ГЛАВА 33

Ричард во тьме

 

 

1.

 

Ричард вскрикнул и поднял руку, чтобы защитить лицо. Осколки до него не долетели.

– Пришли его, Слоут!

Джек встал. Его переполняла слепая ярость.

Ричард схватил друга за руку.

– Держись подальше от окна, Джек.

– На хрен! – рявкнул Джек. – Надоело слушать, что обо мне говорят как о пицце.

Псевдо-Этридж стоял на дорожке, ведущей к четырехугольному двору.

– Убирайся отсюда! – крикнул ему Джек. И внезапно его осенило: мысль ворвалась в разум, словно вспышка солнечного света. После короткой паузы он заорал во всю глотку: – Я приказываю вам убраться отсюда! Всем! Приказываю уйти именем моей матери, королевы!

Псевдо-Этридж дернулся, словно его ударили плетью по лицу.

Но потом болезненное изумление схлынуло, и псевдо-Этридж заулыбался.

– Она мертва, Сойер! – крикнул он в ответ, однако зрение Джека по необъяснимой причине стало острее, и он видел, что тварь чувствует себя крайне неуютно, пусть и стремится показать обратное. – Королева Лаура мертва, и твоя мать тоже мертва… умерла в Нью-Хэмпшире… умерла и воняет.

– Убирайтесь! – проревел Джек, и ему показалось, что псевдо-Этридж вновь дернулся, в недоумении и ярости.

Ричард появился у окна, бледный и растерянный.

– О чем вы двое кричите? – Он пристально смотрел на скалящегося уродца внизу. – Откуда Этридж знает, что твоя мать в Нью-Хэмпшире?

– Слоут! – крикнул псевдо-Этридж. – Где твой галстук?

Лицо Ричарда виновато перекосило. Его руки метнулись к расстегнутому воротнику рубашки.

– На этот раз мы тебя простим, если ты пришлешь своего пассажира, Слоут! – крикнул псевдо-Этридж. – Если ты пришлешь его, все станет как прежде! Ты же этого хочешь, да?

Ричард смотрел вниз на псевдо-Этриджа и, не отдавая себе отчета – Джек в этом не сомневался, – кивал. На его лице читалась печаль, глаза блестели от сдерживаемых слез. Он хотел, чтобы все вернулось на круги своя, о да.

– Разве ты не любишь эту школу, Слоут? – взревел псевдо-Этридж, глядя на окно комнаты Альберта.

– Люблю, – пробормотал Ричард, глотая слезы. – Да, разумеется, я ее люблю.

– Ты знаешь, что мы делаем с сопляками, которые не любят эту школу? Отдай его нам! И все станет так, будто он здесь и не появлялся!

Ричард медленно повернулся, посмотрел на Джека жуткими пустыми глазами.

– Тебе решать, Ричи-бой, – мягко заметил Джек.

– У него наркотики, Ричард! – крикнул псевдо-Этридж. – Разные! Кокаин, гашиш, ангельская пыль! Он их продает, чтобы оплачивать свое путешествие на запад! Где, по-твоему, он взял это красивое пальто, в котором появился у твоего порога?

– Наркотики. – В голосе Ричарда слышалось безмерное, пробирающее до дрожи облегчение. – Я так и знал.

– Но ты в это не веришь, – возразил Джек. – Твою школу изменили не наркотики, Ричард. И собаки…

– Пришли его, Сло… – Голос псевдо-Этриджа затихал, затихал.

Когда подростки посмотрели вниз, тварь исчезла.

– Как думаешь, куда уходил твой отец? – мягко спросил Джек. – Куда, по-твоему, он отправился, когда не вышел из стенного шкафа?

Ричард медленно повернулся к нему, и его лицо, обычно такое спокойное, и интеллигентное, и безмятежное, теперь сотрясала дрожь. И грудь начала подергиваться. Ричард внезапно упал в объятия Джека, прижался к нему, охваченный отчаянной паникой.

– О-о-оно п-п-прикоснулось к-ко мне-е-е-е! – пронзительно взвизгнул он. Тело его тряслось в руках Джека, как трос лебедки под избыточной нагрузкой. – Оно прикоснулось ко мне, оно п-прикоснулось к-ко мне, что-то там п-п-прикоснулось ко мне, И Я НЕ З-З-ЗНАЮ, ЧТО ЭТО БЫЛО.

 

2.

 

Прижимаясь горящим лбом к плечу Джека, Ричард выдавил из себя историю, которую хранил в тайне все эти годы. Она покидала его маленькими твердыми кусочками, словно он отхаркивал деформированные пули. Слушая, Джек вспоминал тот случай, когда его отец вошел в гараж… и двумя часами позже появился в конце квартала, направляясь к дому. Невеселые воспоминания, но случившееся с Ричардом было гораздо хуже. Именно это происшествие объясняло железную, бескомпромиссную установку его друга на существование реальности, только реальности, ничего, кроме реальности. Оно объясняло полное неприятие любых фантазий, даже научной фантастики… а Джек знал по собственному школьному опыту, что ученики с техническими наклонностями, такие как Ричард, обычно читают НФ запоем… если это настоящая НФ – Хайнлайн, Азимов, Артур Кларк, Ларри Нивен. Разумеется, избавьте нас от метафизической мути робертов силвербергов и барри молзбергов, но те произведения, где речь идет о звездных квадрантах и логарифмах, мы будем читать до посинения, пока эти тексты не полезут у нас из ушей. К Ричарду это не относилось. Нелюбовь Ричарда к беллетристике засела в нем так глубоко, что он брался за роман лишь при одном условии: если тот значился в списке книг, обязательных для прочтения. В начальных классах он разрешал Джеку выбирать книги, которые включались в свободный список прочитанного за лето. Его не волновало, что это за книги, он пережевывал их, как овсянку. И Джеком овладела идея фикс: найти историю – любую историю, – которая порадует Ричарда, повеселит Ричарда, увлечет Ричарда, как иной раз увлекали Джека хорошие романы и рассказы… хорошие, думал он, почти такие же, как Дневные грезы, и каждый создавал свою версию Долин. Но ему так и не удалось вызвать дрожь удовольствия, высечь искру, добиться хоть какой-то реакции. Любое произведение, будь то «Рыжий пони», «Дорожный демон», «Над пропастью во ржи» или «Я – легенда», встречались одинаково: Ричард хмурился, тупо сосредотачивался, а потом следовал скучнейший отчет о прочитанном, за который преподаватель английского ставил четверку с минусом, если пребывал в прекрасном расположении духа. В те редкие семестры, когда Ричард не видел свою фамилию в списке лучших учеников, картину портила исключительно тройка по английскому языку и литературе.

Когда Джек дочитал «Повелителя мух» Уильяма Голдинга, его трясло, бросало то в жар, то в холод, он ощущал восторг и страх, и больше всего ему хотелось – как и всегда, если попадалась особенно хорошая история, – чтобы она никогда не заканчивалась, продолжалась и продолжалась, как продолжается жизнь (только жизнь обычно скучнее и бессмысленнее, чем истории). Он знал, что Ричарду скоро сдавать отчет о прочитанной книге, и отнес ему потрепанную книжку в бумажной обложке в полной уверенности, что «Повелитель мух» совершит невозможное и Ричард отреагирует на историю о потерявшихся мальчиках, медленно превращающихся в дикарей. Но Ричард воспринял «Повелителя» так же, как и прочие книги, и написал еще один отчет, такой же яркий и сверкающий, как заключение о вскрытии жертвы автомобильной аварии, составленное страдающим от похмелья патологоанатомом. «Да что это с тобой, Ричард? – взорвался тогда Джек. – Почему, Господи ты Боже, ты встречаешь в штыки хорошую историю?» Но Ричард лишь ошарашенно смотрел на него, не понимая злости Джека. «Знаешь, в действительности нет такого понятия, как хорошая выдуманная история», – ответил тогда он.

В тот день Джек ушел домой в замешательстве: он не мог понять полного отрицания Ричардом выдуманных историй. Но теперь он думал, что многое прояснилось, даже больше, чем ему хотелось. Возможно, Ричард каждую новую книгу воспринимал как дверь стенного шкафа, которую ему предлагалось открыть. Возможно, каждая яркая картинка на обложке с изображениями людей, которые никогда не будут настоящими, напоминала Ричарду о том утре, когда он наелся выдумками до отвала, так что хватило на всю оставшуюся жизнь.

 

3.

 

Ричард видит, как отец заходит в стенной шкаф в большой спальне, закрывает за собой дверь-гармошку. Ричарду, наверное, пять лет… или шесть… но точно не больше семи. Он ждет пять минут, десять, а когда отец все не выходит из стенного шкафа, его начинает охватывать страх. Он зовет. Он зовет

(эй, налейте нам кубки, да набейте нам трубки, да зовите моих скрипачей)

отца, но отец не отвечает, он зовет громче и громче и подходит ближе и ближе к стенному шкафу, а когда по прошествии пятнадцати минут его отец все не выходит из шкафа, Ричард тянет дверь-гармошку в сторону, открывает ее и заходит в шкаф. Заходит в темноту, как в пещеру.

И что-то происходит.

Он проталкивается среди грубого твида, и гладкого хлопка, и – редко – мягкого шелка пальто, костюмов и пиджаков отца, он чувствует, как запахи одежды, нафталиновых шариков и затхлой темноты начинают уступать место другому запаху – яростно-жаркому. Ричард продолжает углубляться в шкаф, выкрикивая имя отца, он думает, что у дальней стены пожар и в нем горит его отец, потому что пахнет огнем… и внезапно осознает, что досок под ногами больше нет, что он стоит на черной земле. Странные черные насекомые с глазами на длинных стебельках прыгают вокруг его пушистых тапочек. «Папа!» – кричит он. Пальто и пиджаков нет, пола нет, но стоит он не на хрустящем белом снегу. Под ногами – вонючая черная земля, в которой, судя по всему, и живут эти неприятные прыгающие черные насекомые. Он попал не в Нарнию. Другие крики отвечают на крик Ричарда – крики и безумный смех. Дым клубится вокруг него, дует легкий ветерок, Ричард поворачивается и, спотыкаясь, движется в том направлении, откуда пришел, вытянув руки перед собой, как слепец, пытаясь ухватиться за одежду, принюхиваясь к слабому, но едкому запаху нафталина…

И внезапно рука хватает его за запястье.

«Папа?» – спрашивает он, но, посмотрев вниз, видит не человеческую кисть, а что-то зеленое и чешуйчатое, с извивающимися присосками, что-то зеленое на длинной гибкой руке, высунувшейся из темноты, да еще два немигающих голодных желтых глаза, которые смотрят на него из той же темноты.

С диким криком он вырывается и бросается вперед… и его пальцы вновь находят отцовские пиджаки и костюмы, и он слышит благословенный, привычный звук смещающихся по перекладине вешалок, а эта зеленая кисть с присосками на прощание касается его затылка и исчезает.

Он три часа ждет у этого проклятого стенного шкафа, трясясь, бледный, как вчерашняя зола в холодном камине, боясь снова войти в него, боясь зеленой руки и желтых глаз, с растущей уверенностью, что его отец мертв. И когда на исходе четвертого часа его отец возвращается в комнату, он не выходит из шкафа, а открывает дверь, за которой коридор второго этажа, – дверь за СПИНОЙ Ричарда. В тот момент все и происходит: Ричард отвергает выдуманное раз и навсегда; Ричард отказывается иметь дело с выдуманным, договариваться, находить точки соприкосновения. Он, попросту говоря, наелся до отвала, на всю оставшуюся жизнь. Он подпрыгивает, бежит к своему отцу, своему любимому Моргану Слоуту, обнимает его с такой силой, что руки будут болеть всю следующую неделю. Морган поднимает сына, смеется, спрашивает, почему он такой бледный. Ричард улыбается, говорит, что, возможно, что-то съел на завтрак, но сейчас чувствует себя лучше, и целует отца в щеку, вдыхая любимую смесь запахов пота и одеколона «Радж». В тот же день, чуть позже, он берет все книги с историями – из серии «Мои первые книги», книжки-раскладушки, из серии «Я умею читать», книги доктора Сьюза, «Зеленую книгу сказок для малышей», – укладывает их в картонную коробку, коробку уносит в подвал и думает: «Мне плевать, если сейчас случится землетрясение, в полу отроется щель и проглотит все эти книги. Собственно, меня это только порадует. Меня это так порадует, что я буду смеяться весь день, а потом еще и все выходные». Землетрясения нет, но Ричард все равно радуется тому, что книги остаются в двойной темноте – картонной коробки и подвала. Он больше никогда не заглянет в эту коробку, как никогда не заглянет в стенной шкаф с дверью-гармошкой, и хотя иногда ему снится что-то с плоскими желтыми глазами, прячущееся в его шкафу или под кроватью, он больше не вспомнит эту зеленую кисть с присосками, не вспомнит, пока в школе Тэйера не наступят странные времена, а он сам не разрыдается в объятиях своего друга Джека Сойера.

Он наелся до отвала, на всю оставшуюся жизнь.

 

4.

 

Джек надеялся, что Ричард, рассказав историю и выплакавшись, придет – более или менее – в норму, станет обычным, до предела рациональным Ричардом. В действительности Джека не волновало, окончательно ли съехала у Ричарда крыша или нет. Сумей Ричард осмыслить происходящее и примириться с тем безумием, что творилось вокруг, его могучий интеллект помог бы Джеку в поисках выхода… хотя бы выхода из школы Тэйера, а может, и из жизни Ричарда, до того как Ричард окончательно сдвинется.

Но не сложилось. Когда Джек попытался продолжить разговор – рассказать Ричарду о своем отце, который вошел в гараж, но не вышел из него, – Ричард отказался слушать. Давний секрет, происшествие в том стенном шкафу, выплыл наружу (отчасти Ричард продолжал упрямо цепляться за мысль, что это была галлюцинация), но он по-прежнему считал, что наелся до отвала, на всю оставшуюся жизнь.

На следующее утро Джек спустился вниз. Взял свои вещи и то, что, по его мнению, могло потребоваться Ричарду: зубную щетку, учебники, тетради, чистую одежду. Он решил, что день они проведут в комнате Альберта Брюхана. Оттуда будут наблюдать за двором и воротами. С наступлением ночи, возможно, попытаются уйти.

 

5.

 

Джек порылся в ящиках письменного стола Альберта и нашел пузырек с таблетками детского аспирина. Какое-то время смотрел на него, думая, что эти маленькие оранжевые таблетки характеризуют любящую мамочку Альберта точно так же, как и коробка с лакричными червями на полке стенного шкафа. Затем вытряс на ладонь полдесятка таблеток и дал Ричарду, а тот их рассеянно проглотил.

– Иди сюда и приляг, – предложил ему Джек.

– Нет, – ответил Ричард сердитым, встревоженным и невероятно несчастным голосом. – Я должен видеть, что происходит, чтобы потом предоставить полный отчет для… для… для попечительского совета.

Джек коснулся лба Ричарда, холодного, даже ледяного, и сказал:

– У тебя повышается температура, Ричард. Тебе лучше прилечь, пока аспирин не собьет ее.

– Повышается? – Ричард посмотрел на него с трогательной благодарностью. – Правда?

– Да, – ответил Джек с серьезным лицом. – Ты должен полежать.

Ричард заснул через пять минут после того, как лег. Джек сел в кресло Альберта Брюхана, такое же продавленное, как и середина матраца Альберта. В набирающем силу дневном свете лицо Ричарда казалось восковым.

 

6.

 

Так или иначе, день прошел, и где-то около четырех пополудни Джек заснул. Проснулся он уже в темноте и понятия не имея, сколько проспал. Знал только одно: ему ничего не снилось, и это радовало. Ричард беспокойно шевельнулся. Джек встал. Потянулся, поморщился от боли в затекшей спине. Подошел к окну, выглянул – и застыл с широко раскрытыми глазами. Первой у него мелькнула мысль: Я не хочу, чтобы Ричард это увидел. Надо сделать все, чтобы этого избежать.

Господи, мы должны выбираться отсюда как можно быстрее, подумал Джек в ужасе. Даже если они по каким-то причинам боятся на нас напасть.

Но действительно ли он хотел увести отсюда Ричарда? Они не думали, что ему это удастся, – рассчитывали на то, что он не позволит своему другу еще раз столкнуться со всем этим безумием.

Прыгай, Джеки. Ты должен прыгнуть, и ты это знаешь. И должен взять с собой Ричарда, потому что это место превращается в ад.

Я не могу. От прыжка в Долины у Ричарда окончательно съедет крыша.

Не важно. Ты должен это сделать. Это самый лучший вариант – может, единственный, – потому что они этого не ожидают.

– Джек? – Ричард приподнялся. Его лицо без очков выглядело совсем беззащитным. – Джек, все закончилось? Это был сон?

Джек сел на кровать, обнял Ричарда за плечи.

– Нет, – проговорил он тихо и успокаивающе. – Еще не закончилось, Ричард.

– Я думаю, мне стало хуже. – Ричард отстранился от Джека, поднялся с кровати, подошел к окну, зажав дужку очков большим и указательным пальцами правой руки. Надел очки, выглянул. Силуэты со светящимися глазами сновали взад-вперед. Ричард долго стоял у окна, а потом поступил так необычно, так не по-ричардовски, что Джек едва поверил своим глазам. Снял очки и сознательно уронил на пол. Послышался хруст – одна линза при падении треснула. А Ричард, продолжая действовать по намеченному плану, наступил на очки, превратив обе линзы в порошок.

Поднял оправу, посмотрел на нее, потом небрежно бросил в сторону мусорной корзины Альберта Брюхана. Промахнулся. На лице Ричарда теперь однозначно читалось: Я больше не хочу этого видеть, вот и не увижу, эту проблему я решил. Я Наелся До Отвала, На Всю Оставшуюся Жизнь.

– Ты только посмотри, – произнес он бесстрастным, равнодушным голосом. – Я разбил очки. У меня были еще одни, но их я разбил в спортивном зале две недели назад. А без них я почти что слеп.

Джек знал, что это неправда, но увиденное лишило его дара речи. И он не знал, как адекватно отреагировать на столь радикальный поступок Ричарда: тот, похоже, пришел к выводу, что нет другого способа остановить надвигающееся безумие.

– И я думаю, что температура у меня поднялась еще выше, – продолжил Ричард. – У тебя еще есть аспирин, Джек?

Джек выдвинул ящик стола и молча протянул Ричарду пузырек. Тот проглотил шесть или восемь таблеток и снова лег.

 

7.

 

Время шло, и Ричард, который постоянно обещал обсудить их положение, вновь и вновь отказывался от своего слова. Он не мог обсуждать их уход из школы, вообще не мог ничего обсуждать, у него снова поднялась температура, поднялась еще выше, по его ощущениям, до ста пяти градусов, а то и до ста шести. Так что ему требовались сон и отдых.

– Ричард, ради Бога! – взревел Джек. – Да ты трусишь! Такого я от тебя никак…

– Не говори глупостей! – Ричард вновь повалился на кровать Альберта. – Я всего лишь болен, Джек. Ты не можешь требовать от меня, чтобы я обсуждал все это безумие, когда я тяжело болен.

– Ричард, ты хочешь, чтобы я ушел и оставил тебя здесь?

Секунду Ричард, медленно моргая, смотрел на Джека.

– Ты не уйдешь, – ответил он и снова заснул.

 

8.

 

Около девяти вечера в кампусе вновь наступил один из загадочных периодов спокойствия, и Ричард, возможно, почувствовав, что давление на его неустойчивую психику ослабевает, проснулся и перекинул ноги через край кровати. На стенах появились бурые пятна, и он смотрел на них, пока не заметил подошедшего к нему Джека.

– Я чувствую себя гораздо лучше, Джек, – торопливо заговорил он, – но нет никакого смысла говорить об уходе. Сейчас темно и…

– Мы должны уйти этим вечером, – мрачно ответил Джек. – Они могут спокойно ждать, пока мы сами не выйдем из Нелсон-Хауса. Эти грибы, растущие на стенах… и только не говори мне, что ты их не видишь.

Ричард улыбнулся с непробиваемым безразличием, которое едва не вывело Джека из себя. Он любил Ричарда, но в тот момент с радостью шарахнул бы его о ближайшую пятнистую стену.

Вот тут-то в комнате Альберта Брюхана и появились длинные, толстые белые гусеницы. Они проникали сквозь бурые грибные пятна, словно являлись их порождениями. Извиваясь, сначала наполовину вылезали из стены, а потом под действием собственного веса падали на пол и слепо ползли к кровати.

Насколько помнил Джек, зрение у Ричарда было не таким уж плохим, и он сомневался, что оно резко ухудшилось за время, прошедшее с их последней встречи. Как выяснилось, он не ошибся. Ричард видел многое. Во всяком случае, без труда разглядел белых гусениц, вываливающихся из стен. Закричал и прижался к Джеку с перекошенным от отвращения лицом.

– Гусеницы, Джек! Ох, Господи! Гусеницы! Гусеницы!

– Все будет хорошо… не волнуйся, Ричард. – Джек удерживал Ричарда на месте, сам удивленный своей силой. – Мы просто подождем до утра. Никаких проблем.

Они вываливались из стен десятками и сотнями, толстые, белые, напоминающие опарышей-переростков. Некоторые лопались при ударе об пол. Остальные неспешно ползли к Джеку и Ричарду.

– Гусеницы, Джек. Мы должны выбираться отсюда, мы должны…

– Слава Богу, парень наконец-то прозрел, – вырвалось у Джека.

Он перекинул рюкзак через левое плечо, правой рукой крепко схватил за локоть Ричарда и потащил его к двери. Гусеницы лопались и разлетались брызгами под их ногами. Теперь твари сплошным потоком вываливались из бурых пятен, заполоняя комнату Альберта. Вот они посыпались из бурого пятна на потолке, падая на волосы и плечи Джека. Вскрикнув, он принялся стряхивать их, увлекая вопящего и бьющегося Ричарда за дверь.

Я думаю, мы уже в пути, подумал Джек. Да поможет нам Бог, думаю, мы уже в пути.

 

9.

 

Они вернулись в общую комнату. Ричард, как выяснилось, тоже не представлял, как можно выскользнуть из кампуса школы Тэйера. Джек знал только одно: он не доверял этой обманчивой тишине и не собирался выходить из Нелсон-Хауса через парадную дверь.

Оглядывая кампус через широкое окно общей комнаты, Джек обратил внимание на приземистое восьмиугольное кирпичное здание, расположенное слева.

– Что там такое, Ричард?

– А? – Ричард смотрел на клейкую, жирную грязь, текущую по темному четырехугольному двору.

– Маленькое приземистое кирпичное здание. Его отсюда едва видно.

– А-а… Станция.

– Что за станция?

– Название, которое теперь ничего не значит, – ответил Ричард, не отрывая глаз от залитого грязью двора. – Как наш лазарет. Это здание называлось молочной, потому что в нем находились коровник и установка по розливу молока в бутылки. До тысяча девятьсот десятого года или около того. Традиции, Джек. Это очень важно. Одна из причин, по которым мне нравится школа Тэйера.

Он по-прежнему тоскливо смотрел на четырехугольный двор.

– Во всяком случае, одна из причин, по которым она мне нравилась.

– Ладно, с молочной понятно. А откуда станция?

Ричард определенно скорбел о разрыве понятий «школа Тэйера» и «традиции».

– Эта часть Спрингфилда была большим железнодорожным узлом. Собственно, в прошлом…

– О каком прошлом мы говорим, Ричард?

– О восьмидесятых годах девятнадцатого столетия. Восьмидесятых и девяностых. Видишь ли…

Ричард замолчал. Его близорукие глаза прошлись по общей комнате – как предположил Джек, в поисках гусениц. Они еще не появились… пока. Но он видел, что кое-где на стенах проступают бурые пятна. Гусениц еще не было, однако ждать их появления оставалось недолго.

– Продолжай, Ричард, – подтолкнул Джек. – Раньше никому не приходилось тянуть тебя за язык.

Ричард чуть улыбнулся. Его взгляд вернулся к Джеку.

– Два последних десятилетия девятнадцатого века Спрингфилд был одним из трех или четырех крупнейших железнодорожных узлов Америки благодаря исключительно удачному географическому положению. – Он поднял правую руку к лицу, чтобы привычным жестом поправить очки, обнаружил, что их нет, и смущенно опустил руку. – Железнодорожные пути тянулись из Спрингфилда во все стороны света. Эта школа существует именно потому, что Эндрю Тэйер увидел потенциальные возможности Спрингфилда. Он нажил состояние на железнодорожных перевозках. Главным образом на западное побережье. Первым осознал, сколь выгодно перевозить товары по железной дороге не только на восток, но и на запад.

Яркий свет внезапно вспыхнул в голове Джека, залив все его мысли своим сиянием.

– На западное побережье? – Желудок дернулся. Джек еще не мог полностью осознать, что показывал ему этот яркий свет, но слово уже возникло в голове, четкое и ясное.

Талисман!

– Ты сказал, на западное побережье?

– Разумеется, сказал. – Ричард как-то странно посмотрел на своего друга. – Джек, ты глохнешь?

– Нет, – ответил Джек. Спрингфилд был одним из трех или четырех крупнейших железнодорожных узлов Америки… – Нет, я в порядке. – Он первым осознал, сколь выгодно перевозить товары по железной дороге на запад…

– Знаешь, твое лицо стало таким странным.

Он, можно сказать, первым осознал, сколь выгодно перевозить товары по железной дороге в Пограничье.

Джек знал, абсолютно точно знал, что Спрингфилд до сих пор является некоей узловой точкой, возможно, перевалочным пунктом. Может, именно по этой причине здесь так хорошо срабатывала магия Моргана.

– Здесь располагались углехранилища, и маневровые парки, и паровозные депо, и стоянки товарных вагонов, плюс миллиард миль путей и веток, – говорил Ричард. – Они занимали всю территорию школы Тэйера. Углубившись в землю на несколько футов, ты найдешь железнодорожные рельсы, шпалы, шлак и все такое. Но здешние железные дороги – далекое прошлое, за исключением этого маленького здания. Станции. Разумеется, оно никогда не служило настоящей станцией. Сам видишь, слишком маленькое. В нем располагалась станционная контора, где работали начальник станции и его помощники.

– Ты чертовски много об этом знаешь, – механически отозвался Джек, голову которого по-прежнему заливал этот яркий, слепящий свет.

– Это часть традиций школы Тэйера, – пояснил Ричард.

– И как оно используется теперь?

– Там маленький театр. Для постановок драматического клуба. Но последние пару лет его деятельность заглохла.

– Думаешь, здание заперто?

– Да кому придет в голову запирать станцию? – удивился Ричард. – Или ты думаешь, что у кого-то может возникнуть мысль украсть декорации к постановке «Фантастикс» тысяча девятьсот семьдесят девятого года?

– Так мы можем попасть туда?

– Думаю, да. Но зачем…

Джек указал на дверь за столами для пинг-понга:

– А что там?

– Торговые автоматы. И микроволновая печь, чтобы разогревать замороженные обеды. Джек…

– Пошли.

– Джек, я думаю, у меня опять поднимается температура. – Ричард слабо улыбнулся. – Может, побудем здесь какое-то время? Можем на ночь устроиться на диванах…

– Видишь эти бурые пятна на стенах? – мрачно спросил Джек.

– Нет, без очков, разумеется, не вижу!

– Они есть. И примерно через час из них полезут белые гусеницы.

– Хорошо, пошли, – торопливо согласился Ричард.

 

10.

 

Торговые автоматы воняли.

Похоже, весь товар испортился. Синяя плесень покрывала и сырные крекеры, и чипсы, и ломтики хлеба, и жареную свинину. Растаявшее мороженое сочилось из автомата «Возьми рожок».

Джек потянул Ричарда к окну. Выглянул. Отсюда он смог разглядеть станцию во всех подробностях. Увидел за ней сетчатый забор и уходящую из кампуса служебную дорогу.

– Выберемся в считанные секунды, – прошептал он, открыл защелку и поднял раму.

Эта школа существует именно потому, что Эндрю Тэйер увидел потенциальные возможности… А ты видишь потенциальные возможности, Джеки?

Он полагал, что да.

– Кто-нибудь из этих людей все еще там? – нервно спросил Ричард.

– Нет, – ответил Джек, небрежно глянув в окно. И действительно, были они там или нет, значения не имело.

Один из трех или четырех крупнейших железнодорожных узлов Америки… нажил состояние на железнодорожных перевозках… главным образом на западное побережье… первым осознал, сколь выгодно перевозить товары по железной дороге на запад… запад… запад…

В окно ворвалась густая вонь гниющих водорослей и продуктовой свалки. Джек перебросил ногу через подоконник и схватил Ричарда за руку.

– Пошли.

Ричард подался назад, его лицо вытянулось от страха.

– Джек… я не знаю…

– Тут все разваливается, а скоро поползут гусеницы. И не только. Пошли. Кто-нибудь заметит меня в этом окне, и мы потеряем шанс выскользнуть отсюда, как два мышонка.

– Я ничего не понимаю! – заверещал Ричард. – Я не понимаю, что тут, черт побери, происходит.

– Заткнись и вылезай из окна. Или я тебя здесь оставлю. Клянусь Богом, оставлю. Я тебя люблю, но моя мать умирает. Я тебя оставлю, и тебе самому придется заботиться о себе.

Ричард посмотрел на Джека и по выражению его лица – даже без очков – понял, что тот говорит правду. Взял его за руку.

– Господи, я боюсь, – прошептал он.

– Ты такой не один, – ответил Джек и спрыгнул на грязную траву. Через мгновение Ричард присоединился к нему.

– Мы должны пересечь лужайку и добраться до станции, – прошептал Джек. – Думаю, до нее ярдов пятьдесят. Если добежим и дверь будет открыта, спрячемся внутри, если дверь заперта, останемся у стены, которая смотрит на Нелсон-Хаус. Убедившись, что нас никто не видел и все спокойно…

– Пойдем к забору.

– Точно. – А может, нам придется прыгнуть, но сейчас лучше об этом не думать. – К служебной дороге. Я думаю, если мы сумеем выбраться из школы, все образуется. А когда пройдем четверть мили, ты, возможно, обернешься – и увидишь привычные огни в общежитиях и библиотеке.

– Это будет здорово. – Ричарду так этого хотелось, что у Джека защемило сердце.

– Ладно, ты готов?

– Пожалуй.

– Бежим к станции. Прижимаемся к стене с этой стороны. Пригибаемся, чтобы нас прикрыли кусты. Видишь их?

– Да.

– Хорошо… побежали!

И бок о бок они помчались от Нелсон-Хауса к станции.

 

11.

 

Они пробежали меньше половины пути – дыхание белым паром вырывалось из ртов, ноги месили грязь, – когда в часовне беспорядочно зазвонили колокола. Им тут же ответил собачий хор.

Они вернулись, все эти оборотни. Джек поискал руку Ричарда и увидел, что Ричард тоже ищет его руку. Через мгновение их пальцы встретились.

Ричард закричал и потянул Джека влево. Рука Ричарда стискивала пальцы друга, пока не захрустели косточки. Поджарый белый волк, председатель Волчьего совета директоров, появился из-за станции и теперь со всех лап несся к ним. Тот самый старик из лимузина, подумал Джек. Остальные волки и собаки следовали за ним… и тут до Джека дошло – к горлу мгновенно подкатила тошнота, – что некоторые из них не собаки, а наполовину трансформировавшиеся подростки и взрослые (учителя, предположил он).

– Мистер Дафри! – взвизгнул Ричард, указывая свободной рукой. (Вот это да! Для слепого ты видишь совсем неплохо, Ричи-бой, подумал Джек.) – Мистер Дафри! Господи, это мистер Дафри! Мистер Дафри! Мистер Дафри!

Так Джек первый и единственный раз увидел директора школы Тэйера – миниатюрного старичка с седыми волосами, большим крючковатым носом и сморщенным волосатым телом мартышки с плеча шарманщика. Он ловко бежал на четвереньках среди собак и подростков, его академическая шапочка качалась на голове из стороны в сторону, упрямо отказываясь свалиться. Глядя на Джека с Ричардом, директор ухмылялся, а сквозь ухмылку торчал язык, длинный, свесившийся набок, в желтых никотиновых пятнах.

– Мистер Дафри! Мистер Дафри! Господи! Мистер Дафри! Мистер Да…

Ричард все яростнее тянул Джека влево. Джек силой и габаритами превосходил друга, но того охватила паника. Воздух сотрясли взрывы. Мерзкая вонь свалки усиливалась. Джек слышал, как лопаются пузыри продавившегося сквозь грязь болотного газа. Белый волк, возглавлявший стаю, стремительно приближался, и Ричард пытался увести их подальше, увести их к забору, и это было правильно – и одновременно неправильно. Они же хотели добраться до станции, а не до забора. Туда они стремились. Станция была их целью, потому что здесь находился один из трех или четырех крупнейших железнодорожных узлов Америки, потому что Эндрю Тэйер первым увидел потенциальные возможности перевозки товаров на запад по железной дороге, а теперь он, Джек Сойер, тоже разглядел этот потенциал. Разумеется, только на интуитивном уровне, но Джек уже понял, что в таких глобальных вопросах интуиция – единственное, чему можно доверять.

– Отпусти своего пассажира, Слоут! – злобно бормотал Дафри. – Отпусти своего пассажира, он слишком красив для тебя!

Но кто такой пассажир? – думал Джек в эти последние секунды, когда запаниковавший Ричард тупо пытался сбить их с пути истинного, а Джек тащил его за собой, к своре дворняг, и подростков, и учителей, которые бежали позади белого волка, к станции. Я скажу вам, кто такой пассажир. Пассажир – это тот, кто едет. А где начинается поездка для пассажира? Конечно же, на станции…

– Джек, он укусит! – крикнул Ричард.

Волк, бежавший впереди Дафри, оторвался от земли. Его пасть раскрылась, как медвежий капкан. За спинами Джека и Ричарда грохнуло: Нелсон-Хаус развалился, как гнилая дыня.

И теперь уже Джек изо всей силы сжимал руку Ричарда, сжимал крепко, еще крепче, крепче не бывает, а ночь звенела обезумевшими колоколами, полыхала бензиновыми бомбами и взрывалась петардами.

– Держись! – прокричал Джек. – Держись, Ричард, мы отправляемся!

Он успел подумать: Теперь роли переменились; теперь Ричард – стадо, Ричард – мой пассажир. Да поможет Бог нам обоим.

– Джек, что происходит? – крикнул Ричард. – Что ты делаешь? Прекрати! ПРЕКРАТИ! ПРЕК…

Ричард еще кричал, но Джек больше не слышал его: внезапно чувство обреченности лопнуло, как черное яйцо, и разум залил свет, свет и чистейший воздух, такой чистый, что можно унюхать редиску, которую другой человек выдернул из земли в полумиле от тебя. Внезапно Джек почувствовал, что может оттолкнуться от земли и перепрыгнуть четырехугольный двор… или полететь, как летали те люди с закрепленными на спине крыльями.

Да, мерзкую вонь свалки сменили свет, и чистый воздух, и ощущение полета сквозь тьму, и на мгновение все внутри Джека засверкало, а вокруг все радугой, радугой, радугой стало.

Так Джек Сойер вновь прыгнул в Долины, на этот раз спасаясь бегством из рушащегося кампуса школы Тэйера, под звон треснувших колоколов и рычание собак.

И на этот раз он перетащил с собой Ричарда, сына Моргана Слоута.

Отправить