ГЛАВА 2

Джек идёт вверх по Трамвайной дороге, не имея ни малейшего представления, сколько времени его не будет и насколько всё изменится к возвращению. Наверное, так даже лучше.

На поясе у него кобура с пистолетом, за плечами — рюкзак, в котором достаточно еды на троих на три дня и несколько бутылок газировки Nozz-A-La. В Перниле есть жалкое подобие гостиницы с пристроенным к ней рестораном «Хороший мальчик, хороший», но Джек не ждёт, что тамошняя еда окажется хоть сколько-нибудь приличной. Выпивка тоже. Рюкзак тяжёлый, день жаркий. Пот стекает по щекам и по затылку. Запасы для обратной дороги в Дези он пополнит на американской стороне. Попав в Срединный мир, продукты станут уже не совсем теми же, но превратятся в здешние аналоги.

Вчера, прежде чем они разошлись, Джек мог попросить Пея прийти к дому и помочь дотащить припасы на дорогу туда и обратно. Пей помог бы, но радости ему это не доставило бы — и разве Джек может его винить? Пей едет только потому, что Янгблад хочет, чтобы он ехал. А что до Мэри Кли… Джек и сам понятия не имеет, зачем её позвал.

До трамвайной платформы остаётся совсем немного, когда Джек замечает впереди Айдена Хестина. Тот стоит у боковой ветки, перегороженной двойными запертыми воротами. Высокий, тощий, лысый. На нём поношенный чёрный костюм с ржавым отливом и галстук-шнурок. Под подбородком завязан платок, как у славянской бабушки, — очевидно, чтобы летнее солнце не спалило его солнечную секс-панель. На воротах висит знак. Сперва слово на нём кажется написанным странными кириллическими буквами. Но Джек, как всегда, терпеливо ждёт, и буквы проясняются. На знаке написано: ВОЗБРАНИЛ.

Айден, не двигаясь, смотрит, как Джек надрывается под тяжестью рюкзака. Это раздражает. Наконец Джек останавливается посреди дороги.

— Может, поможешь?

Айден преодолевает расстояние между ними размашистой, чуть подпрыгивающей походкой, которая напоминает Джеку вестерны, виденные в детстве, в том числе фильмы с его матерью Лили Кавано — Королевой фильмов категории «Б».

— Как жизнь, подна? — спрашивает Джек.

— Надо было взять ручную тележку.

Айден не ниже шести футов шести дюймов и лицом — если не считать платка — немного напоминает автора криминальных романов Харлана Кобена. БК книг Кобена не коллекционирует; ему больше нравятся старые дешёвые книжонки с названиями вроде «Убей меня за гроши»… или нынешняя цель поисков Джека — «Имя игры — смерть».

На замечание о тележке Джек не отвечает, потому что Айден совершенно прав. Джек так глубоко задумался, что прошёл уже полмили по Трамвайной дороге — в колёсах он до сих пор мыслить не умеет, даже после всех этих лет, — прежде чем заметил, как припекает солнце и насколько тяжёл рюкзак. После этого проще было идти дальше. И уж точно безопаснее. Он не хочет, чтобы трамвай ушёл без него: тогда неприятностей с Большим Кахуной не оберёшься.

— А там что? — Джек кивает большим пальцем на разбитую колеями дорогу, которая вьётся вдаль от запертых ворот.

— Если повезёт, никогда не узнаешь, — говорит Айден. — Только я сомневаюсь, что тебе повезёт, Джек Сойер.

Он протягивает руку к рюкзаку.

— Давай.

Джек высвобождается из лямок. Айден с раздражающей лёгкостью закидывает рюкзак на плечо.

— Оружие?

— Оставлю при себе.

Огнестрельное оружие в этой стране в большом дефиците, да Джек и не уверен, что доверил бы пистолет Айдену.

Они молча идут дальше.

К тому времени, когда они добираются до лестницы, ведущей на платформу, Джек изо всех сил старается не запыхаться. На Айдене, кажется, даже пот не выступил.

— Дай секунду отдышаться, — говорит Джек.

Айден улыбается без тени веселья.

— Не в форме ты, Джек Сойер.

Возможно, это правда, но и то, что Джек ворочался без сна почти до утра, не помогло. После смерти Софи кровать стала больше. К этому времени ему уже должно было полегчать — время лечит все раны и прочее, — но… не полегчало.

— Пейтон и Мэри должны были присое…

— Эй, на палубе! — раздаётся из-под ржавой стальной лестницы, ведущей на платформу.

Джек вздрагивает и смотрит вниз. Пей и Мэри сидят под лестницей в тени и едят что-то похожее на кексы. Устроились уютно, словно жучки под ковриком. В стороне лежит скатка, на которой они, должно быть, ночевали. Кексы наверняка куплены на талоны, которые Джек дал им вчера по просьбе Пея, после того как угостил не только зелёными человечками, но и ужином в «Кухне дорогой мамы».

— Давно вы здесь? — спрашивает Джек.

— Ночевали, — отвечает Мэри, подняв голову.

Солнце пробивается сквозь ступени и ложится на её лицо полосами тени. Мэри улыбается и выглядит моложе — возможно, потому, что в последнее время у неё не было денег покупать выпивку у привычных поставщиков.

— Очень уютно. Не холодно, и змей нет.

— Откуда кексы? Рута печёт их только на рассвете.

— Несвежики, — говорит Пей. — Вчерашние. Два за десятку. Больше мы себе позволить не могли.

Скрытый упрёк раздражает Джека. Как и маленькая саркастическая улыбка Айдена Хестина, наблюдающего, как Джек управляется со своими — чего уж там — трудными детьми.

— Если бы не я, вы легли бы спать голодными.

— Верно, и спасибо тебе, — говорит Мэри… но кекса ни Джеку, ни Айдену не предлагает. Пейтон, если уж на то пошло, тоже. Не то чтобы они совсем жадные — хотя и это играет свою роль. Просто с хорошими манерами у обоих негусто.

— Наверх, наверх, — говорит Айден. — Трамвай скоро будет.

— Если вообще будет, — отзывается Пей… и что это слышится в его голосе — надежда? Конечно, надежда.

Они поднимаются по ржавой, дрожащей лестнице: первым Айден с рюкзаком за плечами, затем Джек, а следом двое его… как их назвать? Приблуд? Обуз? Нет, трудные дети всё-таки подходят лучше. Джордж и Прядильщик примерно такие же. Только Райалл Коннорс другой. Райалл — взрослый человек, но, к сожалению, весьма неприятный.

На платформе Айден снимает рюкзак и подтягивает узел платка под подбородком — неожиданно аккуратный жест для такого крупного и внушительного мужчины.

— Здесь я вас оставлю. Долгих дней и приятных ночей.

— А тебе — вдвое меньше, — отвечает Пей.

Он награждает Айдена ухмылочкой умника, которую бесчисленное количество раз пускал в ход на американской стороне, выступая где придётся: от комедийных клубов до случайных подмен в захолустных придорожных барах, куда не приезжала заявленная музыкальная группа. Пей складывает пальцы пистолетом и «стреляет» в высокого мужчину.

— Видел, что я сделал? Вдвое меньше. Понял?

Айден обдумывает это без улыбки. Самодовольная ухмылка Пея начинает вянуть. Айден тоже складывает пальцы пистолетом.

— Твои дни сочтены.

Он презрительно пинает перегруженный рюкзак и спускается по лестнице — спина прямая, шаг размеренный.

Пей уже тянется сжать свою пукающую грушу, но Мэри хватает его за руку.

— Не надо.

— Хороший совет, — говорит Джек.

— Кто-нибудь должен сказать этому высокому, лысому и страшному, что в таком платке ему только капустой торговать в Минске или Пинске… или ещё где-нибудь там. Всё равно он шутки не поймёт. Чувства юмора нет.

— Может, чувства юмора и нет, — говорит Джек, — зато в расплате он разбирается отлично.

— Я тоже, — тихо говорит Мэри. — Паршивая это штука.

Все трое стоят на платформе; на досках белой краской, выцветшей почти до призрачно-серой, написано: ДЕЗИ. Девять тридцать незаметно превращаются в без четверти десять. Приходит трамвай из Меджиса. Перед обратным рейсом никто в него не садится, зато выходят несколько рабочих и ковбоев со Спуска, после чего вагон со скрипом разворачивается. Солнце поднимается и припекает всё сильнее. Тени начинают удлиняться. Бутылки «Нозз-а-лы», холодные, когда Джек укладывал их в рюкзак, теперь наверняка теплеют. Пока ещё не стали мерзко тёплыми, но уверенно к тому движутся. А трамвая на Пернил всё нет.

— Не придёт, — с заметной надеждой говорит Пей. — Бедняга наконец испустил дух.

В четырёх-пяти сотнях ярдов к западу стоит металлическое строение с красной крышей. Джеку оно напоминает армейский ангар Куонсет из старого военного фильма. По всей видимости, внутри находится трамвай на Пернил по имени Винола, который должен был отправиться на запад в девять тридцать.

— Подождём до десяти, — говорит Джек.

Он всей душой надеется, что ему не придётся возвращаться к Янгбладу. До Пернила три дня на трамвае — если, конечно, эта капризная развалина не сломается. На лошади или букке дорога заняла бы дней десять, а то и больше. И ради чего? Чтобы раздобыть колу и старый роман в мягкой обложке для губернатора баронии и — с недавних пор — самопровозглашённого мэра Дези? Чтобы взглянуть на что-то — Джек понятия не имеет на что — в Великом Ущелье, Глотке или как там Янгблад его назвал? Что он вообще здесь делает, если может сняться с места и отправиться куда глаза глядят, свободный как птица? Конечно, Дези — достаточно приятное место для жизни, даже когда приходится нянчиться с никудышным ка-тетом, но в Срединном мире полно других приятных мест, в том числе в областях, которые он по-прежнему считает Долинами. Есть и гиблые места — взять хотя бы Проклятые земли, — однако хороших куда больше, и у них есть одно решающее преимущество: там не придётся иметь дело с опереточным диктатором вроде Эдварда Янгблада.

Что будет с Пеем и Мэри, если я просто двинусь дальше? Возьму свою метлу — и поминай как звали? А что, если на то пошло, станет с Джорджем и этим чудиком Прядильщиком? Райалл справится: сможет зарабатывать поваром или сохранить место одного из костоломов БК. Первое ему понравилось бы больше второго, но выживет он в любом случае. Нужно только не попадать в немилость Айдена Хестина. А вот остальным придётся совсем худо.

Он остаётся ради этой сборной солянки — весьма скверной солянки — из неудачников? Или потому, что его жена похоронена на кладбище Дези под названием Долгий Ветер? Потому что она всё ещё существует в доме, который они делили? Последнее кажется наиболее вероятным. Джеку неприятно думать, что он прикован к призраку, однако такую возможность приходится признать. Делать вид, будто она жива, — безумие, но и просто жить здесь, в другом мире, тоже безумие.

Мэри Кли стискивает его предплечье длинными нервными пальцами и другой рукой показывает вперёд.

— Смотри!

Крыша ангара Куонсет меняет цвет: тускло-красный становится ржаво-зелёным. Начинает реветь клаксон. Таффи-птицы взмывают из зарослей вьюнка и улетают в места потише.

— Чтоб меня вывернуло, — говорит Пей; это ругательство он приберегает для тех случаев, когда по-настоящему, по-настоящему раздражён. — Может, всё-таки не…

Но дверь депо «Винолы» с грохотом поднимается, и к платформе по двойным рельсам, раскачиваясь, катится угловатый жёлтый вагон. Токоприёмная штанга скользит по контактному проводу и сыплет синими искрами. Окна потрескались и помутнели. Дверь депо с грохотом падает обратно. Клаксон умолкает. Крыша снова краснеет. Мотор трамвая низко ворчит и время от времени словно икает.

— Я так волнуюсь, — говорит Мэри. — Новые лица, новые места!

— Поволнуйся за нас обоих, — бурчит Пей. — Эта штука наверняка сдохнет, и мы застрянем между нигде и нигде.

Джек ощущает — совсем чуть-чуть — волнение Мэри. Не из-за новых лиц. Из-за одного старого. Лица Дейла.

«Винола» останавливается с жутким визгом тормозов. Передние и задние двери, складываясь гармошкой, открываются.

— Добро пожаловать на «Винолу»! — кричит усиленный голос. — Рейс на Пернил! Этот вагон больше не следует до Гилеада! Ищите утешения в другом месте! Этот вагон больше не следует до Пеннилтона! Кондуктора нет! Повторяю: кондуктора нет! Будьте готовы к приближению своей остановки! На высадку две минуты! На высадку две минуты! Кондуктора нет! Покажите посадочный пропуск Оку!

Око, знает Джек, давным-давно мертво, но Янгблад сообщил ему код обхода. Джек открывает панель с едва различимой выцветшей надписью по-английски: «ТОЛЬКО ДЛЯ УПОЛНОМОЧЕННОГО ПЕРСОНАЛА». За ней обнаруживается клавиатура. Красный индикатор мерцает — где-то явно отходит контакт. Надеясь на лучшее, Джек набирает 7723. Несколько секунд ничего не происходит. Потом клавиатура загорается зелёным, и «Винола» кричит:

— Все на посадку!

— А если посадки не хватит — бери рассаду, — говорит Пей.

Он толкает Джека локтем в бок — на удивление острым для такого пухлого мужчины.

Наверное, у него есть специальная точилка для локтей, — думает Джек.

— Понял, Джек-О?

Дорога будет долгой, — думает Джек.

Воздух в трамвае горячий, затхлый и неподвижный. Джек бросает перегруженный рюкзак на сиденье. Взлетает облачко пыли. Когда «Винола» рывком трогается со станции, Мэри отшатывается и упала бы, если бы Джек не подхватил её.

— Спасибо-сэй, спасибо, — говорит она и пытается открыть окно.

Раму намертво прихватило ржавчиной. Джек встаёт рядом и помогает.

Пей не обращает на их усилия никакого внимания и плюхается на сиденье, подняв ещё больше пыли. Наконец им удаётся поднять окно по древним направляющим — Джеку не приходится выбивать стекло рукоятью «Глока». Он открывает ещё два, и внутрь врывается сладкий утренний воздух с солёным привкусом Чистого моря.

Мэри смотрит в окно на проносящиеся земли Спуска с лицом поражённого чудом ребёнка. Волнистый, усыпанный цветами луг тянется на тридцать колёс от берега до пустыни, но Джек сомневается, что Мэри видела хотя бы малую его часть. В Дези она прожила уже довольно долго, возможно лет восемь — хотя, как уже говорилось, со временем здесь творятся странные вещи, так что точно не скажешь, — и с тех пор, как Айден привёл её из Нью-Йорка, нигде больше не бывала. Впервые она уезжает прочь от Чистого моря, и Джек думает: может, именно поэтому он и взял её — просто хотел увидеть это изумление на её лице. Глупая причина, но, кроме интуиции, лучшей у него нет.

Джек садится в передней части вагона, подальше от Пея Орвилла, и с трудом открывает ещё одно окно. Трамвай набирает скорость. Джек подставляет лицо воздушному потоку и вдыхает сладкий воздух. За окном стадо диких пони со Спуска гонится по длинному склону, покрытому красными и оранжевыми цветами, за убегающей тенью облака. Джек и сам ощущает частицу изумления Мэри. Он устраивается поудобнее и скрещивает руки на груди. «Винола» мягко покачивается из стороны в сторону. После почти бессонной ночи это движение убаюкивает.

Джек думает: Зайду в казино «Хауана» и подниму несколько тысяч на блэкджеке или рулетке.

Джек думает: Поеду к Торену в Линкольн и достану книгу Янгблада, если она есть у старика Карла Торена.

Джек думает: А потом увижу Дейла. Увижу друга.

Джек засыпает. Сперва неглубоко, потом всё крепче.

Громкоговоритель объявляет Кейли, а несколько часов спустя — Хиллтаун. Первую остановку Джек просыпает, но в Хиллтауне трамвай дёргается так резко, что не только будит его, но и едва не швыряет на пол. Джек смотрит на пустой городок, похожий на декорации одного из старых фильмов его матери — скажем, «Шериф ущелья Дедвуд» или «Ночь стрелков». Несколько хромых, изнурённых лошадей — замученных и недокормленных родственниц пони со Спуска, которые так вольно носятся по полям к северу и западу от Дези, — стоят у коновязей перед салуном и универсальным магазином, опустив головы то ли от сна, то ли от изнеможения.

— Посмотрите, какие они худые! — возмущённо вскрикивает Мэри. — Ни еды, ни воды! И прямо на жарком солнце! Это каннибальная жестокость! Надо кому-нибудь сказать…

— Наверное, ты имеешь в виду жестокость к животным, — говорит Пей. — А делать тебе ничего не надо. Хочешь, чтобы тебя оставили в этой засохшей геморройной шишке вместо города? Чтобы тебя изнасиловали какие-нибудь пьяные пистолетчики из салуна «Паршивая птица»?

Ты хотел сказать — салуна «Маламут», — думает Джек и вдруг проваливается в глубокое место внутри себя, где хранит воспоминания о матери. Он редко туда заглядывает — они до сих пор причиняют боль, — но иногда даже в этой странной поздней жизни нечаянно там оказывается. Конечно, боль уже притупилась — Лили Кавано прожила долгую жизнь, во многом благодаря ему, — однако память осталась: хорошая или плохая, мать помнят все дети, а мальчики особенно. Сейчас Джек вспоминает, как она стояла на столе какого-то бара или ресторана и читала «Расстрел Дэна Макгрю» — все десять строф. Без единой ошибки, и все аплодировали. Сколько ему было? Шесть? Семь? Это ещё в те времена, когда все жили в Ла-Ла-Ленде и нигде больше.

Он встаёт в пыльном проходе «Винолы», одну руку кладёт на сердце, вторую воздевает, словно собирается свидетельствовать, и декламирует:

— В салуне «Маламут» веселилась гурьба, а парнишка у пианино наяривал рваный мотив!

Мэри хлопает в ладоши.

— Ещё!

— Ты вообще что несёшь? — спрашивает Пей.

— Ничего. Мать вспомнил. Стихи. Дальше не помню.

«Винола» заканчивает очередное объявление и рывком оживает. Хиллтаун с его салуном и несчастными лошадьми остаётся позади. Теперь вокруг каменистая местность — в старых вестернах Лили её наверняка назвали бы бедлендами, прежде чем сама Лили переключилась на череду всё менее правдоподобных киномонстров, включая стадо гигантских радиоактивных сусликов. Редкие клочки зелени, видимые из трамвая, — сладко пахнущий, но ядовитый дурнотрав; среди него алеют яркие пятна птичьей ягоды.

Джек снова засыпает и просыпается только под конец дня. Пей и Мэри уже хозяйничают в его запасах: едят попкины и хлещут «Нозз-а-лу».

— А вот и Джек — вернулся человек! — с набитым ртом кричит Пей. — Бери бутерброд и запивай! Тут полно еды!

Ещё бы мне не знать: я сам всё это укладывал и тащил, — думает Джек.

— Может, позже.

— Тут ещё вот это, — говорит Мэри и протягивает тетрадь в кожаном переплёте. — Я не позволила Пею в неё лезть, потому что на обложке её имя.

— Я не лезу, — с достоинством говорит Пей. — Я расследую.

Мэри его игнорирует.

— Я подумала, она тебе дорога.

Она отдаёт тетрадь. На обложке золотом вытеснено одно слово: SOPHIE. Джек купил дорогую тетрадь во время одной из поездок на американскую сторону, подумав, что Софи она понравится: бумага, как и огнестрельное оружие, в Срединном мире — большая ценность.

— Она и правда мне дорога, — говорит Джек, хотя не понимает, зачем вообще взял её с собой.

Тетрадь полна старых болезненных воспоминаний. Голос прошептал: Возьми. И Джек взял. Собственная интуиция нравится ему не всегда, но доверяет он ей неизменно.

— Королева Теней этого не писала, — говорит Мэри… а потом, словно Джек уже возразил, добавляет: — Я просто увидела, что там английский, а не Речь.

Джек кивает.

— Тетрадь Софи. Пишу я.

— Там ещё полно места, если захочешь продолжить, — говорит Мэри. — Тьма-тьмущая пустых страниц.

— Я писал до её смерти. Потом потерял интерес.

Нет, неправда. Не интерес он потерял. Сердце.

— Ты правда не читала, Мэри?

— Только несколько строчек на первой странице — про тебя мальчиком. Забавно, но после стольких лет в Срединном мире от английского у меня начинает болеть голова. И потом, это твоё личное дело.

— Спасибо. Спасибо, Мэри.

Он убирает тетрадь — половина страниц исписана, половина чистая — обратно в рюкзак и смотрит на хаотично нагромождённый каменистый пейзаж. На западе от заката осталась лишь едко-оранжевая полоска над зубчатым чёрным горизонтом. Джек думает о Софи, потом о матери, затем вспоминает строку из старого стихотворения Роберта Сервиса. И шепчет сгущающейся темноте:

— Тогда, быть может, ты поймёшь, что значила музыка: голод, ночь и звёзды.

Первая звезда этого вечера появляется, словно он её позвал: Старая Мать. Джек повторяет шёпотом: голод, ночь и звёзды.

Однажды, выполняя поручение Янгблада, он заметил магазин по соседству с «Книгами Торена» — «Бумага, перо и карандаш». Интуиция велела войти, и он послушался. Выбрал толстую тетрадь в кожаном переплёте и перьевую ручку Waterman. Доплатил — деньги всё равно были Янгблада, так какая разница, — чтобы имя жены вытеснили на обложке золотом.

Когда он попытался вручить тетрадь Софи, та улыбнулась и покачала головой.

— Если хочешь сделать мне подарок, подари свои воспоминания.

— Какие?

— Все. Твои приключения. Как ты нашёл Великую Вещь.

Так она неизменно называла Талисман. Словно само это слово могло ослепить её или что-то в этом роде.

— Соф, я помню не всё. И английского ты читать не сможешь.

Она поцеловала его, едва скользнув губами по его губам, — и этого всегда хватало, чтобы в нём вспыхнуло желание.

— После того как мы будем любить друг друга, ты станешь читать мне. Каждый раз.

— Тогда писать придётся много. И читать тоже.

Она рассмеялась

— Значит, лучше уже начинай.

Путешествие на Виноле проходит нормально — скучно, но нормально, — до середины второй ночи. Вдруг с рёвом включается зуммер, и трамвай по инерции останавливается среди залитых лунным светом громадных валунов и вздыбленных столовых гор. Они где-то к западу от Переправы Тома и очень далеко к востоку от Пернила — да и вообще от любого жилья. Люминесцентная полоса над центральным проходом гаснет. Один аварийный светильник, судорожно мигая, кое-как возвращается к зомби-полужизни; остальные, похоже, окончательно мертвы. Автоматический голос заверяет пассажиров, что производится обновление программного обеспечения и поездка вскоре продолжится.

— Что такое программное обеспечение? — спрашивает Пей.

Как и другие беженцы с американской стороны, он прибыл из времени, когда программное обеспечение ещё не вошло в повседневный обиход.

1976 год — единственное время, в которое дверь Янгблада способна надёжно — точнее, относительно надёжно — выводить, и только в июле так называемого Лета Двухсотлетия. Единственное место — окрестности Театра марионеток «Шведский коттедж» в Центральном парке. Во всяком случае, так обстоят дела для Айдена Хестина; любой другой, кто попытается пройти сквозь дверь, будет выброшен в вечную тьму тодэш. Так говорит Айден, и некий эксперимент подтверждает эту мрачную мысль.

Все выходцы с американской стороны, составляющие неказистый ка-тет Джека, помнят Джеральда Форда и Джимми Картера, но никто не помнит, кто победил на выборах: к тому времени они уже покинули Америку. Почему путешествовать может только Айден? Почему дверь выбрасывает его именно в это место и лишь на несколько июльских недель? Джек понятия не имеет.

— Программное обеспечение — сложная штука, — говорит он.

Как и путешествия во времени через немногочисленные двери, которые ещё работают.

— Значит, бывает и… твёрдое обеспечение? — спрашивает Пей, хватая себя за пах. — Понял? Твёрдое?

— Понял, Пей.

Мэри тревожно вглядывается в черноту за окном. Джек её прекрасно понимает. Там может ползти и красться что угодно. Таиться что угодно. Охотиться что угодно. Словно подчёркивая эту мысль, в темноте кто-то воет. Вой поднимается до визга, срывается в захлёбывающийся, булькающий смех и обрывается.

— Господи, что это было? — вскрикивает Мэри.

— Похоже на болельщика «Бостон Брюинз», который узнал, что Бобби Орр подписал контракт с «Чикаго Блэкхокс», — говорит Пей.

В её глазах стоят слёзы.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не бери в голову, дорогая. Это неважно.

Он обнимает её. Пей бывает невыносим, но за это объятие Джек не может его не любить.

— Обновление программного обеспечения почти завершено, — сообщает автоматический голос. — Осталось двенадцать минут.

Прогноз оказывается безумно оптимистичным. Трамвай снова дёргается и оживает лишь на рассвете. Пей и Мэри спят на одном из передних сидений, склонив головы друг к другу. Джек, страдающий бессонницей с тех пор, как умерла Софи, достаёт из рюкзака тетрадь, открывает и читает первые две-три страницы, убеждая себя, что просто убивает время.

Мне было шесть лет, когда умер мой отец. Его звали Фил Сойер. Он был киноагентом. Фильмы, дорогая моя Софи, похожи на театральные пьесы, только записанные. Это прекрасные отголоски, которые можно смотреть и слушать когда захочешь. Моя мать, Лили Кавано, была актрисой в этих прекрасных отголосках.

У отца был партнёр по имени Морган Слоут, и оба умели путешествовать в Срединный мир, который называли Долинами. Ты знала Слоута как Моргана из Орриса. Если спросишь меня, как отец научился прыгать — они называли это именно так, — я не смогу ответить, но уверен: первым эту способность открыл он и уже потом научил Моргана. И это оказалось ужасной ошибкой.

Их дело процветало, потому что — ты и сама знаешь — в Долинах есть нечто волшебное, словно невидимая пыль фей. Но делового успеха Слоуту было мало. Он хотел большего. Долины — Срединный мир, как я называю их теперь, — сделали моего отца лучше. А Моргана Слоута превратили в чудовище.

Когда их бизнес на американской стороне разросся и охватил сделки в области кинопроизводства и недвижимости, они наняли юридическую фирму «Лоу, Голдман и Вудбайн». Томми Вудбайн, который учился в колледже вместе со Слоутом и моим отцом, стал главным юрисконсультом творческого агентства «Сойер — Слоут». Морган никогда не любил Томми и не доверял ему; Томми отвечал тем же. А я его любил и стал называть дядей Томми.

Отец погиб в Юте во время якобы несчастного случая на охоте. Дядя Томми в эту версию не поверил и нанял детективное агентство. Ничего они не нашли, но подозрения у Томми остались, и он делал всё возможное, чтобы защитить мою мать.

Возможно, Слоут решил, что их старый адвокат слишком приблизился к правде. Или просто потерял терпение из-за того, как Вудбайн защищал мою мать. Когда мне было двенадцать, Томми Вудбайна насмерть сбил чёрный фургон — этакая букка с мотором, понимаешь? — когда тот переходил бульвар Ла-Синега. На боку фургона было написано WILD CHILD — «ДИКИЙ РЕБЁНОК», но водителя так и не нашли.

Теперь я знаю: Томми был прав. Оба «несчастных случая» были убийствами, и оба устроил Морган Слоут. Ему хотелось захватить агентство, но это были пустяки по сравнению с его замыслами относительно Долин вообще и Проклятых земель в особенности. Он хотел вновь открыть давно закрытые шахты и сделать ещё очень многое — не просто разбогатеть, а принести в Срединный мир ядовитую промышленность и загрязнение нашего мира. Он создал собственное войско наёмников и вооружил их оружием из нашего мира. Софи, ему нужна была не одна лишь прибыль. Он хотел всё осквернить.

Я много и долго об этом думал и теперь считаю: больше всего на свете Морган Слоут хотел принести ДИСКОРДИЮ — на Речи Срединного мира это означает полный хаос и гибель.

После смерти Томми мать наконец до конца поняла, кем на самом деле был человек, которого её покойный муж считал лучшим другом, и чего он хотел. Чего жаждал. Пользуясь помощью Томми Вудбайна, она преграждала ему путь на каждом шагу… по крайней мере в нашем мире. За этот бунт Слоут уничтожил её карьеру и гнал нас с места на место. В конце концов мы оказались в городке Аркадия-Бич. К тому времени Томми Вудбайн — дорогой дядя Томми — уже был мёртв и больше не мог защищать мать ни судебными запретами, ни всё множившимися доказательствами того, что так называемый «несчастный случай на охоте» вовсе не был несчастным.

Даже после смерти дяди Томми моя мать оставалась невероятно храброй, Софи. Но судьбе она дала заложника — меня. Когда мы добрались до «Альгамбры: отеля и садов» — последнего убежища во время нашего бегства из Калифорнии в Нью-Йорк, а оттуда в баронию Нью-Хэмпшир, — мать осталась одна и почти исчерпала силы и средства для сопротивления. Слоут намеревался свалить её, как Волк валит обессилевшую лань.

А к тому времени она уже заболела. И я почти остался один — до смерти перепуганный. Но в парке развлечений рядом с нашей почти пустой гостиницей я встретил могущественного друга. Ты знала его как законника Долин Паркуса. Когда же встретил его я, он называл себя Спиди Паркером.

Джек закрывает тетрадь и проводит пальцем по имени, вытесненному золотом. Он не перечитывал написанное с тех пор, как читал его вслух Софи, и теперь вспоминает кое-что, чего в первой записи нет.

Когда мы приехали в «Альгамбру», я увидел радугу и услышал голос. Голос был слабый и далёкий, но он был. Я уверен.

Джек убирает тетрадь Софи обратно в рюкзак. На сиденье перед ним Пей храпит, положив голову на плечо Мэри. Она толкает его. Пей фыркает, храп прекращается, затем он снова кладёт голову ей на плечо — и снова начинает храпеть.

В той первой записи я ничего не написал о Двойниках — наверное, потому, что в этом не было нужды. Софи и её Двойник Джуди Маршалл с детства перешёптывались сквозь стену между мирами. Моего Двойника убили ещё младенцем. А тот голос… Я ведь слышал Великую Вещь Софи, верно? И, конечно, голос был слабым. Ему пришлось проделать очень, очень долгий путь до Аркадия-Бич в Нью-Хэмпшире.

— Это был голос Талисмана, — шепчет он. — А радуга была его сигулом.

Джек закрывает глаза и погружается в сон об «Аркадии весёлой стране» — парке развлечений, где смотрителем служил Лестер Спиди Паркер. Он слышит старую дребезжащую гитару Спиди марки «Каламазу» — такую же дешёвую гитару, на какой играл Роберт Джонсон.

Спиди поёт «Hit the Road Jack».

К тому времени, когда вновь загорается свет и Винола приходит в движение, Джек уже мрачно размышляет о том, как ему придётся пасти Пея и Мэри — мистера Пухляка и мисс Худышку — вдоль трамвайной линии до самого Пернила. Бог знает, сколько там миль. Мэри будет жаловаться, что у неё болят ноги, Пей — сыпать надоевшими шутками, а к «Глоку» у Джека остался всего один магазин — семнадцать патронов. На американской стороне придётся купить новые магазины… если он вообще туда попадёт.

— Ура, слава богу! — говорит Мэри. — Я уже думала, придётся идти пешком.

— Старушка Винола ещё может обделаться, — говорит Пей. — Дай ей время.

Старушка Винола уже входит на станцию Пернила — настоящую станцию, а не какой-нибудь полустанок вроде Переправы Тома, — когда свет снова гаснет и трамвай по инерции останавливается, немного не доехав до платформы.

— Выполняется обновление программного обеспечения, — сообщает автоматический голос. — Это может занять некоторое время.

Ждать Джек не намерен. Он силой раздвигает переднюю дверь и перепрыгивает четырёхфутовый промежуток между вагоном и платформой. Протягивает руки Мэри, и та прыгает прямо в них, едва не сбив обоих с ног. Джек ещё не успевает приготовиться ловить штатного шута, как Пей с показным лихачеством прыгает вперёд, вскинув руки над головой.

— Вверх, вверх и вперё-о-од!

Одна нога попадает на край платформы. Вторая бешено крутит педали в пустоте. Джек хватает Пея за руки и вытаскивает в безопасное место прежде, чем тот успевает свалиться на заросший сорняками и заваленный камнями склон в двадцати футах внизу. Наградой за спасение служит долгий и сочный пук из резиновой груши.

— Ach, Gott, неужели у меня сзади что-то прозвучало? — спрашивает Пей с чудовищным немецким акцентом и вынимает руку из кармана брюк.

Он ухмыляется и по-граучомарксовски играет бровями.

Пейтон не понимает, насколько близок был к падению, которое могло переломать ему кости. Джек понимает.

Я не всегда буду рядом, чтобы тебя поймать.

А вслух говорит:

— Ещё раз нажмёшь на эту пукалку — засуну её тебе в задницу.

— Обещания, одни обещания, — отвечает Пей и смачно чмокает улыбающуюся Мэри в щёку.

10.

В каком-нибудь из старых романов, купленных Джеком для Янгблада, — возможно, у такого поэтичного мастера палпа, как Дэвид Гудис или Корнелл Вулрич, — смрадный аромат вестибюля гостиницы «Добрый отдых» могли бы назвать «запахом разбитых мечтаний». По мнению Джека, на самом деле это воняют мешки с мусором в клози между гостиницей и соседним рестораном «Хороший мальчик — хороший».

Он сбрасывает рюкзак и ударяет по звонку на стойке рядом с журналом регистрации. В ответ раздаётся лишь слабое кудахтанье.

— Эй! — орёт Пейтон. — Там живые есть?

— Иду, — приглушённо отзываются из глубины. — Я в нужнике.

— Не забудь главное — второй раз вытереться, дружище.

Пей отступает к центру вестибюля, раскидывает руки и довольно сносно отплясывает чечётку, низким голосом распевая «Hey, Porter» — видимо, пытается изобразить Джонни Кэша.

Из комнат за стойкой появляется клерк, застёгивая ширинку и глядя на Пейтона как на слабоумного. Он ещё мальчишка — Джек даёт ему лет семнадцать. На когда-то белой, а теперь грязно-серой рубашке — подвязки для рукавов. Лицо представляет собой топографическую карту прыщей. Из большого прыща возле левой ноздри сочится желтоватый гной. На голове у парня серая шляпа всадника со Спуска, с обтрёпанным пером в ленте; сползти на глаза ей мешают лишь огромные уши-лопухи. Он снимает шляпу, извлекает из неё шейный платок и промокает гноящийся прыщ.

— Три постояльца на три ночи, — говорит Джек. — Возможно, придётся задержаться дольше.

Господи, как он надеется, что не придётся.

— Первый приз — три ночи в Перниле! — трубит Пей голосом телеведущего. — Второй приз — шесть ночей в Перниле!

Джек мужественно продолжает:

— Два номера. Дама и джентльмен — слово «джентльмен» употребляю с оговоркой — будут жить вместе.

Он достаёт из денежного пояса под рубашкой смятую пачку талонов и раскладывает их веером. На одних изображён непривычно улыбающийся Эдвард Янгблад, на других — рыбацкая лодка.

— Второй этаж, — говорит клерк. — Туалет в конце коридора. Вода холодная. Душа нет. Зеркало было, но один заезжий коммивояжёр разбил.

— Семь лет невезенья — и всем наплевать. Увяз навсегда — и всем наплевать… — нараспев начинает Пей.

С Джека довольно: это никогда не прекращается. Он резко оборачивается к Пею. Мэри жмётся к своему мужчине и смотрит на Джека с таким ужасом, что он едва понимает причину. Неужели я и правда выгляжу настолько опасным?

— Замолчи, — говорит Джек. — Больше ни одной остроты.

Тихонько, словно ребёнок, — то ли в шутку, то ли нет — Пей отвечает:

— Да, босс.

Джек снова поворачивается к молодому клерку и спрашивает, сколько с них.

— Из Дези прибыли? — спрашивает тот, глядя на веер талонов.

— Правду говоришь.

— Ну, раз вы с прекрасного морского побережья, сделаю вам особую цену.

Клерк берёт несколько бумажек, медлит и тянется за добавкой.

Джек накрывает его руку своей и качает головой.

— Ты сказал — особая цена.

— У меня хозяин есть. Ему тоже надо клюв смочить.

— Хорошо. Это хозяину.

Джек пододвигает ещё одну плохо отпечатанную бумажку. На самом деле ему всё равно, сколько талонов Янгблада парень возьмёт за номера, и Джек надеется, что почти не будет бывать в своём. Но в захолустном городке дашь палец — откусят всю руку. Джек местных не винит. Немногие жители Пернила наверняка и без того едва сводят концы с концами, однако даже здесь, в пыльной заднице Срединного мира, он не позволит держать себя за простака.

Клерк снова смотрит на него, теперь уже внимательнее, и широко раскрывает глаза.

— Вы случайно не Сойер? Д-д-джек Сойер?

— Да.

Джек знает, что последует.

Парень прижимает кулак ко лбу, кланяется и пытается вернуть все талоны.

— С супруга Королевы Теней платы не возьму. И скорблю о её уходе.

— Нет. Возьми, молодой человек.

То, с каким почтением упомянута Софи, смягчает сердце Джека.

— Пусть послужит тебе во благо.

Молодой клерк складывает талоны в карман жилета. Теперь его внимание привлекает пистолет у бедра Джека.

— А ты, сэй, не стрелок ли ещё, кроме того что был её супругом? Да упокоится она на груди у Гана.

Джек знает о стрелках, особенно о самом знаменитом из них. Но лишь улыбается парню и качает головой.

— Не стрелок. И близко нет.

Что, строго говоря, не совсем правда. Сначала патрульным, а потом детективом полиции Лос-Анджелеса он был стрелком американской стороны. В некотором смысле.

— Ключи нужны?

Клерк снова промокает гноящийся прыщ.

— Не-а. Были специальные ключ-карты, но они давно не работают. Можно подпереть дверь стулом, только зачем?

Он опять смотрит на «Глок», который Джек по старой патрульной привычке до сих пор носит рукоятью вперёд.

— Да и красть в Перниле почти нечего. Бывал здесь раньше, сэй?

— Несколько раз, но в гостинице не останавливался. Ночевал за городом. И брось этот старинный говор, молодой сэй. Не такие уж мы важные особы.

Клерк молчит, но по глазам ясно: он с этим не согласен.

— Спасибо, — говорит Мэри и неуклюже приседает в реверансе.

— Есть лифт… — начинает клерк.

— …но он сломан, — заканчивает Пей.

— Откуда ты…

Пей постукивает пальцем по лбу.

— Я читаю мысли.

Он хлопает Мэри по плечу.

— Да шучу. Она читает мысли. А мне просто доводилось ночевать в таких клоповниках.

Клерк выпрямляется.

— Мы делаем всё, что можем, сэй.

— Уверен, — говорит Джек. — Прости моего друга. У него словесный понос.

Мэри замечает, как Пей тянется к карману — вероятно, вдохновлённый упоминанием поноса, — и накрывает его руку своей, прежде чем он успевает нажать на пукалку.

— Твоих… твоих друзей поселим в номер двести два. А тебя, сэй, — в люкс «Талл» на третьем этаже. Для спутника Королевы Теней он недостаточно хорош, но лучше у нас нет.

— Спасибо, — говорит Джек и поднимает рюкзак.

Вопрос, который следовало задать ему самому, задаёт Мэри Кли. То, что его признали «супругом» и «спутником» Софи всколыхнуло воспоминания, которые Джек обычно держит глубоко запрятанными, и выбило его из колеи.

— Сэй, ты знаешь место под названием Великое Ущелье?

Клерк моргает, потом целует ноготь большого пальца, прикасается им ко лбу и снова целует.

— Ты про Глотку, — говорит он. — Злое место. Проходящие здесь Манни говорят, что она растёт и, может статься, проглотит весь мир.

Он второй раз творит Знак Гана.

— Она за городом Рейвен? — спрашивает Джек.

Клерк смотрит озадаченно, но затем его лицо проясняется.

— Ривен? Ты про Ривен?

— Думаю, да.

— Ривен теперь пуст, если не считать Манни. Почти все остальные жители ушли. Там есть…

Он понижает голос до шёпота и произносит одно слово:

— Вомпи.

— Я не…

— Вампиры, — говорит Пей, и впервые в его голосе нет и тени дурашливости. — Он говорит, что те, кто остался, — вампиры.

11.

Слухи разносятся быстро, и после посредственного позднего завтрака в ресторане «Хороший мальчик — хороший» — кофе, по крайней мере, крепкий и вкусный — официант, пожилой чумбо в очках, починенных бечёвкой, пытается угостить их за счёт заведения. Джек отказывается, и Пей возмущается:

— Мой многолетний опыт выступлений в притонах говорит: если тебе предлагают на халяву — бери.

Джек пожимает плечами.

— Это деньги Большого Кахуны.

Он машет горстью плохо напечатанных талонов.

— Если эту дрянь вообще можно назвать деньгами.

Мэри смотрит в окно на почти безлюдную улицу.

— Здесь наверняка ценят всё, что хоть немного помогает местной экономике, — говорит она.

Потом обращается к Джеку:

— Клерк верил, что говорит правду. Про вампиров. Нам обязательно туда ехать?

Джек смотрит на неё.

— Откуда ты знаешь, что он верил?

Она выдерживает его взгляд.

— Просто знаю. Здесь мой дар сильнее.

— Сильнее? Правду говоришь?

— Правду.

Джек решает поверить ей… хотя и с крупицей-другой сомнения.

— Думаю, туда всё же придётся ехать. Но передвигаться будем только при свете дня.

— Ты веришь в вампиров?

— Я много во что верю, — говорит Джек. — Мне надо будет исчезнуть на день-два. Питайтесь здесь.

— Судя по тому, что мы только что съели, я, пожалуй, сяду на диету, — говорит Пей.

— Тебе не повредит.

Пей хватается за грудь.

— Ранен! Прямо в сердце!

Но, когда Джек выдаёт ему пачку талонов Янгблада, Пей берёт их без возражений.

— Ты уходишь на американскую сторону? — спрашивает Мэри. — Ведь да?

— Да.

— Как там теперь? — спрашивает Пей. — Кроме дела́ телевизионных каналов и телефонов, которые можно носить в кармане?

— Телефоны теперь не только для звонков. По ним можно узнавать последние новости и прогноз погоды.

Пей ухмыляется, показывая желтеющие зубы.

— Конечно. А я Билл Косби.

Теперь он говорит голосом Толстого Альберта — получается куда лучше, чем Джонни Кэш.

— Эй-эй-эй.

Джек задумывается, что сказал бы Пей, узнав, что Билл Косби — «папа Америки» — сидел в тюрьме за то, что одурманивал женщин и подвергал их сексуальному насилию.

Глаза Мэри широко раскрываются.

— Он правда это делал?

— Мэри… ты сейчас прочитала мои мысли?

— Я же сказала: здесь мой дар сильнее.

— Вы о чём? — спрашивает Пей. — Кто что делал?

— Неважно, — говорит Джек.

А затем обращается к Мэри:

— Я не могу забрать тебя обратно. Ты это понимаешь?

Она вздыхает. Другого ответа не требуется.

Когда-то всё было иначе. В детстве Джек привёл в Долины своего старого друга Ричарда Слоута. Хотя Ричард — никогда не Дик — был сыном Моргана, озлобленная жажда власти, владевшая его отцом, каким-то образом обошла его стороной. Прилежный и великодушный, Ричард хотел лишь поступить в университет Лиги плюща, стать химиком-исследователем и провести жизнь в какой-нибудь башне из слоновой кости. Джек называл его Рациональным Ричардом, и Долины, выражаясь красочным языком тех лет, «сорвали Ричарду крышу».

Однажды Джек попытался провести Пейтона Орвилла на американскую сторону — главным образом ради эксперимента, — но с тем же успехом можно было тащить сквозь миры кирпичную стену. Старый друг Спиди Паркер называл его Странником Джеком, а в последние годы Джек способен путешествовать лишь в одиночку.

К ним подходит повар, вытирая руки о безукоризненно чистый фартук. Даже без психического дара Мэри Джеку понятно: свежий фартук повар надел специально ради встречи с супругом Королевы Теней.

— Ты и вправду Джек Сойер?

— Да.

Повар прижимает кулак ко лбу, низко кланяется и протягивает руку.

— Пожмёшь мне руку, сэй?

Джек пожимает.

— Только не говори, что теперь никогда её не вымоешь, — вмешивается Пей. — Нам с моей левкоей придётся есть здесь ещё день-другой, а то и три.

— Не обращай на него внимания, — говорит Джек. — У него рот работает на cruise control.

Последние два слова выходят по-английски, а не на Речи, и повар озадаченно смотрит на него.

Объяснять Джек не хочет.

— Оставь нас, будь добр. Нам надо потолковать.

— Конечно. А еда, сэй? За счёт заведения.

На этот раз Джек не спорит. Когда повар уходит, он наклоняется над столом и понижает голос.

— У меня поручения Янгблада и есть друг, которого я хочу повидать. Может занять день, может два. Потом двинемся дальше.

Он выдаёт Пею ещё талонов.

— И у тебя поручение. Попробуй найти нам повозку с буккой. Глянем на эту Глотку, расселину или ущелье — что бы это ни было — и сразу уберёмся.

Джек напоминает себе захватить фотоаппарат — может быть, Polaroid. Хотя сомневается, что тот переживёт переход. Во всяком случае, останется фотоаппаратом. Однажды Джек попытался перенести iPhone, и на стороне Срединного мира тот превратился в увеличительное стекло с крошечным — но безупречным — логотипом Apple на костяной ручке.

— До этого Ривена трамвая нет? — спрашивает Пей.

— Если и есть, я бы ему не доверял. Не хочу застрять в пустошах.

— Я тоже, — говорит Мэри. — Особенно если там есть…

Она понижает голос до шёпота:

— Вомпи.

— Может, нам с Мэри лучше остаться здесь, — предлагает Пей. — Так сказать, держать оборону.

— Подумаю.

БК велел взять Пея с собой, чтобы тот увидел, какое тёплое местечко у него в Дези, но уж Пернила для наглядного урока наверняка достаточно.

— Мы поедем, — говорит Мэри. — Мы ему нужны.

Она кивает на Джека, показывая, что имеет в виду его, а не Янгблада в роскошном доме.

— Зачем? — спрашивает Пей.

— Не знаю. Думаю… как свидетели. И из-за ворот.

— Каких ворот?

— Тех, перед которыми стоял Хестин. На них было написано: ВОЗБРАНИЛ.

— Понятия не имею, о чём ты, милая, — говорит Пей. — Не изволишь объяснить?

Мэри закрывает лицо руками.

— Не знаю. Но за теми воротами что-то плохое. Мне кажется… кажется, это Дискордия.

— Что это значит?

— Не знаю, — отвечает она. — И знать не хочу.

12.

Пейтон Орвилл осматривает номер 202 гостиницы «Добрый отдых» взглядом человека, ночевавшего во множестве клоповников: пожелтевшие рулонные шторы, пыльный кувшин с дохлой мухой на единственном столике, криво висящая акварель с кричаще-ярким закатом, просевшая двуспальная кровать.

Его вердикт:

— Я жил в дырах и похуже. Давай, левкоя, снимай туфли и немного отдохни.

Джек напоминает им про букку и поднимается по скрипучей лестнице на третий этаж. Люкс «Талл» получше, хотя его окна выходят лишь на раскалённую солнцем главную улицу Пернила. Отсюда видны водонапорная башня на высоких опорах, конюшня и заколоченное здание бывшего Пернилского банка. В загоне позади конюшни стоят лошади — хороший знак: вероятно, Пею удастся найти букку, на которой они доберутся до Ривена и Глотки… чем бы она ни оказалась. Джек представляет себе вариант Большого каньона в Долинах, но сомневается, что зрелище будет столь же величественным.

Он бросает обмякший рюкзак на бархатный диванчик, и мышь с писком убегает в безопасную норку у плинтуса. Маленький пушистый сосед Джека не тревожит; как и Пей, он ночевал в дырах похуже и не рассчитывает проводить много времени в «Добром отдыхе». И уж точно не станет прыгать в Америку с третьего этажа, чтобы очутиться в Небраске с парой сломанных ног.

Дверь в обнесённом стеной саду Янгблада выводит лишь в Центральный парк, только в июле 1976 года, и пройти через неё способен лишь Айден Хестин, который, кажется, обладает над ней особой властью. Когда прыгает Джек, он всегда оказывается в Америке в настоящем — что бы настоящее ни означало: время, как и расстояние, в двух мирах совпадает не вполне — и примерно в том месте, которое соответствует его положению в Срединном мире.

Джек уже бывал в Перниле, но только на окраинах. Он приезжает сюда не ради общения. Приезжает, чтобы побыть одному, подальше от Янгблада, и обычно задерживается лишь настолько, чтобы прыгнуть.

Джек находит служебную лестницу и спускается на первый этаж. У выходной двери останавливается и достаёт деньги из пояса. Кладёт двадцать двадцатидолларовых банкнот — старые добрые американские деньги — в передний карман джинсов, заправляет рубашку и выходит в клози между гостиницей и рестораном.

Сильно пахнет гниющим мусором. Гудят эскадрильи мух. Джек закрывает глаза и прислоняется к нагретой солнцем стене из сырцового кирпича. Когда-то, чтобы прыгнуть, ему требовался глоток волшебного сока Спиди Паркера — отвратительной на вкус жидкости, оказавшейся дешёвым вином.

Что за пойло? Thunderbird! А цена? Дважды по пятьдесят!

Позднее Джек узнал, что так называемый волшебный сок был лишь плацебо. Как и в случае с умением Дамбо летать, магия заключалась не в алкоголе, а в нём самом.

Он сосредоточивается. Представляет съезд с платной автомагистрали и полуразвалившийся сарай, от которого сохранилась только одна стена с надписью: ПОБАЛУЙ СЕБЯ ЛУЧШИМ! ЖУЙ MAIL POUCH! Представляет дорожный знак STOP с двумя пулевыми отверстиями.

Он чувствует запах мусора.

Слышит мух.

Слышит, как по главной улице Пернила с цокотом проезжает лошадь.

Чувствует сквозь футболку с эмблемой Kingsland Ale шершавые, нагретые солнцем кирпичи.

Мысли возвращаются к Софи и её тетради, но сейчас это не поможет. Позже Джек сможет думать о ней сколько захочет, а пока отгоняет дорогую память.

Он не умеет видеть будущее, как Мэри, хотя интуиция у него есть. Зато умеет другое. Он умеет уходить.

В памяти звучит голос старого друга Спиди:

Странник Джек, старина Странник Джек, долгий путь тебе идти, а обратный — ещё дольше.

Только не в этот раз, — думает Джек. Небольшая вылазка, и всё.

Он надеется, что прав. И лучше бы ему не ошибиться. Задержаться надолго — всё равно что подписать себе смертный приговор.

Кирпичи за спиной тают. Гудение мух над мусором истончается и сменяется нарастающим воем и свистом дорожного крейсера, несущегося по I-80. Вместо гниющего мусора Джек чувствует сладкий запах свежескошенного сена.

Джек открывает глаза в Америке.

Назад: ГЛАВА 1

Дальше: ГЛАВА 3