ГЛАВА 13

 

1.

 

Элвис Гладстон заведует автопарком округа Элм. Он из тех, кто любит, когда его оставляют в покое. Ему нравится тишина большого — довольно большого, особенно для сельского малонаселённого округа в Небраске — гаража на двадцать боксов на дороге Санти-Сиу, в двух милях от Тейлор-Сити. Сейчас большинство боксов заняты. Две машины полиции Тейлор-Сити уже прошли техобслуживание и ждут, когда их заберут. Полдюжины городских снегоуборщиков ждут своей очереди, но спешить некуда: до снежного сезона ещё несколько месяцев. Два автобуса Trundl-Bus с надписью GO-GO TAYLOR CITY по бортам — даже линии скорости нарисованы, хотя Trundl редко разгоняются быстрее тридцати миль в час. Ездят на них в основном пенсионеры: получают бесплатные проездные и везут свои почтенные зады в такие экзотические места, как городская библиотека и Центр для пожилых, где есть бридж, шаффлборд и отличная коллекция DVD. Ещё в гараже стоит несколько пикапов Тейлор-Сити, ожидающих обслуживания или мелкого ремонта.

А ещё здесь есть машина с дурной аурой, очень кстати припаркованная в боксе, где на полу краской выведено число 13. Принадлежит она шерифу округа Дейлу Гилбертсону. Официально он числится пропавшим без вести, но мы, увы, знаем лучше.

Элвис Гладстон любит, когда его оставляют в покое, потому что устаёт от муниципальных служащих, водителей Trundl-Bus и полицейских — в основном полицейских, — которые отпускают полушутки, неизменно произносимые так, будто в конце стоит восклицательный знак. Что-нибудь вроде: Эй, Элвис, а я думал, ты уже покинул здание! Или: Эй, Элвис, сыграй-ка мне что-нибудь на своей ги-та-аре! Он слышал всё. И хотя маму любит, как пчёлы мёд, а Илон — деньги, всё же жалеет, что она так обожала Элвиса по прозвищу Таз. Или что отец не протестовал решительнее. Нелегко быть Королём.

Он уже собирается менять масло в одном из GMC Sierra, которыми округ чистит снег — мэр Том Оливера наверняка получил приятный откат за эту партию от Пола Бенуа из Benoit Chevrolet, — когда боковая дверь с грохотом распахивается и внутрь вваливается Мейнард Стингли: .357 Magnum на одном бедре, Axon Taser Model 7 — на другом. Вооружён до зубов. Стингер — самый нелюбимый Элвисом сотрудник полиции Тейлор-Сити. Элвис ждёт, и вот оно:

— Эй, Элвис! Мне бы большо-большо-большущий кусок любви!

— Попробуй крем для рук и правую ладонь.

Стингер разражается ослиным и-а-и-а-и-го-го. Он из тех мужчин, что ходят широко расставив ноги, будто яйца настолько огромные, что иначе физически невозможно. Он ещё немного гогочет и хлопает Элвиса по плечу.

— Смешно! Смешно, как резиновый костыль! Смешно, как… как… ну…

— Как пук в лифте? — предлагает Элвис.

— Или похороны в метель! — кричит Стингли. — А ещё… не знаю…

— Оставь что-нибудь для своей книги шуток.

— Какой книги?

— «Ум и мудрость Мейнарда Стингли». Страниц на пять точно наберётся. А теперь, когда с легкомыслием покончено…

Стингли хмурится.

— Что значит «легкомыслие»?

Элвис вздыхает.

— Неважно. Ключи от твоей машины…

Стингер вдруг выпаливает:

— Смешно, как сетчатая дверь в подводной лодке!

— Отлично, Мейнард. Классика. Машина готова. А как ты вообще сюда добрался?

— Томми Тюдор подбросил. Вот кто смешной, как… ну… э-э… не знаю…

— Как дохлая курица в именинном торте?

Элвис с заворожённым интересом смотрит, как Стингер воет, потом сгибается пополам и хлопает себя по колену. Элвис слышал о такой реакции на шутку, но вживую не видел ни разу.

— Дохлая курица! Праздничный торт! Бросай петь «Heartbreak Hotel» и езжай в Вегас со стендапом!

Господи, — думает Элвис. Господи милостивый.

— Ключи в конторе. Советую взять их, потом сделать как амёба — разделиться. Как дерево — дать ветку. Положить яйцо в ботинок и дать дёру.

Стингер показывает на него пальцем.

— Никогда не теряй свою сенсаюму.

Офицер Стингли идёт за ключами своей широконогой походкой «мои-яйца-просто-слишком-огромны», и на несколько благословенных мгновений снова наступает тишина. Элвис ложится на подкатную лежанку, которую обил обрезками ковролина, и закатывается под первый снегоуборочный грузовик, думая, что, когда Стингер вернётся, пусть рассказывает свои недошутки ботинкам Georgia Giant Элвиса. Он уже собирается открыть слив и выпустить грязное масло, оставшееся с прошлой зимы, когда неизвестно откуда — на термоядерной громкости — гремит «I Heard It Through the Grapevine».

От неожиданности Элвис забывает, где находится, и пытается сесть, с размаху ударяясь головой о покрытое смазкой днище Sierra. В гараже есть старый побитый громкоговоритель, соединённый с древним радио, но даже в молодости ни он, ни радио не смогли бы выдать такую мучительную, разрывающую барабанные перепонки громкость.

Это устроил чёртов Стингли, — думает он. Не знаю как, но он.

Элвис выкатывается из-под грузовика; на лбу растёт шишка. Только офицер Стингли сам пулей вылетает из конторы, глаза навыкате, и перекрикивает стадионный рок:

— Что это вообще такое?

Он уже собирается повторить — представители породы Стингли умеют повторяться, — когда музыка обрывается так же внезапно, как началась.

Элвис садится на лежанке.

— Это не ты?..

— Ты шутишь? Я чуть в штаны не наделал.

Рука Стингли опускается на жёлтую рукоять тазера, пока он высматривает виновника, который, надо полагать, прячется в тени с крупнейшим в мире бумбоксом на плече.

Элвис тоже оглядывается. Увиденное заставляет его растопыренной ладонью прижаться к груди — бессознательно копируя горячо любимую маму.

— Это ещё кто такой, чёрт побери?

Окружная патрульная машина Дейла Гилбертсона всё ещё ждёт последнего криминалистического осмотра — на этот раз не дорожной патрульной службой Небраски, а ФБР. Эта старая недобрая машина с дурной аурой уже пару дней стоит пустая в боксе 13. Теперь она не пуста. За рулём мужчина с густыми чёрно-седыми волосами и щетиной. По щекам и лбу стекает кровь. Он широко раскрытыми глазами смотрит на фигурку California Raisin, приклеенную к приборной панели. Элвис как-то предположил в разговоре с патрульным штата, что это, наверное, талисман шерифа.

— Если так, — ответил тот, — удача у него закончилась.

Стингли плечом отбрасывает Элвиса в сторону, и тот падает на заляпанный смазкой пол. Стингли ревёт:

— Выходи и покажи руки!

Поначалу мужчина в машине продолжает смотреть на талисман шерифа Гилбертсона, затем медленно поворачивает голову. Глаза такие же дикие, как волосы. Вид человека, только что увидевшего призрака. Или сам призрак, — думает Элвис… а кем ещё он может быть? Машина была пустой. Элвис готов поклясться. Не трогать, даже не дышать на неё, — сказал фэбээровский альфа-самец.

— Наружу! Выходи! Сейчас!

Мужчина распахивает водительскую дверь, высовывает одну ногу, пытается встать и хватается за верх дверцы, чтобы не упасть. Камешки и осколки породы сыплются на пол. На нём какой-то комбинезон — возможно, когда-то белый, теперь заляпанный грязью и разодранный на коленях и локтях. На левой груди ярко-зелёный значок-сердце. На ногах потёртые ботинки, возможно замшевые. Элвису кажется, будто мужчину протащили по гигантской тёрке для сыра.

— Руки! Руки! Подними!

Мужчина из патрульной машины, похоже, не слышит — может, музыка его оглушила? Он наполовину поворачивается и снова смотрит внутрь, всё ещё держась за дверь.

— Бибоп, — говорит он. — Спас меня. Безумный мир. Миры.

— Руки вверх! На колени! Руки за голову!

Мужчина смотрит на Стингли. Он явно оглушён происходящим, но Элвис готов поклясться: во взгляде есть ещё и насмешка.

— А что сначала, офицер?

Стингли на мгновение теряется, затем лицо застывает в суровой полицейской маске.

— Колени! Колени! На колени!

Незнакомец не становится. Смотрит на Элвиса.

— Это Небраска, верно?

Элвис кивает.

— Откуда вы взялись, мистер?

— Повторять не стану, приятель! НА КОЛЕНИ!

Мужчина из ниоткуда не отвечает Элвису и не опускается на колени. Он дёргает за края комбинезона — какой-то сетчатый материал, когда-то, возможно, блестевший, — и полоса Velcro с мягким треском расходится. Под ней ещё более грязная футболка, усеянная пятнами засохшей крови. Элвис различает пивную кружку и слова: KINGSLAND ALE — PROUDLY BREWED IN WISCONSIN. Футболка свисает почти до середины бёдер поверх джинсов, видавших виды и давно не знавших заботы. Мужчина поднимает край рубахи, открывая ремень.

И кобуру с пистолетом.

Офицер Стингли видит оружие и не ждёт. Бьёт незнакомца тазером, отбрасывая верхнюю половину тела обратно в машину Гилбертсона. Ноги распластываются на залитом маслом бетоне; одна обутая ступня дёргается туда-сюда, словно метроном. Пистолет выпадает из кобуры и с лязгом падает на пол.

— Не трогай! — рявкает Стингли.

Элвис не обращает внимания, поднимает оружие, рассматривает и кладёт в протянутую руку Стингера.

— Хорошо, что ты не всадил в него пулю. По-моему, это фазер.

— Что?

Стингли разглядывает прозрачный пластиковый ствол и дешёвую металлическую рукоять.

— Фазер. Как в Star Trek.

Стингер продолжает смотреть непонимающе, и Элвис упрощает:

— Просто детская игрушка.

 

2.

 

Джек тянется вовсе не к оружию; он вообще забыл, что сунул его в кобуру от Glock. Ему нужна записная книжка — та, где имя Софи золотом вытиснено на обложке. В оглушённом состоянии он не помнит, положил ли её в карман или оставил на сиденье Binny Ding. Если оставил, она ушла в Глотку вместе с миссис Т. и всеми его немногими вещами. От этой мысли болит сердце: книжка — единственное из вещей Софи, что было при нём. Единственное, что она любила и к чему прикасалась.

Выяснить не удаётся: Джека бьёт молния.

Тазером его уже били однажды — в Полицейской академии Лос-Анджелеса. Сделал это новичок Томми Монро, тот сорт придурка, который считал верхом юмора времён Якова I бросить связку петард под кровать спящего курсанта. Джек рухнул на пол, но сумел подняться и хорошенько врезать Монро в ухмыляющуюся физиономию.

Сейчас всё иначе. Намного.

Джек оказывается в каком-то белом пространстве, а голоса орущего полицейского и другого мужчины — возможно механика — доносятся по неисправному спутниковому каналу, который вот-вот окончательно умрёт.

Полицейский приказывает встать. Джек бы с удовольствием, но не может. Ноги не работают, вокруг гудящая белизна, сердце сбивается. Ещё бы. Когда-то пулю провело по нему краем. Не будь Софи и магии Долин, Джек давно лежал бы в могиле. К тому же он ещё не оправился от того, как его едва не засосало в Глотку, и от ужасного неполного понимания того, чем эта штука может быть.

Полицейский говорит: если Джек не встанет, сцепив руки за головой, он ударит тазером ещё раз. Второй — механик — отвечает, что хватит, с человеком что-то не так, разве не видно?

Ещё как не так, — думает Джек. Этот полицейский только что пустил пятьдесят тысяч вольт в моё бедное сердце, уже пострадавшее от Ванды Киндерлинг.

Не отключка, а белая мгла; голоса едва до него доходят. Кажется, механик говорит: ты загнал его сердце в аритмию, — а полицейский отвечает: да брось, он притворяется.

Как бы не так, — пытается сказать Джек, но слова не выходят. По интересной причине: зубы стиснуты и не желают разжиматься.

Он начинает возвращаться в мир, но сердце выдаёт новую очередь: ка-ДУМ-шлёп, ка-ДУМ-шлёп, ка… ШЛЁП-ШЛЁП-ШЛЁП!

Его перетаскивают на механическую лежанку, и в какой-то момент сквозь шевелящиеся белые занавеси доносится нарастающий и падающий доплеровский вой сирены скорой. Смутно, словно глядя в телескоп не с того конца, Джек различает склонившихся над ним ангелов — или парамедиков. Один слушает сердце, которое на американской стороне после Ванды Киндерлинг никогда не работало как следует. Парамедик растворяется в белизне, но перед тем Джек слышит одно слово — аденозин — и пытается сказать: Согласен, мне его уже вводили, — однако зубы по-прежнему не разжимаются.

Ему делают укол. Сначала сердце рвётся вперёд, затем успокаивается. Джека поднимают — «Раз! Два! Три!» — и перекладывают на каталку. Не особенно удобно, но лучше лежанки механика с кусками ковролина. На лицо падает всплеск тепла. Белизна окрашивается красным. Джек понимает (делает вывод) что это солнце просвечивает сквозь закрытые веки. Элементарно, мой дорогой (копписмен)

Ещё один счёт до трёх — и его грузят в заднюю часть (лучше, чем катафалк) скорой. Кто-то говорит, что давление падает, другой отвечает: введите ещё, — и Джек думает: Больше никаких ударов, пожалуйста, с тех пор как я уехал из Дези, одно несчастье за другим. Потом игла входит в ямку у плеча, сердце снова начинает выкидывать фокусы, и Джек думает: Кажется, я иду к тебе, Софи. Если в конце пути и правда есть поляна, как все говорят, пожалуйста, дождись меня там.

Со своего обычного места сразу за его плечом она говорит:

— Ещё не время, сердце моё. Нет. У тебя осталась работа.

Тогда Джек думает о Глотке, и белое становится чёрным.

 

3.

 

Когда Джек приходит в себя, уже вечер неизвестно какого дня. Он лежит в больничной палате, подключённый к кардиомонитору. В углу сидит полицейский и читает RV World. Главный материал номера посвящён чему-то под названием Jayco Jay Flight. Джеку это незнакомо, зато офицера он узнаёт. После короткой заминки всплывает имя — значит, хоть какая-то часть мозга ещё работает.

— Офицер Кормье, верно?

Полицейский опускает журнал и смотрит на кровать, где лежит один почти до предела потрёпанный жизнью копписмен по имени Джек Сойер. И Джек понимает, что снова в Тейлор-Сити. Из огня да в полымя, — думает он… но, вспоминая чудовищное притяжение, которое волокло его в Глотку, решает: в целом здесь всё-таки лучше. Хорошим местом эту палату не назовёшь, но она предпочтительнее, чем полёт в Глотку посреди каменного урагана. Джек старается быть оптимистом.

— Чёрт побери! — говорит Кормье. — А вы вернулись в страну живых. Некоторое время исход был неясен.

— Я плохо реагирую на тазеры. Последний парень, который применил ко мне один, получил в морду.

— Мейнард обожает эту штуковину. И свой пистолет Грязного Гарри тоже. Повезло, что этот болван не выстрелил. От такого восстанавливались бы дольше.

Джек приподнимает простыню и заглядывает под неё. Противорадиационного костюма нет. Книжки Софи тоже — если она вообще была при нём. На Джеке больничная рубашка. Что до маски, ясного воспоминания нет, но, вероятно, её забрала Глотка. Лучше маска, чем я.

Кормье звонит с мобильного.

— Очнулся и говорит связно.

Заканчивает разговор.

— Оставлю вам немного уединения, чтобы успели привести историю в порядок. Он в вестибюле, но лифты здесь медленнее холодной патоки, ползущей в январе вверх по склону.

Кормье делает паузу, заново прокручивая сравнение.

— Может, не настолько медленные, но суть вы поняли.

Джек вздыхает. Монитор попискивает — ритм не совсем ровный. Тем временем всплывает ещё одно имя.

— Речь случайно не о детективе Хэндлере?

— О нём самом, — отвечает Кормье и выходит прежде, чем Джек успевает добавить хоть слово.

Софи, будет трудно.

Она не отвечает. Так она делала всегда, когда не могла добавить к разговору ничего полезного.

 

4.

 

— Ну, посмотрите-ка на себя: весь целиком и на месте, — говорит Рольф Хэндлер, входя в палату Джека. — После фокуса с исчезновением, который вы устроили пару дней назад, я не был уверен, что так и будет. Сам Дэвид Копперфильд в лучшие годы позавидовал бы.

Пара дней — похоже на правду. Между уходом Кормье и появлением Хэндлера Джек подумывал перескочить обратно в Долины, но ему подсказывает нечто — интуиция, — что, как бы упорно он ни сосредоточивался на возвращении в другое место — Ривен, Пернил, даже в свой дом из розового камня кинна в Дези, — всё равно окажется на той страшной просевшей равнине под градом камней с разваливающейся месы. И Глотка закончит (наш мальчик, йезз, йезз) начатое.

А пока перед ним детектив Хэндлер. Та же лысеющая голова. Те же покатые плечи. Тот же плохо сидящий твидовый пиджак.

— Язык проглотили, мистер Волшебник?

Нет, просто пытаюсь решить, что сказать. И сколько сказать. Будь здесь Софи, а не только у меня в голове, она, возможно, предложила бы: «Почему бы не правду?» Потому что, дорогая Софи, тогда пришлось бы отмотать всё до моего двенадцатого года, когда один старый чернокожий человек впервые сказал мне, что есть и другие миры, кроме этого, а потом научил туда ходить. Хэндлер улыбнулся бы, покивал и позвал людей в белых халатах.

Вслух — возможно, Хэндлеру, а скорее своей мёртвой жене — Джек говорит:

— Что есть истина?

Густые брови Хэндлера отчасти компенсируют нехватку волос на голове. Он поднимает их.

— Прошу прощения?

— Это Понтий Пилат спросил Иисуса. А Иисус ответил: «Я пришёл в этот мир, чтобы свидетельствовать об истине». Не самый внятный ответ — скорее повтор вопроса другими словами. Но к нашему случаю больше подходит Джек Николсон из «Нескольких хороших парней»: «Вы не вынесете правды».

— Что я вынесу, я решу сам, хорошо? Начнём с вашего имени. Вы не Бенджамин Сойер, а Джон Сойер, в прошлом детектив первого класса Департамента полиции Лос-Анджелеса. Работали в отделах ограблений и убийств, банд и наркотиков, розыска пропавших. Наград много, в том числе Медаль за доблесть LAPD, а это очень серьёзная штука. Продолжать?

— Продолжайте. — Чем дольше говорит Рольф Хэндлер, тем дольше Джеку не приходится говорить самому.

— Отец — влиятельный голливудский агент. Мать — довольно известная актриса, однажды номинировалась на «Оскар» за лучшую женскую роль второго плана.

— «Пламя». После него ей почти не давали хороших ролей.

— Вы досрочно вышли в отставку, переехали в маленький городок в Висконсине, оказались втянуты в громкое дело об убийствах, в котором участвовал и Дейл Гилбертсон. На пресс-конференции вам выстрелили прямо в корпус. Вы исчезли. Решили, что либо на вас был бронежилет, либо вы мертвы. Проходят годы. В одном из старых фильмов вашей матери наверняка показали бы, как листки календаря летят один за другим.

— Понял, что вы сделали, — бормочет Джек.

— Что?

— Ничего. Слова одного старого приятеля. Продолжайте.

— Спустя годы вы появляетесь в Walmart в Тейлор-Сити без документов и под чужим именем.

— Не чужим. Бенджамин — моё второе имя.

— Полезно знать. В документах, которые я получил, значится только Джон Б. Сой…

В дверь требовательно стучат, и входит врач. Эспаньолка. Волосы собраны сзади в короткий хвостик. На запястье татуировка со знаком мира. Он мельком смотрит на Хэндлера, тут же списывает его со счетов как человека, не представляющего интереса, и переключается на пациента. Проверяет попискивающий монитор, затем достаёт из кармана белого халата прибор.

— Измеритель давления, — говорит он. — Последнее слово техники. Космические технологии. Сейчас я только…

— Может быть, вы зайдёте позже? — спрашивает Хэндлер. — Я полицейский детектив и провожу опрос.

Врач одаривает его тонкой улыбкой.

— А я врач, который пытается привести в норму жизненные показатели пациента после удара тазером. Пациента с сердечным заболеванием. — Он прикрепляет прибор к руке Джека. Тот почти сразу пищит.

— Мой офицер не знал о болезни сердца, — говорит Хэндлер. — Очевидно. Он исполнял свои обязанности.

— Насчёт этого можно поспорить, — говорит Джек.

— Вам никаких споров, друг мой. Давление не ужасное…

— Насколько высокое?

— Сто тридцать восемь на девяносто. Допрос полицейским его не улучшает. Но ритм сердца беспокоит меня больше. Я доктор Эдвард Бучковски. Большинство зовут меня просто доктор Эд.

Хэндлер говорит:

— Никто не любит полицейских, пока они не понадобятся, доктор Эд.

У человека тяжёлый день, и нервы уже потрёпаны, — думает Джек. Возможно — даже скорее всего, — на Хэндлера давит начальство: эту очередную загадку нужно разрешить, и побыстрее.

Доктор Эд явно собирается ответить — Джек видит, как краска поднимается к щекам, — но вместо этого снова смотрит на монитор.

— Постепенно выправляется, — говорит он Джеку.

Нет, — думает Джек. Вы это знаете, и я знаю. Я чувствую, как сердце борется, пытаясь вернуться в ритм, не отстать. Я не впервые на этом родео, и вы тоже.

— Немного увеличу дозу метопролола, а сестра Келли принесёт вам оранжевый напиток, по вкусу немного похож на Tang…

— Хлорид калия. От гипокалиемии.

— Именно.

— И вы хотите, чтобы я выпил всё до капли, без халтуры.

— Правила знаете. Часто у вас бывают такие сердечные спазмы, мистер Сойер?

— Достаточно часто.

— Завтра проведём полное кардиологическое обследование. От и до. А пока в три утра получите ещё Klor-Con. В какой-то момент сможете договориться с финансовым отделом. Если не сможете спуститься, они придут к вам.

Хэндлер хмыкает тем особым способом, каким люди дают понять, что хотят быть услышанными. Врач поворачивается к нему, снова раздражённый.

— Если вы рассчитываете, что этот джентльмен достанет из бумажника карточку Blue Cross или полис Major Medical, не задерживайте дыхание. Потому что — сюрприз! — у него вообще нет бумажника.

— Не мой отдел, — отвечает врач. И уже у двери всё-таки не удерживается: — На мой взгляд, это классический случай чрезмерного применения силы. На коже есть ожоги, помимо ссадин. Я укажу это в заключении.

Теперь краснеет Хэндлер.

— Делайте, что считаете нужным, доктор. Офицер Стингли увидел вооружённого человека, который, возможно, тянулся к оружию.

Джек наконец вспоминает бластер из Долин, но, насколько ему помнится, к нему он не тянулся. Уверенности нет: его оглушило притяжение Глотки, а затем второй раз — внезапная смена места, но, кажется, он просто хотел выбраться из машины и проверить, осталась ли при нём книжка Софи. Желательно не рухнув лицом в пол.

Доктор будто хочет сказать ещё что-то, но качает головой и выходит, оставляя после себя почти осязаемое облако отвращения.

Хэндлер снова обращается к Джеку.

— Ну вот, штатный либерал ушёл. На чём мы остановились? Пакет документов, который вывалился после проверки ваших отпечатков, огромный. Тридцать страниц. Вы знаменитость, Джек. Имя у меня есть — одну предгорную высоту взяли, а впереди целый хребет вопросов без ответов.

— С образностью, пожалуй, перебор, детектив. Что это было за оружие?

— Что?

— Вы сказали, у меня было оружие. Какое?

Хэндлер почему-то выглядит сбитым с толку, и Джек начинает понимать почему. При переходе вещи меняются.

— Конечно. Делайте вид, будто не знаете, шутник.

— Не делаю. — И это правда. Джек думает, где противорадиационный костюм, но решает пока не спрашивать.

Хэндлер лезет во внутренний карман пиджака и достаёт книгу в мягкой обложке. Название набрано закорючками — письменной разновидностью Речи, похожей на кириллицу, но не совсем. На другой стороне Джек, возможно, сумел бы прочитать, здесь — нет. Зато он узнаёт картинку на обложке: измождённые танцоры держатся на ногах только потому, что опираются друг на друга.

Йоуза, йоуза, йоуза, — думает Джек. А танец продолжается.

— Эта книжка была у вас в заднем кармане, — говорит Хэндлер. — С неё сняли отпечатки и сфотографировали, так что теперь можно брать в руки.

— Хэндлер с книгой управился, — говорит Джек.

Хэндлер закатывает глаза.

— «Подай руку, Хэндлер». «Передай мне, Хэндлер». «Держи под рукой, Хэндлер». Всё слышал.

— Это моя собственность, детектив. Верните. — Джек протягивает руку. Она слегка дрожит.

Хэндлер тонко улыбается и листает страницы.

— То тут, то там попадается одно-два английских слова, но в основном та же тарабарщина, что была на игрушечных деньгах при нашей прошлой встрече. Где взяли? Стойте, не говорите! Подобрали на обочине.

У пиджака Хэндлера два внутренних кармана. Джек гадает, не лежит ли во втором научно-фантастический бластер — возможно, запечатанный в пластиковый пакет.

— Купил в Линкольне. Toren Books. Редкость. «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» в старом славянском переводе. Не бесценная, но довольно дорогая.

Джек считает эту импровизацию превосходной, особенно для человека с дегенеративным сердечным заболеванием. Он не сомневается: при перескоке книжка Софи превратилась в этот экземпляр «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». Значит, он способен в какой-то степени влиять на то, как меняются вещи при переходе из того мира в этот. Джек откладывает вывод в памяти — обдумать позже.

— Расскажите подробнее, — предлагает Хэндлер.

Джек молчит.

— Нет? Похоже, кошка снова утащила ваш язык, Джек.

С этим будь осторожнее.

— Я арестован? — Джек по-прежнему держит ладонь протянутой к книге.

— Пока нет.

— Тогда отдайте мою собственность. Вам от неё никакой пользы, а моей подруге она важна.

Хэндлер книгу не отдаёт. Настоящий экземпляр «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» лежит в Перниле вместе с остальной гунной Джека.

— Давайте сначала немного поторгуемся, хорошо? Откуда вы пришли? Кто такая майор Иулия, потому что это точно не вы. Зачем вы здесь? Как вы вышли из той комнаты для допросов и незамеченным прошли мимо почти дюжины сотрудников участка? Почему камера в комнате № 2 на три минуты потеряла изображение, а потом волшебным образом снова заработала? Как вы это сделали и как оказались в окружной патрульной машине Дейла Гилбертсона? — Он наклоняется вперёд. — И зачем?

Я оказался в машине Дейла только потому, что Бибоп стоял на приборной панели. Он дал мне за что зацепиться, как когда-то волшебное пойло Спиди. Бибоп перетащил меня сюда.

Детективу Хэндлеру Джек ничего этого не говорит. Только спрашивает, совершил ли он преступление.

Хэндлер отвечает без паузы:

— Незаконное проникновение на городскую территорию и на место преступления, а именно в патрульную машину Дейла Гилбертсона.

— И это всё? Потому что на слушании я отвечу на это ожогами от тазера офицера Дружелюбного. Может, вызову доктора Эда, чтобы он дал немного показаний от лица либерального лагеря.

— Я могу задержать вас как важного свидетеля по убийствам Коула Трэверса и Ронды Макмил. Или как лицо, представляющее интерес в деле о похищении Дейла Гилбертсона. Потому что вы были замешаны. Я бы поставил на это дом и мула.

— У вас вообще есть мул?

— Не относится к делу. — Но на губах Хэндлера появляется тонкая улыбка. Хорошо. С полицейским, у которого есть чувство юмора, можно работать. — Важный свидетель даст мне сорок восемь часов вашего времени до того, как придётся идти к судье. Лицо, представляющее интерес, — девяносто шесть. Или вы объясняете, что сделали и как, и уходите отсюда, как только сможете ходить. — Он делает эффектную паузу. — Разумеется, смотря как разберётесь с финансовым отделом и насколько ваша история выдержит проверку.

— Можно вопрос?

— По-моему, при первой встрече мы уже это выяснили, Джек. Я спрашиваю, вы отвечаете.

— Но мне интересно. Вы правда думаете, будто я каким-то образом связан с такими мерзавцами, как эти двое? С парочкой убийц ради острых ощущений?

В том числе как минимум с одной жертвой, о которой вы ещё не знаете, — не слишком хорошим комиком, который больше никогда не наденет на голову шуточную стрелу и не сядет на подушку-пердушку. Не говоря уже о том, что эти двое могут натворить в Ривене, Перниле или Меджисе с оружием куда мощнее дробовиков и ружей .410-го калибра. Возможно, уже начали.

— Вы работали с шерифом Гилбертсоном, когда он был начальником полиции во Френч-Лэндинге, Висконсин. Поймали Чарльза Бернсайда, он же Рыбак, он же настоящий Ганнибал Лектер. В том деле тоже случались необъяснимые появления, верно? Сотни детей вдруг возникли неизвестно откуда посреди глуши. Примерно как вы возникли в патрульной машине шерифа Гилбертсона.

Хэндлер сказал, что «лицо, представляющее интерес» даст ему девяносто шесть часов. Джек не уверен, что у него есть девяносто шесть часов. Когда-то он мог провести на американской стороне до десяти дней, прежде чем пуля Ванды Киндерлинг начинала его догонять, но тогда он был моложе и ему не били тазером в грудь. Это с ним что-то сделало. Что-то нехорошее. И оно может оказаться куда хуже саркомы Капоши.

Осторожнее, Джеки-бой. Это уже не голос Софи, а голос матери.

— Допустим, я скажу, что Рой Киннестон и Тара Линн Спекхоффер ушли туда, где дорожная полиция Небраски не имеет юрисдикции. ФБР тоже. И никакой экстрадиции. Допустим, скажу, что я — ваш лучший шанс их поймать. Что думаете, детектив Хэндлер?

Хэндлер молчит, но смотрит на Джека с любопытством.

— А теперь допустим, что, если вы продержите меня девяносто шесть часов, я снова заболею. Сильно. До смерти.

— Если не считать небольшой аритмии, физически вы выглядите неплохо. Подберут лекарства, успокоят сердце — и всё будет в порядке.

— Сердце — только начало. Потом могут появиться пятна Капоши. Затем самопроизвольные кровотечения.

Хэндлер смеётся.

— Вы о СПИДе говорите? Или о стигматах? Может, у вас комплекс Иисуса?

Джеку совершенно незачем раздражаться на человека, который просто выполняет свою работу в невозможных обстоятельствах, но он раздражён. Неделя выдалась длинной. Вообще-то с того самого дня, когда Ванда Киндерлинг вытащила свой ствол, тянутся очень длинные двадцать пять лет.

Он показывает Хэндлеру руку. Чуть ниже локтя темнеет пятно.

— Синяк?

— Капоши. Первое. Будут ещё. И не только они. На этот раз я не могу просто исчезнуть, Хэндлер. Если вернусь туда, откуда пришёл, умру. И кстати — меня проверяли на радиацию?

Глаза детектива расширяются.

— Что?

— Наверное, всё нормально, но где-нибудь в этой больнице должен быть счётчик Гейгера или его современный аналог. Проверить не помешает.

Хэндлер достаёт из кармана пиджака блокнот и что-то записывает.

— Думаю, с этим проблем нет… — говорит Джек.

— Из-за костюма, который был на вас? Хотите поговорить об этом, майор Иулия?

Не хочет. Противорадиационный костюм — наименьшая из его проблем.

— Повторю односложными словами: я умру, если останусь здесь. На меня у вас ничего нет, кроме пары мелких нарушений из-за незаконного проникновения. Так отпустите меня. Дайте сделать мою работу.

— Какую именно?

— Поймать Киннестона и Спекхоффер. Доставить сюда, если получится. Если нет — остановить навсегда.

— На случай, если вы забыли: вы мистер Сойер, а не детектив Сойер.

И тут приходит очередная интуитивная догадка.

— Вы не показали мне оружие, которое я носил. Даже фотографию, если оно хранится как улика. Почему?

— Повторяю, мистер Сойер: я спрашиваю, вы отвечаете.

— Оно оказалось муляжом? Или просто игрушкой?

Старые навыки не умирают, и при слове игрушка Джек замечает в глазах Хэндлера едва уловимую реакцию.

— Допустим, я скажу доктору Эду — вашему либеральному медику, — что едва не впал в смертельную аритмию из-за игрушечного пистолета. Думаете, история разойдётся? Может, создаст неприятности офицеру Дружелюбному и всему вашему управлению? Напомнит людям о том, что случилось в Миннесоте?

— Для полицейского в отставке вы довольно бойкий, верно?

Джек улыбается.

— Я обнаружил: человека можно вывести из полиции, но полицию из человека — нет. Возможно, лет через пятнадцать-двадцать вы сами это поймёте. Так вот, я мог бы помалкивать об этой старой игрушке, а она, возможно, могла бы исчезнуть из камеры хранения улик, где вы её держите. Думаю, офицеру Дружелюбному это понравилось бы. И вашему начальнику полиции тоже.

Хэндлер беспокойно постукивает ручкой по блокноту.

— То есть только вы способны привлечь Киннестона и Спекхоффер к ответу? Я правильно понимаю?

Дав ему достаточно времени, чтобы молчание стало официальным ответом, Хэндлер снова лезет в карман и достаёт телефон. Что-то нажимает.

— Покажу вам это, потому что мне любопытно. Я по-прежнему не виню офицера Стингли. В горячке момента он не понимал, на что смотрит.

Он протягивает телефон Джеку. На экране фотография полицейской улики: явно детский космический пистолет из старых времён. Дешёвая металлическая рукоять, прозрачный пластиковый ствол.

Хэндлер говорит:

— У нас есть уборщица, все зовут её мамой участка. Донна Малиненко. Ей сейчас, должно быть, под девяносто, но убирает до сих пор так, что любо-дорого. Сказала, у её сына давным-давно была похожая игрушка. На нижней стороне рукояти стояло Made in Japan. Когда мы сняли отпечатки, она нашла пару батареек типа C и вставила. Нажала на спуск — «зап-зап» и зелёная вспышка. Ещё раз — снова «зап-зап», только вспышка красная. Совершенно безвредная штука.

На дереве поперёк дороги она безвредной не была. Не сдвинула его с места, но толкнула чертовски сильно.

— Стингли решил, что это настоящее оружие. И вы тоже. Верно?

Оно и было настоящим, — не говорит Джек. А вслух отвечает:

— Я к нему не тянулся. Если офицер утверждает обратное, он врёт, чтобы прикрыть себя.

— Смахните к следующей фотографии. Умеете, правда?

Джек смахивает и видит свой противорадиационный костюм. В отличие от бластера, на этой стороне тот выглядит почти так же, как на стороне Долин.

— Никто не понимает, что это за ткань, — говорит Хэндлер. — Донна Малиненко предположила, что это может быть шёлк, вплетённый во что-то вроде алюминия, но спектрографа под рукой у нас нет. Один есть в Крейтоне, так что со временем отвезём туда. Если только вы сами не хотите рассказать?

— Уже рассказал. Советую не отдавать его ни дорожной полиции штата, ни ФБР. У них всё просачивается. Говорю по личному опыту.

— Не подтверждаю и не отрицаю.

— Полиция штата вообще знает обо мне?

Хэндлер покачивает ладонью из стороны в сторону жестом comme-ci, comme-ça — так себе, ни да ни нет.

— А управление шерифа округа Хемингфорд?

Хэндлер смотрит на Джека сложным взглядом: добродушное раздражение, за которым прячется настоящее.

— Опять за своё, как говорил Ронни Рейган. Спрашиваете вместо того, чтобы отвечать. Я хочу знать, кто вы…

— Вы знаете, кто я…

— …откуда пришли и какое отношение имеете к Киннестону и Спекхоффер. И больше всего хочу знать, как вы исчезли из моей комнаты для допросов и снова появились в машине вашего друга Дейла Гилбертсона.

— Я из правоохранительных органов, как и вы. Или был. И если вы сделали домашнюю работу, то знаете: Дейл — один из моих самых давних и верных друзей. Вам нужны ответы — вот предложение. Дайте поговорить с женой Дейла…

— Не будет этого.

— И с его сыном Дэвидом, если он здесь. Тогда дам вам несколько ответов. Вы им не поверите, но это уже ваша проблема.

— Какую именно часть слов не будет этого вы не понимаете, мистер Сойер?

— Но…

— До вас никак не доходит, что мы здесь не торгуемся. Рой Киннестон и эта дрянь Спекхоффер убили женщину в моём городе и угнали её машину. Бросили грузовик, принадлежавший другой жертве убийства. Похитили шерифа соседнего округа. Они мне нужны. Я не собираюсь назначать вас помощником шерифа, словно Джоэла Маккри в одном из старых фильмов вашей мамы, и вы останетесь здесь ровно столько, сколько, по моему мнению, сможете помочь мне их поймать. Приковывать вас к кровати не стану, нечитаемую книгу можете получить обратно — так что радуйтесь хотя бы этому.

— Господи, да я не злодей! — На стене монитор звякает: пульс Джека подскакивает до ста тридцати.

— Я и не думаю, что злодей. Но вы утаиваете сведения, потому что хотите сами работать по этому делу. И мне нужно подчеркнуть: этого не будет.

— Сара Гилбертсон вообще знает, что я здесь? — Ответ виден по лицу Хэндлера. — Конечно, нет.

Хэндлер встаёт и указывает на Джека пальцем. Тот почти ожидает, что детектив изобразит Пея Орвилла и скажет: Видишь, что я сделал? Но вместо этого Хэндлер говорит:

— Продолжение следует. — У двери добавляет: — Переночуйте. Обдумайте.

Джек надеется, что тревога не отражается на его лице, но монитор выдаёт его: пульс уже сто тридцать семь.

— Мне тоже нужна ночь, чтобы всё обдумать, — говорит Хэндлер. — И дать криминалистам ещё немного времени.

— Хэндлер, если я останусь здесь, заболею. А мне нужно остановить этих детей, пока они не натворили ещё больше.

— Вы загадка, завёрнутая в тайну внутри головоломки, мистер Сойер. Это сказал Уинстон Черчилль, и к вам подходит идеально. До самой последней буквы. До «Т».

До самой миссис Т, — думает он.

— Позвоните Саре Гилбертсон. Пожалуйста!

— Думаю, к утру вы станете разговорчивее. Если так, тогда и обсудим связь с миссис Гилбертсон. — Хэндлер касается пальцем виска — жест одновременно насмешливый и уважительный. — Расскажите кому угодно про игрушечный пистолет. Посмотрим, поверят ли.

— Моя мать никогда не снималась с Джоэлом Маккри.

— Полезно знать.

Хэндлер уходит.

 

5.

 

Проходит час. Джек немного дремлет. Затем снова раздаётся тот короткий докторский стук. Дверь открывается, входит доктор Эд с пластиковым футляром. С ним медсестра с планшетом для бумаг. Оба в белых комбинезонах Tyvek. Сестра закрывает дверь, но Джек успевает заметить снаружи полицейского, сидящего на складном стуле. Не Кормье и не тот, кто ударил его тазером. Джек не знает, сколько всего патрульных служит в Тейлор-Сити, но ради него они явно подняли всех, кого могли.

— И снова здравствуйте, — говорит доктор Эд и открывает футляр.

Он напоминает коробку для завтрака, с которой Джек в детстве ходил в Hollywood Day School. И теперь, подумав об этом, вспоминает: коробка была с CE3K — на ней летающие тарелки проносились над рядом пунктов оплаты. Может быть совпадением, но Джек не верит. Очередное чёртово эхо, вот что это. Доктор Эд достаёт прибор, похожий на пульт от телевизора.

— Это счётчик Гейгера?

— Да, только не дедушкина модель. Самая современная. Детектор радиации и изотопов. Одолжили на кафедре геологии местного колледжа.

Он откидывает простыню и одеяло, включает прибор и начинает водить им вдоль Джека от пальцев ног до макушки. Прибор тихо бормочет фоновым шумом, пока не оказывается у лица и рук. Тогда бормотание превращается в приглушённый трескучий рёв. Доктор Эд повторяет измерение, затем что-то негромко говорит медсестре, и та записывает на планшете.

— Когда с вами произошло то, что произошло, руки были открыты?

— Да.

— Руки получили дозу радиации. Лоб тоже немного. А эта штука, которая на вас была, — комбинезон или что там — защитила всё остальное.

— Насколько плохо? Речь о раке?

— Нет-нет, ничего подобного. В этом городе есть подвалы, где радона больше.

— И убежища от торнадо, — добавляет медсестра.

— Но показатель выше, чем я ожидал, — говорит доктор Эд. — Это определённо не фон. Как такое произошло?

— Могу рассказать, но тогда вы отправите меня в психушку.

Доктор Эд убирает детектор в футляр.

— Я могу вас удивить, мистер Сойер.

— Ладно, — говорит Джек. — Тогда слушайте. Я получил облучение в другом мире, где в самой ткани реальности зияет разрыв. Киннестон и Спекхоффер — пустяк по сравнению с опасностью этой штуки, потому что она растёт. — Врач и медсестра обмениваются взглядом, который Джек без труда читает.

— Я же говорил.

 

6.

 

Ему не хочется возвращаться на страшную просевшую равнину, но оставаться на американской стороне нельзя: Джек уже ощущает подкрадывающуюся смертность в одышке и нежелании даже выбраться из кровати и посмотреть в окно. Возможно, доза радиации недостаточна для лейкемии или рака лёгких, но скоро появятся новые пятна саркомы Капоши. Затем начнут болеть суставы. Кровь пойдёт из дёсен и уголков глаз. Ухудшится дальнее зрение, в ушах поселится высокий непрерывный звон. Хуже всего — станет трудно думать. Пока до этого не дошло. Он ещё способен сосредоточиться на главной улице Ривена, видит её достаточно ясно, чтобы перескочить туда, но что, если там ночь и вимпи вышли поиграть?

А железнодорожная станция в Эллис-Брейкс? Я ведь был там дважды — недавно и ещё ребёнком. И разве не говорят, что детские воспоминания самые яркие?

Станцию он видит достаточно ясно — в этой мысленной картине большие песочные часы начальника станции снова целы, — но больничная палата не начинает таять вокруг него, сливаться с тем миром.

Ну… может быть, едва заметно. Лёгкое колебание.

Что-то меня блокирует.

Он знает что. Пробует ещё дважды и не получает даже этого краткого мерцания. Вернуться на просевшую равнину — о да, это он может. Этот путь для него открыт. Назад, к россыпи камней от разрушенной месы, — о да. К краю Глотки… а потом внутрь. О да.

Она хочет меня.

Джек смотрит в потолок больничной палаты, которая вполне может считаться тюремной камерой. И разве за дверью не сидит охранник? О да.

Она всё ещё притягивает меня.

Да. Он может вернуться к Глотке, но все остальные пути к спасению перекрыты — во всяком случае сейчас. А если останется здесь, умрёт.

Джек пробует последний раз, отдавая попытке всё, что у него есть, и… ничего.

Спиди, мне бы сейчас не помешало волшебное пойло.

Измученный, Джек проваливается в первый настоящий сон с тех пор, как покинул Дези. Ему снится Меджис и огромная статуя на городской площади — памятник ка-тету, спасшему Срединный мир и, вполне возможно, все миры.

Посреди ночи из одной ноздри тонкой струйкой идёт кровь и пачкает подушку.

 

Отправить