ГЛАВА 1

Прямо здесь и сейчас, как любил говорить один старый друг, мы — в текучем настоящем. Так что смотрите — и смотрите внимательно.

Перед нами мужчина, стоящий на балконе за балюстрадой высотой по пояс, сделанной из розового камня — в этой части Срединного мира его называют камнем кинна, или просто кинна. На мужчине выцветшие джинсы и такая же выцветшая футболка с рекламой эля «Кингсленд», который, если верить слогану, — КОРОЛЬ СРЕДИ ЭЛЕЙ. Этот мужчина выпил не одну бутылку «Кингсленда» и охотно поручится за правдивость слогана. Не только потому, что эль хорош, но и потому, что когда-то его варили дорогие ему друзья в городке под названием Френч-Лэндинг. А этот городок находится в другом мире.

Мы знаем этого мужчину. Он уже не тот двенадцатилетний мальчик, которого мы встретили в сентябре 1981 года, однако сходство с мальчиком, впервые увиденным нами в Аркадия-Бич, штат Нью-Хэмпшир, несомненно. Тогда он стоял на пороге великого приключения, хотя сам об этом не знал. В сентябре 1981-го мальчик знал лишь одно: его мать больна. Насколько тяжело, он не знал, но внутренний голос шептал: Очень больна, очень больна.

Сегодня он смотрит не на ровную гладь Атлантики, а на Чистое море баронии Меджис в Срединном мире. И всё же сейчас, когда он глубоко засунул руки в карманы, а ветер отбрасывает волосы со лба, скрывая седину, он почти мог бы сойти за того самого мальчика.

По идее, он должен больше походить на мужчину, каким был во Френч-Лэндинге, — по возрасту нынешний Джек ближе именно к нему, — но жизнь не всегда устроена так просто. Того мальчика тревожила болезнь матери, однако во всём остальном судьба ещё не успела его испытать. Этого мужчину она испытывала на все лады, и это написано у него на лице. От уголков рта вниз тянутся глубокие складки. Вокруг глаз — такие же глубокие гусиные лапки. Когда он впервые приехал в этот приморский город, его волосы были цвета соли с перцем; теперь в них почти одна соль. Город называется Дези — по написанию кажется, будто произносить надо «Дэззи», но на самом деле говорят «ДИЗ-ай». Мужчине нравится это название. Оно кажется ему созвучным английскому desire — «желание».

Есть причины, по которым этот мужчина так худ и бледен — одновременно похож на мальчика, которым когда-то был, и не похож на мужчину, жившего во Френч-Лэндинге, штат Висконсин. На пресс-конференции в том городке, где рядом с ним находились друзья-пивовары и полицейский по имени Дейл Гилбертсон, женщина по имени Ванда Киндерлинг, затаившая на него злобу, выстрелила ему в грудь. Пуля задела сердце. Он должен был умереть, но не умер, потому что другой его друг, Спиди Паркер, перенёс его в иной мир — в этот мир, — где его исцелили. И это было чудо.

Этот мужчина может возвращаться в свою страну — страну городских ярмарок, автострад, стрельбы в школах и парадов в честь Четвёртого июля, — но лишь ненадолго. Если задержится, старые раны снова откроются, в том числе рана на сердце. Начнёт болеть голова, ослабнут мышцы, кожу покроет сыпь, станет трудно глотать и не будет хватать воздуха. И всё-таки время от времени ему приходится возвращаться. За чудеса надо платить. За жизнь в милом тихом приморском городке Дези тоже надо платить, и эту цену он платит не только за себя, но и за других.

В Срединном мире, который в детстве этот мужчина называл Долинами, есть слово для тех, кого связали судьба и обстоятельства: ка-тет. Ему не нравится применять это слово к четырём мужчинам и одной женщине, которые стали от него зависеть, но иногда — обычно глубокой ночью, когда не спится, — он признаётся себе, что подходит оно слишком хорошо. Как всё случилось, как образовался этот обременительный тет, — невелика загадка. Короче говоря, он ничего не мог с этим поделать. Он просто отдавал — и отдаёт — другим то, что самому досталось даром. Когда-то в дороге — про себя он называет её дорогой испытаний — ему помогал друг, пастух из ка-тета пастухов. Теперь у этого мужчины собственное стадо — и овцы в нём одна другой потрёпаннее.

Мужчина, которого мы впервые встретили мальчиком, знает, что вскоре снова придётся отправиться в страну межштатных шоссе и парадов в честь Четвёртого июля. Он всё меньше любит эти необходимые путешествия: с каждым визитом родная страна кажется грязнее и безумнее, всё ближе к неизбежному концу, который все встретят с удивлением на лице, хотя в глубине души давно о нём знали. Единственное хорошее — он сможет повидаться с Дейлом Гилбертсоном, бывшим начальником полиции Френч-Лэндинга. У мужчины, стоящего сейчас у балюстрады, во Френч-Лэндинге было много друзей. Некоторые умерли. Из тех, кто ещё жив, он поддерживает связь только с Дейлом, и увидеть его всегда приятно.

Дези спускается к гавани террасами из розовой кинна. Состоятельные люди — мужчина пока что в их числе — живут наверху или почти наверху. Остальные селятся ниже: верхушка среднего класса, средний класс, его нижняя прослойка, бедняки, а в самом низу, тесно скучившись в пропахших рыбой трущобах, — нищие, живущие на подаяния Большого Кахуны и ещё нескольких людей вроде этого мужчины, нашего мужчины. Он помогает им, сколько может, из милосердия, которому научился у матери, у отца, которого едва помнит, и у друга, заботившегося о нём на дороге испытаний. Пока мог, во всяком случае.

— Прямо здесь и сейчас, — бормочет он и улыбается.

На самой высокой из изгибающихся террас розового камня стоит огромный, раскидистый и поразительно безобразный особняк из железного дерева. Этот дворец, это чудовище — дом Эдварда Янгблада, известного также — правда, только этому мужчине и его жене — как Большой Кахуна, или сокращённо БК. Он толст, почти до ожирения, обычно небрит, нередко дурно пахнет и всегда непредсказуем. Он хитёр, философичен, временами добр, чаще жесток, а чувство юмора у него сродни летнему дню: всё приятно, пока не грянет гроза.

Мужчина на балконе из розового камня, как вы почти наверняка уже догадались, — наш старый друг Джек Сойер: впервые мы встретили его в Нью-Хэмпшире, потом снова — в Висконсине, а теперь его жизнь навсегда связана с благородной женщиной по имени Софи Сойер, хотя жители Дези зовут её Софи Доброй, а иногда — Королевой Теней. Выйдя замуж за Джека, она отказалась от трона, и вместе они пересекли просторы Чистого моря, добравшись до этого беспорядочного, дикого запада баронии. Если разобраться, многое из того, что Джек делает для здешних бедняков — а их здесь немало, — тоже заслуга Софи, хотя сама она никогда бы этого не признала. Отчасти благодаря ей немногие переселенцы с американской стороны могут жить более-менее сносно, хотя большинство обитает на несколько террас ниже уютного дома Джека и Софи.

Дом Сойеров вовсе не дворец — всего шесть комнат, у губернатора Янгблада их не меньше тридцати, и это без ванных комнат, однако стоит он достаточно высоко, чтобы ловить свежий ветер, который идёт через покатый зелёный луг для лошадей, известный как Спуск. Двери и окна почти всегда открыты настежь, ветер весь день гуляет по дому и напоминает Джеку о Восточье и шатре-дворце Королевы, куда он впервые попал мальчиком, чужаком в чужой земле. Меджис лежит на самом восточном краю Западья, хотя и это понятие относительно.

Джек чувствует, что Софи стоит позади, — возможно, по лёгкому шлейфу её духов.

— Ты, похоже, глубоко задумался, любимый, — говорит она.

Он улыбается.

— Верно говоришь.

— Что тебя гнетёт?

Тон у неё лёгкий, но сам оборот — старомодный для его мира, хотя здесь-то он вовсе не старомоден, — говорит Джеку, что Софи серьёзна. Она нахваталась стольких выражений с американской стороны — ну ты даёшь, просто отпад, туфта, меня сейчас вырвет, — что порой звучит как местная версия калифорнийской девчонки из Долины. Но не сейчас.

— Мне придётся ненадолго уехать, — говорит он.

— А. Поручения Янгблада?

— Да. Поеду на трамвае до Пернила, если он ещё ходит.

— Можно уйти и отсюда, — говорит она.

— Оттуда лучше. Проще.

— Тебе нравится то место, да?

— Да.

— Там грань тоньше? Прыгнуть легче?

Он пожимает плечами. Не знает. Знает только, что ему нравится уходить с окраины Пернила. Он разбивает там лагерь. Там тихо. Никто не приходит чего-нибудь просить.

— Повидаешься со своим другом?

— Непременно.

Она имеет в виду Дейла Гилбертсона. Дейл теперь шериф округа Хемингфорд, а округ Хемингфорд находится в великом штате Небраска — девиз: «Равенство перед законом». Из Пернила до него добраться легко, хотя географически это совсем не близко. А может, и близко. Как любит говорить Софи — разумеется, научившись у Джека, — всё сложно.

Кока-колу Джек может достать где угодно, но Дейл всегда держит в сарае пару ящиков, а губернатор Янгблад — он же Большой Кахуна — очень её любит. Любит? Да он от неё без ума. Пока, во всяком случае. Янгблад склонен увлекаться понравившейся вещью до одержимости, пока она не опротивеет. А потом — совсем как сам Срединный мир — оставляет её позади и движется дальше. Эта переменчивость стала проблемой для выходцев с американской стороны, живущих в Дези. Хотя именно Большой Кахуна распорядился доставить их сюда (похитить — пожалуй, точнее), теперь они начинают ему надоедать. Он упорно называет их ка-тетом Джека, и хотя Джек возражает — не может же ка быть настолько жестокой, чтобы навязать ему такую жалкую компанию, — приходится признать: определение не совсем неверное. Во всяком случае, Джек чувствует за них ответственность.

— Если считать меня, мы Грязная полудюжина, — говорит он, всё ещё глядя на синюю бухту, разноцветные лодочные сараи и стоящие на якоре ялики. Отсюда виден самый высокий гребень Спуска и зелёно-золотой склон, уходящий в голубоватую дымку Чистого моря. Рыбацкий флот уже вышел на промысел, а оставшиеся суда — игрушки богачей. Самая большая из этих игрушек — «Лавлок» Янгблада.

— В твоём мире он был бы олигархом, — говорит она, читая мысли Джека, что даётся ей без малейшего труда. — Как именно он стал таким могущественным?

— Лесопилка. Водяная мельница. Сады. Солончаки. Нефть, которая до сих пор качается из разбитых вышек в Ситго. Сотня лошадей на Спуске и тысяча коров. Закладные почти на каждое ранчо в баронии. И, конечно, дверь. — Правда, дверь работает весьма странно. — Он Губер. Босс. Главный начальник. Большая шишка. Самый… самый…

— Большой Кахуна.

— Да. И я слишком давно не видел Дейла.

Кроме того, всего в семидесяти милях от дома Дейла, в Линкольне, есть превосходный магазин подержанных и редких книг, где Джек — если повезёт — сможет удовлетворить новую коллекционерскую манию Большого Кахуны: крутые детективы, в которых палят направо и налево. Кто бы мог подумать, что в глубинке, над которой все только пролетают, найдутся подписанные авторами детективные романы и палп-журналы так называемого Золотого века? О магазине Торена Джеку рассказал Дейл, и Джек обрадовался, но не особенно удивился. По-немецки Toren означает «башня», а легендарная Тёмная Башня — главный миф Срединного мира. Между Срединным миром и американской стороной возникают отзвуки. Джек считает, что вселенная и все вращающиеся в ней миры — огромная эхо-камера, зеркальный зал, где слова, события и даже люди удваиваются и переудваиваются, порой превращаясь в искажённые карикатуры на самих себя. Здесь это явление описывают просто: Ка — колесо, — говорят они. — Оно вращается без конца и всегда возвращается туда, откуда началось.

— Я люблю Дези, — говорит он. — И тебя люблю, Софи.

Ответа нет. Исчез запах её духов. Когда Джек отворачивается от открывающегося перед ним вида, исчезает и она.

Пора идти к Янгбладу, Большому Кахуне. Джеку приходит в голову — и далеко не впервые, — что Янгблад, возможно, растит червя: так жители Дези говорят о тех, чей рассудок начинает мутиться.

Кока-кола тут не поможет.

Пейтон Орвилл ждёт у огромных дверей «Роузвуд-Холла». Никакого розового дерева здесь и в помине нет; Янгбладу просто понравилось название. Растянувшееся во все стороны поместье выстроено из секвойи и чёрного железного дерева, а ещё из громадных листов армированного стекла, за которые королева отдала бы целое состояние. Не то чтобы Янгблад принадлежал к королевской семье. Ему приходится довольствоваться должностью губернатора Западья и званием Большого Кахуны. А это, как заверил его Джек — при деятельной поддержке Пейтона, — на американской стороне выражение величайшего почтения.

Газоны украшены разноцветными вертушками, которые крутятся без конца. По сторонам от огромных дверей стоят пластмассовые колодцы желаний из магазинчика «Безделушки и штучки Педро» в Хемингфорд-Хоуме. Возле одного колодца — пластмассовая Мэрилин Монро, придерживающая взлетающее платье; возле другого — пластмассовая Дороти с маленьким Тото. На коврике у входа, тоже купленном у Педро, написано QUITCHABITCHIN — «ХВАТИТ НЫТЬ». Все эти сокровища Джек Сойер привозил Янгбладу как своего рода дань. Сперва БК не понял шутки с ковриком, но после объяснения Джека загоготал.

— Его «Пластик-Фантастик» пора освежить, — говорит Пейтон, указывая на вертушки.

Джек смеётся.

— Вы это так называете?

— Так его все называют. А как насчёт тех надувных человечков, которые кланяются и расшаркиваются? Там, куда ты ездишь, такие есть?

— Конечно. У автомоек и магазинов уценённой мебели.

— Всё, лишь бы его развеселить, — говорит Пейтон.

Они входят в «Роузвуд» и идут по кажущемуся бесконечным парадному коридору. По обеим стенам висят гобелены. Одни роскошны, почти по-королевски величественны. Другие — вульгарные дешёвые поделки, почему-то приглянувшиеся Янгбладу. Между благородными драпировками из синего бархата висит «Мона Лиза» в очках, а рядом — настенная роспись, изображающая множество лиц и ролей Николаса Кейджа.

Джек шагает широко, и тучный Пейтон едва за ним поспевает.

— Последнее время он в сквернейшем настроении. Просто предупреждаю.

— Не только последнее время, — говорит Джек. — Он всегда в сквернейшем настроении.

Оба понизили голоса.

— Это точно.

Перед двойными дверями, ведущими в «приёмный зал» БК — на деле всего лишь непомерно большую гостиную, — стоит столик. На нём ваза с левкоями и ещё одна шуточная вещица, которую Джек купил у Педро в свой последний визит на американскую сторону. Две половинки стрелы соединены тонкой проволокой. Пейтон устраивает приспособление на редеющих щетинистых волосах так, что кажется, будто стрела пробила ему голову насквозь, от виска до виска.

— Очаровательно, — говорит Джек. — Я думал, ты про неё совсем забыл.

— Я её приберегал. — Ещё немного тише — и Пейтон перейдёт на шёпот. — Чувство юмора у него детское, ты и сам знаешь. Боюсь, в один прекрасный день он решит, что посмотреть, как этот тип Айден отрубит мне голову, будет уморительно смешно.

— Ты шутишь.

Пейтон криво улыбается и выводит пухлым пальцем в воздухе двойную букву S. На американской стороне дети в таких случаях крутят пальцем у виска. В Дези этот жест означает, что человек растит червя.

Никто не знает лучше Джека, как быстро меняется настроение Янгблада и как то, чего ему сегодня всё мало, завтра становится скучным и глупым.

Джек не успевает сказать что-нибудь, способное приободрить Пейтона — всё-таки Пей служит придворным шутом Большого Кахуны, — как поседевший, располневший беженец родом из Рино, штат Невада, натягивает широченную улыбку и распахивает двойные двери. Ходит он вразвалку, переваливаясь с боку на бок на кривоватых ногах, и сама эта походка смешна — пусть и несколько политически некорректным образом. Раскинув руки, Пейтон идёт по ковру, на котором изображены стрелки и их дамы из давно исчезнувшего мифического города Гилеада; из одного виска торчит наконечник стрелы, из другого — древко.

— Простите, что так задержался, сэй Янгблад, но у меня страшенная, просто страшенная головная боль!

Янгблад восседает на диване, похожем на трон; рядом его нынешняя куколка. Он таращится на стрелу, а потом разражается ослиным хохотом.

— И желудок ещё расстроился, — говорит Пейтон и сжимает грушу в кармане потёртых брюк.

Из-под него раздаётся долгий громкий пук.

— Стрела смешная, а эту пукающую подушку я слышал уже слишком много раз. Давай сюда. Стрелу, не пукалку.

Джек надеется, что Пейтон не угодил в неприятности. Детское чувство юмора Эдварда Янгблада и любовь к пошловатым американским безделушкам едва прикрывают его склонность к злым розыгрышам. Он напоминает Джеку весеннюю погоду в Висконсине, где за солнечным тёплым утром запросто может последовать мрачный день с мокрым снегом. И всё сильнее чувствуется, что душевное равновесие Янгблада начинает шататься.

Пейтон отдаёт ему шуточную стрелу. Янгблад надевает её на себя, потом смотрит на куколку — блондинку, едва прикрытую одеждой и едва вышедшую из подросткового возраста. Он внезапно бросается вперёд.

— Подстрелил меня! — орёт он ей в лицо, брызгая слюной.

Она шарахается от его налитого кровью лица, внезапно оказавшегося совсем близко.

— Жирный мелкий мерзавец меня подстрелил! А-ХА-ХА-ХА!

Он снимает стрелу и надевает её на голову блондинке.

— А теперь он подстрелил тебя, Дарри! Что с ним сделаем? Вздернуть и четвертовать? Сварить в кипящем масле?

Она молчит, не находя ответа. Янгблад кладёт ладонь ей на лицо и отталкивает, и Джеку вспоминается старый фильм, который он смотрел с матерью: Джеймс Кэгни вдавливает половинку грейпфрута в лицо Мэй Кларк. Янгблад срывает с девушки игрушечную стрелу и отбрасывает. Потом говорит Пейтону:

— Убирайся. Взрослым надо поговорить.

Пейтон спешит обратно к двойным дверям, переваливаясь с боку на бок. На лбу выступили капли пота. Он идёт, уставившись в пол с натянутой улыбкой, и Джеку приходится посторониться, чтобы тот не врезался в него. Пейтон почти добрался до спасения, когда вслед ему гремит голос БК:

— Ты начинаешь мне надоедать, мерзавец!

Пейтон судорожно машет рукой — жест может означать и пока-пока, и прости-прости, и я сам себе уже надоедаю — и исчезает, закрыв за собой двери. Стрела остаётся забытой на полу.

— Ты, — говорит Янгблад Джеку. — Подойди. Надо потолковать.

Потом — куколке:

— Особого приглашения ждёшь? Вон.

Она уходит, волоча за собой слои полупрозрачной ткани, почти не скрывающие её и впрямь великолепного тела. Прежде чем девушка исчезает, Янгблад бросает ей вслед одно слово. Джек говорит на местном наречии, зато Янгблад проявляет ненасытное любопытство к самым грубым выражениям с американской стороны и кое-чему уже научился. Одно из таких слов он и выплёвывает вслед Дарри:

— Потаскуха.

Девушка не останавливается, но, когда она выходит через боковую дверь, Джеку кажется, что он слышит один сдавленный всхлип. Он подумывает возразить — мягко, дипломатично, — и решает, что это бесполезно. Эдвард Янгблад — Губер, и, как сказал бы старый друг Джека Дейл, всё равно поступит как вздумается. Но Джеку странно: как человек может быть настолько раздражительным и так быстро скучать в мире, где полно и настоящей магии, и реликтов давно погибшей цивилизации, которые с тем же успехом можно принять за магию? Взять хотя бы дверь на американскую сторону, которую БК ревниво охраняет.

Ну конечно, он здесь вырос, — думает Джек. — Унаследовал здесь состояние, не говоря уже о целой горе политического капитала. Вот почему чудеса для него — обычное дело.

— Я сказал, подойди, — повторяет Янгблад с царственным взмахом руки. — И живо, джин-джин.

На нём халат из чистого кашемира цвета старой крови. Дейл заказал его по почте, а Джек доставил в Дези, потому что Amazon в Срединный мир не возит. Пока, во всяком случае.

Джек садится рядом с Янгбладом; подушка ещё хранит тепло недавно низложенных ягодиц Дарри.

Хотя Джек обещал себе держать язык за зубами, он обнаруживает, что не может. Не вполне.

— Она совсем молоденькая. Может, стоило бы быть с ней чуть добрее?

Янгблад отмахивается ещё одним царственным жестом.

— Она… как ты однажды сказал? Тупа как пробка? Мне нравится. Тупа как пробка, глупа как камень, хорошенькая дурочка. Сирота. Отец погиб, когда затонула его рыбацкая лодка. Мать умерла, рожая последнего в бесконечной череде детишек. Дарри голодала и продавала левкои — наверняка сорванные в саду кого-нибудь получше неё, — когда Айден заметил её и решил, что она годится для дивана.

— Годится для дивана, — озадаченно повторяет Джек.

— Она мне надоедает.

— Она…

Большой Кахуна перебивает — это он умеет отлично.

— Потаскуха. Потаскуха, годная для дивана. Я предпочитаю называть вещи своими именами. Но я знаю твоё нежное сердце, Джек, и за Дарри можешь не тревожиться. Скоро я отправлю её восвояси, оставив ей в Нижнем городе кредит, которого хватит на год, а если будет бережлива — и на два. Только такие, как она, бережливыми не бывают. Сперва истратит мой кредит, потом будет прикрываться моим добрым именем, пока и оно не перестанет чего-либо стоить, а дальше снова окажется на углах или в доках — торговать крадеными левкоями. Или собой, если подсядет на патч.

Патч, знает Джек, не следует путать с путчем — насильственной попыткой свергнуть власть. Патч, сильнодействующая и вызывающая тяжёлую зависимость смолистая масса из дьявольской травы, способен свергнуть лишь того, кто его употребляет. Несколько месяцев блаженства сменяются годом-другим ада, а вслед за этим годом-другим приходит смерть. И приходит как друг.

— Так что у тебя на уме, сэй?

— У меня почти кончилась драконья кровь.

Когда-то Джек рассказал Янгбладу, будто жители Непала — страны могучих гор — называют кока-колу драконьей кровью. Янгблад ухватился за это выражение так же, как за множество других словечек Джека, как за слово, которым тот однажды описал Дарри, и как за шуточную надпись QUITCHABITCHIN на коврике у двери. Когда понял шутку, разумеется. После этого он разразился своим полубезумным хохотом.

— С кока-колой всё становится лучше, — говорит Джек.

— Верно говоришь, Джек. Ещё меня интересует вот это.

Он наклоняется — и без всякой пукающей подушки производит приглушённый гудок нижней частью тела — и вытаскивает из-под дивана летний выпуск каталога книжного магазина Торена за 2025 год. А это, по подсчётам Джека, было год или два назад. Время в Срединном мире и время на американской стороне идут с немного разной скоростью. Порой Джеку кажется, что здесь оно бежит быстрее, порой — что замедляется. Лучше не думать об этом слишком часто и слишком глубоко.

Янгблад листает каталог и показывает Джеку хорошо знакомый роман в мягкой обложке — «Роковые девицы» Дэна Дж. Марлоу, написанный в 1960 году, изданный Avon Books и продававшийся по тридцать пять центов за экземпляр. Джек уж точно должен его помнить: он купил эту книгу для Янгблада у Торена — не за тридцать пять центов, а за сто пятьдесят добрых американских долларов. Теперь она стоит в библиотеке Янгблада рядом со множеством других книг, которые раздобыл Джек. Джек сбил цену с двухсот долларов, указав, что страницы густо покрыты рыжими пятнами фоксинга.

— Я уже доставал тебе эту книгу, сэй.

— Знаю. Если ты думаешь, что я тупой ка-май…

— Никогда в жизни.

Янгблад одаривает его Царственным Кивком Номер Два.

— Хорошо. Хочу ещё одну книгу этого автора. В каталоге Торена сказано, называется что-то там… Смерть.

— «Имя игры — смерть».

— Да, хорошо. Мне нравится обложка: там человека застрелили в телефонной будке. И хочу экземпляр с подписью.

— Если его уже продали…

— Тогда Торен будет знать, где взять другой. По его каталогу экземпляр в идеальном состоянии стоит шестьсот долларов. Наверное, это то, что вы называете полной чушатиной.

— Чушью. Полной чушью.

— Если ты так говоришь, пусть будет так. Полная чушь. Купи мне книгу — и тем самым купишь своему ка-тету ещё немного времени. Хотя почему ты продолжаешь содержать их ан-тет, для меня загадка.

Ещё бы, — думает Джек.

— Колу я достану, — говорит он, — и насчёт книги узнаю, но ничего не обещаю. Это единственная причина, по которой ты хотел меня видеть?

— Нет. Ты увидишь своего друга? Дея?

Янгблад умеет без запинки произносить самые грубые американские слова, но имя Дейл, похоже, ему не даётся.

— Надеюсь, — осторожно отвечает Джек.

— Значит, поедешь в Пернил.

— Да.

— После того как… как ты это называешь? После того как дрыгнешь?

— Прыгну. — Так он называл это ещё мальчишкой. — Я говорю «прыгнуть».

— После того как прыгнешь, я хочу, чтобы ты отправился на запад от Форпостов, чуть южнее Проклятых земель. Проклятые земли ты помнишь, верно?

— Помню.

Ещё как. Говорят, теперь Проклятые земли не столь опасны, как во времена, когда Джек проходил через них со своим другом детства Ричардом Слоутом — он же Рациональный Ричард, — но и сейчас там хватает ужасов. Давным-давно там случились страшные вещи — дела́, как говорят в этих краях, неизменно взмахивая рукой вверх, в сторону времени, настолько далёкого, что его уже не счесть. Отец Ричарда Слоута вновь открыл шахты в Проклятых землях и многократно усилил отравление местности. Морган Слоут заботой об окружающей среде не отличался. Один старожил как-то сказал Джеку: если тот собирается надолго задержаться в этой части Долин, неплохо бы носить трусы со свинцовой подкладкой.

— На краю Проклятых земель есть город Ревин. Или Ривин. Что-то вроде того; это уже за пределами моей власти. Примерно семьдесят колёс к юго-западу от Пернила. Сколько это по-вашему?

— Примерно столько же.

— Это последний город перед великой пустотой. Там поспрашивай о Великом Ущелье. Спрашивай многих и слушай внимательно. Быть может, и сам туда сходишь. Вернёшься и расскажешь мне всё, что видел и слышал об Ущелье. Может статься, истории о нём услышишь ещё в Перниле.

— Зачем?

— Хестин обеспокоен. — БК говорит о единственном советнике, которого слушает. — Он считает, что Великое Ущелье становится всё опаснее.

— Что за опасность?

Ещё один широкий царственный жест. Он может означать, что Джеку Сойеру подобное знать не положено. А может — что Янгблад и сам не знает.

— Поговорим снова, когда вернёшься. Тогда будешь знать больше. Возьми с собой Пейтона. Ему полезно увидеть, как выглядит мир за пределами Дези. Скажи: если он хочет и дальше жить за мой счёт… да, и за твой тоже, признаю… ему не помешало бы обновить своё… как вы говорите? Свой штик?

Это слово Янгблад произносит безукоризненно.

— Ему придётся остаться в Перниле. В Небраску со мной он не сможет, потому что…

Снова перебивает — на этом БК специализируется.

— Я знаю, что ему придётся тебя ждать. Это просто наглядный урок для моего… как ты называл Пейтона? Моего фартёра?

— Фарсёра. Это такое мудрёное слово, значит…

— Знаю, знаю, но фартёр мне нравится больше — он вечно жмёт ту штуку. И я знаю, почему он не может пойти с тобой на американскую сторону. Ты единственный в своём роде, мой мальчик, поэтому я и держу тебя рядом. Не только поэтому: ты и на другое годишься. Но это одна из главных причин. Так что не оскорбляй мой ум.

Нет, — думает Джек. — Этого мне никогда не хотелось бы делать.

Торговый район Дези называется Нижним городом и состоит из четырёх или пяти мощёных улиц, петляющих зигзагами и набитых маленькими лавками. Многие товары — фрукты, овощи, только что пойманная рыба — выставлены в лотках или на ручных тележках у входов в переулки, которые здесь называют клози. Смешавшиеся запахи, которым солёный ветер с бухты придаёт особую резкость, восхитительны. К концу дня в вони от непроданной рыбы, гниющей в клози и сточных канавах, очарования будет куда меньше.

Джек знает, где среди снующих по Нижнему городу покупателей искать нужного человека. Пейтон — раб привычек. И да, вот он: носитель шуточных стрел, сжиматель пукающих груш, рассказчик анекдотов про Манни — потому что шутки про поляков и ирландцев здесь никому ничего не говорят. Стоит у витрины «Сладостей Кейдена» и смотрит внутрь, словно не в меру большой — и не в меру толстый — ребёнок. Рядом с ним Мэри Кли, единственная женщина в компании, которую Янгблад изволит называть ка-тетом Джека.

Пейтон — придворный шут великого верховного пупа, во всяком случае пока; Мэри Кли была его прорицательницей. До тех пор, пока БК не выгнал её из своего чрезмерно разросшегося поместья за неспособность выдавать предсказания по команде. Она так же тоща, как Пейтон толст: блондинка с волосами цвета грязной воды и татуировками в виде глаз на ладонях. Какое-то время после приезда в Дези — её завербовал неизменно находчивый и довольно жутковатый управляющий Янгблада, мастер на все руки Айден Хестин — Мэри отлично жила в роли ручной волшебницы хозяина.

— Жила как сыр в маслице, — говорит она о тех днях, обычно с ностальгической улыбкой и слезинкой в глазу. — Еды вдоволь и выпивки вдоволь.

Особенно последнего.

Послужной список у неё и впрямь был неплохой: пару раз Мэри помогала полиции найти пропавших детей — одного в Рочестере, штат Нью-Йорк, другого в Глендейле, штат Калифорния. Обоих нашли мёртвыми, что несколько омрачало успех — не говоря уже о том, как портило настроение, — зато убитые горем родители хотя бы смогли поставить точку. И получили тела, которые можно было похоронить.

Некоторое время на американской стороне Мэри Кли пользовалась скромной известностью — этакий Эдгар Кейси в женском обличье. Она становилась звездой выпусков таких передач, как Inside View, Tonight и Unsolved Mysteries. И всегда её подсвечивали снизу, отчего по худому лицу метались жуткие тени, похожие на летучих мышей. У Мэри тяжёлый джерсийский акцент, который удавалось замаскировать неизменно зловещим микрофонным эхом. Куда труднее оказалось что-либо сделать с её глубокой и искренней любовью к прозрачным жидкостям вроде джина и водки. После того как она явилась пьяной на Good Morning America, остатки её скромного престижа испарились.

Оказавшись на мели и доживая на последних парах своей недолгой славы медиума, Мэри добровольно последовала за Айденом в Дези — место, которое, как она потом рассказывала Джеку, считала островом в Карибском море. Похищать её не пришлось. Проблемы начались, когда она поняла, что вернуться на американскую сторону будет непросто. Очень непросто. Для любого, кроме Айдена, попытка пройти в Америку через дверь в обнесённом стеной саду Эдварда Янгблада была верным путём к беде. По словам Хестина, всякий, кто попробует, окажется в нулевой зоне, известной как пространство тодэш.

Полно шарлатанов, зарабатывающих на жизнь притворным ясновидением, но Мэри Кли к ним не относилась. Воображение у неё было скудное, да и подмечать мелкие подсказки и непроизвольные сигналы, которыми опытный мошенник поражает доверчивого клиента, она не умела. Ирония заключалась в том, что несколько раз у неё действительно случались вспышки настоящего дара. Джек и сам сталкивался с ясновидением Мэри. Однажды он нашёл кольцо Софи — с изумрудом — именно там, где сказала Мэри: под диванной подушкой.

С Янгбладом, однако, у Мэри словно кончилось ясновидческое топливо — а может, сказалась самая обычная боязнь выступления. Так или иначе, БК быстро устал от её туманных предсказаний. Что-нибудь вроде Ты встретишь высокого темноволосого незнакомца или Берегись ненастного дня Эдварда Янгблада совершенно не устраивало.

Он выставил Мэри за дверь, и, если бы не Джек, она давно умерла бы с голоду или была сослана за воровство в Северные земли. Джек мог убеждать себя, будто помог ей за найденное кольцо Софи, но сама Софи знала лучше.

Ты не можешь устоять перед слезливыми сестричками, — сказала она Джеку.

Выражение «слезливая сестричка» она подцепила в одном из дешёвых романов Янгблада. Перед тем как отдавать книги хозяину для библиотеки, Джек читал Софи самые интересные места — ей особенно нравились эротические сцены. БК любил кровожадные обложки романов Ричарда С. Пратера, Джима Томпсона и им подобных, любил их крутой жаргон, который в Срединный мир почему-то неизменно переходил на английском. Читал ли БК собственную коллекцию и насколько внимательно — оставалось открытым вопросом. Джек сомневался, что БК способен много читать на любом из двух языков. Янгбладу нравилось говорить hooch вместо «виски» и замечать, что у Дарри bodacious ta-tas — «сногсшибательные буфера»; нравилось, когда Джек или Джордж Элгин зачитывали ему сцены перестрелок. Но коллекционной мании Янгблада Джек не понимал и даже не пытался.

Джеку ужасно хотелось бы, чтобы хоть один из жалких американских неудачников в его ка-тете — хоть один, Софи, неужели я слишком многого прошу? — оказался хоть сколько-нибудь полезен. Но нет. Конечно, они перебиваются случайными заработками, а у Пейтона даже есть место штатного комика при Эдварде Янгбладе, однако в основном пользы от них — как от козла молока.

Мэри Кли бродит по Нижнему городу Дези, как беспокойный призрак, обычно вместе с Пейтоном. Возможно, они живут вместе. Джек точно не знает и выяснять не рвётся.

Внезапно он решает: раз уж Пейтон поедет с ним в Пернил, можно прихватить и Мэри. Взгляд на мир за пределами Дези, возможно, поможет ей протрезветь — во всех смыслах.

— Джек! — кричит Пейтон. — Не купишь голодающему человеку одного И-Ти?

Он имеет в виду улыбающихся зелёных мужчин и женщин в витрине «Сладостей Кейдена» — вкусные фигурки с мятной оболочкой и шоколадной начинкой. Целая вереница таких существ извивается между тортами и прочими сладостями, словно цепочка бумажных кукол.

— И-Ти звонить домой, — говорит Мэри с сияющей улыбкой.

В том времени, откуда прибыла Мэри, до выхода фильма оставалось ещё пять лет, но Джек уже раз двенадцать пересказал ей сюжет. Сияющая улыбка почти не сходит с лица Мэри Кли, и Джек подозревает, что это тоже отчасти раздражало Янгблада. Ему хотелось, чтобы его ясновидящая была загадочной и чуточку зловещей. Мэри для этой роли не годится. Вид у неё как у щенка, которого раз за разом пинали, а он всё равно не утратил надежды.

— Как насчёт того, чтобы съездить со мной в Пернил? — спрашивает Джек.

— Ну-у, — тянет Пейтон, — даже не знаю. Далеко.

— И грязно, — добавляет Мэри. — Пыльно. Может, опасно.

— Дай подумать, — говорит Пей.

— Вообще-то, — отвечает Джек, — я не прошу.

— То есть приказываешь? — Для человека, который должен быть ходячей бочкой веселья, Пейтон выглядит удивительно кисло. — Потому что приказывать мне может только БК.

Джек ничего не отвечает, а Пей быстро соображает, что к чему.

— А-а, — говорит он. — Ох, чёрт.

— Посмотри с хорошей стороны, Пей. Если какое-то время не будешь попадаться ему на глаза, он, может быть, снова проникнется к тебе расположением.

А может, и нет, — думает Джек.

Он переводит взгляд на Мэри.

— И тебе это пойдёт на пользу. Если Янгблад увидит тебя во время одного из своих безумных набегов на здешние лавки — или если тебя увидит Айден, — они могут вспомнить, как скверно ты справлялась с обязанностями прорицательницы…

— Просто полоса такая — ничего не вижу, и всё, — говорит она, выпрямляясь и произнося это с такой обветшалой гордостью, что Джек чувствует себя немного подлецом. — У людей, чувствительных к потустороннему, такое довольно часто бывает.

Джек продолжает, хотя и сам не совсем понимает зачем:

— …и отправят тебя обратно через дверь в его саду, где ты застрянешь в Сумеречной зоне. Типа навсегда.

Она пугается. Пей обнимает её за тонкие плечи, и Джек чувствует себя ещё большим подлецом.

Зачем я вообще это делаю? — спрашивает он себя.

Он не знает. Они и правда пара неудачников, в долгой дороге оба наверняка не замолчат ни на минуту, но Джек привык доверять инстинкту.

— Когда? — спрашивает Пей. — На следующей неделе? Наверное, я мог бы…

— Завтра. В девять встречаемся на трамвайной остановке.

— А если трамвай не придёт? — с едва скрываемой надеждой спрашивает Пейтон. — Такое бывает.

Джек отлично это знает. Трамвайные линии долго бездействовали, но неизменно находчивый Айден Хестин сумел запустить некоторые — хотя бы время от времени.

— Тогда не знаю. А пока как насчёт парочки зелёных человечков?

— И-Ти звонить домой! — кричит Мэри. — Я им головы пооткусываю!

И первой входит в кондитерскую.

Джеку мельком приходит в голову странный вопрос: почему мифические гости из космоса и на американской стороне, и на стороне Долин выглядят почти одинаково? Как и многое в его нынешней жизни — в жизни, которую он ведёт с двенадцати лет, — этот вопрос лучше не обдумывать слишком долго.

Подкрепившись двумя И-Ти, Джек поднимается по Главной дороге к дому, который делит с любовью всей своей жизни. Когда-то здесь ходил фуникулёр, но теперь его сломанный, проржавевший остов застыл на полпути по рельсовому подъёму. Как и со многим в этом мире, никто уже не помнит, как чинить такие вещи, — даже Айден Хестин. Когда-то существовали Древние, но… дела́.

— Я дома! — зовёт Джек. — По крайней мере пока. Завтра в девять уезжаю в Пернил с Пеем и Мэри Кли. Не спрашивай, зачем беру их с собой, потому что сам не знаю.

— Потому что Мэри — отпадная красотка, — отзывается Софи из кухни.

«Отпадная красотка» — роман Джима Томпсона (первое издание, с автографом, в хорошем состоянии), который Джек раздобыл для БК, и теперь Софи пользуется этим выражением при каждом удобном случае.

— Разве что когда-то, — говорит Джек.

Он снова выходит на балкон и смотрит вниз — на бухту и шумный мирок маленького города, который теперь стал его миром. Джек вовсе не обязан жить здесь под пятой мелкого олигарха, фактически контролирующего всю торговлю и по суше, и по морю, но причины остаться у него есть.

Здесь Софи. Это главная причина. Она здесь и здесь останется. Поэтому остаётся и он.

Выполнять поручения Эдварда Янгблада и время от времени делать для него грязную работу — небольшая цена за возможность быть рядом с ней.

— Что тебе приготовить на ужин, любимый?

— Неважно.

Её духи. Такие сладкие — и такие далёкие. Это важно.

Насыщенное тёмное золото её волос. Это важно.

И нефритово-зелёный киртл, в котором её похоронили.

— Неважно, — повторяет он, не оборачиваясь.

Когда Джек стоит, положив руки на балюстраду, смотрит вниз на ярусы Дези и видит, как удлиняются послеполуденные тени, ему легче поверить, что Софи действительно здесь, а не десять лет лежит в могиле.

Дальше: ГЛАВА 2