стадом. Что Волк был самым лучшим и самым преданным другом в его жизни. Поймёт ли она? Возможно, но уже поздно (по крайней мере, ему так кажется), всё тело ноет, а кожа на голове пульсирует болью.

— Если станет прохладно, закрой дверь, Джек, и голову береги, когда будешь выходить: ты высокий, а ей и так досталось. Нужник в конце коридора, но если захочешь отлить, можешь прямо с балкона. Только Binny внизу не поливай, ладно?

Он сгибает колено и прижимает кулак ко лбу.

— Не-а, не-а, не надо мне салютовать. Спи хорошо.

Она уходит. Джек садится на кровать, чувствует что-то твёрдое под задом и вытаскивает книжку Софи. Голова пульсирует, но он думает: если немного почитать, возможно, удастся заснуть. А на страницах этой книжки Софи всё ещё жива.

12.

Иногда ты будишь меня после кошмаров, Софи. Потому что я бужу тебя стонами и — иногда — криками. Я предлагал спать в другой комнате, а ты сказала: «Никогда в жизни. Я хочу, чтобы моё лицо было первым, что ты увидишь, вернувшись из тех ужасных мест».

Ты — моё убежище, Софи. Всегда и навсегда.

В детстве со мной случались ужасные вещи в мире, который я тогда называл Долинами, но худшее происходило на американской стороне. Некоторые мои кошмары — о Баре Апдайка. Тогда дорога ещё не успела меня закалить. В Оутли я был всего лишь сбежавшим из дома мальчишкой, который так скучал по матери, что ночами плакал, пока не засыпал.

Главная звезда моих оутлийских кошмаров — Смоки Апдайк. Он заставил меня работать и грозился сдать копу по имени Диггер Атвелл, любителю мальчиков. Сидя на пивном бочонке, с узкой бумажной шапочкой, съехавшей на один глаз, Смоки говорил: «Так что не вздумай сбежать, Джек. Пока я с тобой не закончу».

Я сбежал от Смоки и из Бара Апдайка, перескочив в Долины. В Долинах я встретил своего друга Волка, и вот тебе и ирония, и эхо, любовь моя: мы с Волком оказались в месте ничуть не лучше. Оно называлось «Лучезарный дом». Им владел и управлял преподобный Роберт «Санлайт» Гарднер… который оказался сообщником Моргана Слоута. Мы уже тогда жили в эхокамере и даже не знали этого!

Из «Лучезарного дома» я сбежал. Волк — нет. Он там погиб. Это страшные воспоминания, но в каком-то смысле худшими остаются воспоминания о школе Тэйера в Индиане, куда я отправился за своим другом Ричардом Слоутом, которого иногда называл Рациональным Ричардом. Потому что сын Моргана Слоута, хотя сам и был неплохим парнем, отказывался верить в происходящее.

Ты знаешь о тонких местах, Софи, — таких, как каньон Айболт, и о так называемых «говорящих кругах», где нечто вроде временного водоворота истончило границы между мирами. В школе Тэйера случилось именно это. Миры начали наползать друг на друга. Первым изменился баскетбольный тренер Ричарда. Его заменило сутулое, непрерывно курящее существо-оборотень в байкерской куртке. Одного за другим одноклассников Ричарда тоже заменяли их Двойники из Долин… а возможно, и из иных миров, помимо этих. Особенно ужасным было то, что Ричард узнавал в них тех, кем они когда-то были.

Ухоженный, тщательно обустроенный кампус превратился в грязное болото. На стенах зданий вырос бурый грибок, из которого вылуплялись восково-белые личинки. Всё это происходило потому, что Морган Слоут — и его Двойник, Морган из Орриса, — хотели, чтобы сын отдал меня их тварям.

Мог ли Слоут просто послать своих мутантов — своих зверолюдей — и забрать меня? Я часто думал об этом, просыпаясь после кошмаров, когда ты, Софи, уже снова засыпала. Мог ли бывший партнёр моего отца — убийца моего отца — просто похитить меня? Мне ненавистна эта мысль, потому что тогда получается: Морган хотел свести собственного сына с ума, заставив его увидеть мир, в который Рациональный Ричард Слоут не мог поверить, — то, что мы называли «всякой сибрук-айлендской штукой». Так мы условно называли Долины ещё тогда, когда наш возраст выражался однозначными числами.

Зачем Моргану было это делать? Единственное объяснение, которое приходит мне в голову: Ричард, как и я, был одиночкой и мог стать угрозой, если бы вырос и решил восстать против отца, — а чем дольше он оставался моим другом, тем вероятнее становился такой исход.

Я убеждён: то, что происходило в кампусе Тэйера, было опасно не только для нас, но и для Срединного мира, а возможно, для всех миров. Морган опьянел от власти и потому не видел последствий собственных действий. Думаю, изменения в Тэйере были нападением на два оставшихся Луча, которые не дают Срединному миру и всем прочим мирам слиться воедино. Когда Алый Король уничтожил остальные Лучи, миры начали смешиваться — растекаться друг в друга, словно краски разных цветов и фактур. Морган делал нечто подобное в школе своего сына, но лишь для того, чтобы сломать Ричарду разум и, возможно, в конце концов довести его до самоубийства. Не хочу в это верить… но верю. Морган и его Двойник, как большинство деспотов и тех, кто мечтает ими стать, были по сути своей глупы. Если бы нам не удалось сбежать перескоком, думаю, эти двое могли бы…

13.

Джек вслух дочитывает последние слова:

— …уничтожить всё сущее, каким мы его знали.

Он понимает: написанное получилось немного спутанным. Бар Апдайка перетекает в «Лучезарный дом» (о котором он никогда не мог заставить себя написать подробно), затем — в подготовительную школу Ричарда. Лучи Джек не объяснял, потому что Софи и так о них знала, а о воспоминаниях с американской стороны она никогда не просила рассказывать больше. Он почти дошёл до конца написанного: ещё две страницы, а дальше пусто.

Цель достигнута; кажется, теперь он сможет уснуть.

Джек кладёт книжку — книжку Софи — на прикроватный столик. Выключает искросвет и ложится. Через балконную дверь тянет прохладным ветерком, ласкающим тело. Джек проваливается в сон и видит Дези. Видит Софи. Видит их спальню и её тень.

14.

Лунный свет отбрасывает её тень на стену, и это не тень Софи.

Прежде чем Джек окончательно просыпается, Лилит Гинли обрушивается на него, словно грузовик, сорвавшийся с домкрата. Огромная бледная извивающаяся туша; громадные груди обхватывают его голову слева и справа, затыкая уши плотью. Джек судорожно пытается вдохнуть, но она тяжёлая, о Ган и Ганли, какая же она тяжёлая.

Он толкает изо всех сил. Лилит чуть заваливается влево, позволяя ему урвать глоток воздуха, а потом снова наваливается сверху, двигая бёдрами и вызывая непроизвольную эрекцию. Она обязана быть непроизвольной, потому что Лилит его душит.

Джек изо всех сил вскидывает бёдра — не совокупление, а попытка отбиться. Лилит сдвигается влево, и та сторона кровати не выдерживает её веса: деревянная рама лопается громче ружейного выстрела, и всё, что было ровным, съезжает набок. В лунном свете Джек видит кошмарное зрелище: совершенно голая Лилит Гинли, если не считать шляпы-кувшина. Она покачивается на голове, словно лодчонка Дези в сильную качку.

И Лилит в крови. Нет, не просто в крови — она вся ею забрызгана. Предплечья будто затянуты в кровавые бальные перчатки. В руке что-то острое. Лезвие поблёскивает в зыбком лунном свете. Лилит приставляет его к горлу Джека; кончик выманивает каплю крови, и та стекает по шее на подушку.

— Сначала я бы тебя взяла, — шепчет она, и Джек чувствует запах горького персика. Это не духи — так пахнет её дыхание. — Маленькая смерть, как её называют. Тебе выпадет редкий опыт…

Она хватает его за член, который упрямо остаётся твёрдым.

— …кончить и умереть одновременно.

Снизу доносится шум — приглушённые голоса, негромкий вскрик. Что-то разбивается. Лилит, перебирая руками, ползёт вверх по накренившейся кровати и снова усаживается на Джека — раздувшаяся женщина-паук, придавившая его своим весом. И тут ему приходит странная мысль: На некоторых ребятах Мэра были шляпы-кувшины. Точно как на ней сейчас. Похоже, зараза, которую принесли Киннестон и Спекхоффер, всё-таки не обошла Хемфилл.

Острие ножа на мгновение отходит от его горла: Лилит широко разводит слоновьи бёдра, чтобы удобнее тереться о его нелепо возбуждённый член. Наполовину сломанная кровать стонет — и рушится окончательно. Это единственный шанс, и Джек им пользуется: хватает Лилит за запястье, впивается ногтями до крови и выворачивает её руку в сторону. Она низко рычит и опускает громадную плиту бедра на торчащий член, наконец лишая его эрекции. Одной рукой Джек хватается за изголовье и переворачивается сверху. Под жиром у неё хватает мышц, и она яростно борется за нож — похоже, тот самый, которым Мэр разделывал индейку.

Лилит сбрасывает Джека в сторону, и вот уже она снова сверху; из макушки шляпы ездоков Спуска клочьями выбиваются волосы. Джек успевает увидеть бледное луноподобное лицо. Нож разворачивается к нему. Он резко подаётся головой вперёд — это единственная часть тела, которой ещё может двигать под навалившейся на него тушей, — и вонзает зубы ей в кисть. Лилит кричит и пытается отдёрнуть руку. Ножная спинка кровати ломается и с грохотом падает на пол.

Снизу доносится приглушённый звук… смеха? Это смех? Да, но сейчас не до него. Лилит, похоже, бьётся в оргазме, который должен был настигнуть её лишь в тот миг, когда она перережет Джеку горло. Глаза катаются в глазницах, будто что-то ищут в тенях.

Живот Джека заливает тёплой жидкостью, и первая мысль — паническая, детская: Я намочил постель. Но это не моча, её слишком много. Джек упирается ладонями в гигантские груди Лилит и толкает изо всех сил, вспоминая, как один из ребят Мэра упирался в огромные ягодицы Гинли, помогая тому забраться в автобус. Ему удаётся перевалить Лилит на бок. Из громадной дуги живота прямо над пупком торчит рукоять ножа. Джек понятия не имеет, как он туда попал. Из раны хлещет кровь, пропитывая простыню и покрывало.

— Ты умрёшь, — шепчет она. — Умрёшь в этом доме, ты… ты, который вечно суёт нос не в своё дело.

Джек срывает с неё шляпу и отбрасывает. Он знает, что увидит, но должен убедиться сам. Волосы красные. Красные от птичьей ягоды.

Один из «ребят» Гинли кричит:

— Он успел кончить, прежде чем она его прирезала?

Раздаются шикание и новый приглушённый смех. Джек натягивает свои штаны уборщика и рубашку, которую дала Гвен Гинли. Эта женщина теперь почти наверняка мертва, — думает он. Больше ей не придётся тревожиться о сыне-пастухе.

По лестнице гулко топают ноги, снова слышен сдерживаемый смех. Джек надевает докерскую хватку и туго затягивает. Книжку Софи запихивает в задний карман.

Он пятится к двери на балкон, когда между стеной и сломанной кроватью поднимается голое, залитое кровью видение.

— Не сможешь, — хрипло шепчет Лилит, тянувшись к нему. По ногам ручьями льётся кровь. — Не смоооожешь.

Джек делает обманный выпад кулаком, и, когда она инстинктивно прикрывается руками, толкает её. Лилит спотыкается о постельное бельё, почти удерживается на ногах, затем цепляется за сломанную спинку и валится с таким грохотом, что, кажется, сотрясается весь дом. Спина ударяется о стену и сбивает картину с ездоками Спуска на длинном холмистом лугу. Картина бьёт Лилит по голове и падает на громадные колени. Рот распахивается, из него вырывается поток крови, в лунном свете такой же чёрной, как окрашенные волосы. Ступни быстро выбивают дробь по половицам.

Кто-то снаружи колотит в дверь.

— Впусти нас, Лили! Мы с ними закончили! Со всеми закончили!

Она мертва, — думает Джек. Как её мать и отец. Как все ребята Мэра, которые были слишком стары, чтобы заразиться безумием рыжих. Я в доме смерти.

Весь в крови — не своей — Джек отступает на балкон. До земли футов двенадцать-четырнадцать. Binny Ding стоит на гравийном развороте. Ган обеспечил меня машиной для бегства, — думает Джек. Осталось только до неё добраться.

Он перелезает через кованые перила и повисает на нижней перекладине. Не успевает собраться духом для прыжка, как одновременно происходят три вещи. Дверь в комнату с треском распахивается. Тело мёртвой девушки грубо отшвыривают в сторону.

И декоративные перила ломаются.

Джек падает.

Назад: ГЛАВА 15

Дальше: ГЛАВА 17