ГЛАВА 22

Проповедь

 

 

1.

 

В пять пополудни в коридоре раздался электрический звонок – невыразительное протяжное дребезжание. Волк вскочил с нижней койки, при этом так сильно ударившись головой о верхнюю, что окончательно разбудил полусонного Джека. Через пятнадцать секунд или около того звонок перестал дребезжать, и тут же закричал Волк.

Пошатываясь, он проковылял в угол, обхватив голову руками.

– Плохое место, Джек! Плохое место прямо здесь и сейчас! Мы должны выбраться отсюда! Должны выбраться отсюда ПРЯМО ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!

Раздался стук в стену.

– Заткните этого недоумка!

С другой стороны донеслось пронзительное, подвывающее ржание.

– Ваши души озаряет солнечный свет, парни! И, судя по тому, как голосит этот здоровяк, это приятно! – Снова пронзительный смех, больше похожий на крик ужаса.

– Плохо, Джек! Волк! Джейсон! Плохо! Плохо, плохо…

С обеих сторон коридора распахивались двери. Джек слышал грохот множества ног, обутых в тяжелые башмаки «Лучезарного дома».

Он спустился с верхней койки, заставляя себя шевелиться. Чувствовал, что еще не обрел полного контакта с реальностью – уже не спал, но еще и не проснулся. И когда Джек пытался пересечь маленькую комнатку, чтобы добраться до Волка, ему казалось, что вместо воздуха она заполнена густым сиропом. Он чувствовал себя таким уставшим… очень, очень уставшим.

– Волк, Волк, прекрати.

– Не могу, Джеки. – Волк рыдал, сжимая руками голову, словно боялся, что она взорвется.

– Ты должен, Волк. И нам пора выходить в коридор.

– Не могу, Джеки, – плакал Волк. – Это плохое место. Плохие запахи.

В коридоре кто-то – Джек подумал, что Гек Баст – крикнул:

– Все на исповедь!

– Все на исповедь! – завопил кто-то еще, и тут уж многие подхватили:

– Все на исповедь! Все на исповедь!

Это звучало как необычная футбольная речевка.

– Если мы хотим выбраться отсюда живыми, нам надо сохранять спокойствие.

– Не могу, Джеки, не могу сохранять спокойствие, плохое…

Их дверь могла открыться в любую минуту, впустив Баста или Сонни Сингера… возможно, обоих. Они не подчинились команде «все на исповедь», что бы это ни значило, и хотя новичкам в «Лучезарном доме» полагались какие-то поблажки, Джек считал, что их шансы на побег возрастут, если они как можно быстрее подстроятся под здешние правила. Но с Волком, похоже, все сильно усложнялось. Господи, я сожалею, что втянул тебя в эту историю, здоровяк, подумал Джек. Но вышло как вышло. И если мы не оседлаем сложившуюся ситуацию, она подомнет нас под себя. Придется обойтись с тобой жестоко, но это ради твоего же блага. И добавил, уже для себя: Я на это надеюсь.

– Волк, – прошептал он, – ты хочешь, чтобы Сингер опять начал меня бить?

– Нет, Джек, нет…

– Тогда тебе лучше выйти со мной в коридор. Ты должен помнить: от того, что и как ты делаешь, во многом зависит отношение Сингера и этого парня, Баста, ко мне. Сингер ударил меня из-за твоих камушков…

– Кто-то может ударить и его, – произнес Волк тихим, спокойным голосом, но глаза его вдруг сузились. Полыхнули оранжевым. На мгновение Джек увидел блеск белых зубов. И Волк не улыбался – просто его зубы вдруг стали больше.

– Даже не думай об этом, – отрезал Джек. – Станет только хуже.

Руки Волка повисли плетьми.

– Джек, я не знаю…

– Ты попытаешься? – Джек вновь нервно глянул на дверь.

– Я попытаюсь, – дрожащим шепотом выдохнул Волк. В его глазах стояли слезы.

 

2.

 

Коридор верхнего этажа мог бы заливать яркий предвечерний солнечный свет – но не заливал. На высоких викторианских окнах в конце коридора, похоже, стояли специальные фильтры, и мальчишки могли выглянуть наружу (туда, где сиял настоящий солнечный свет), а свет проникнуть внутрь не мог. Он, казалось, падал замертво на узкие подоконники.

Сорок мальчишек стояли перед двадцатью дверьми, по десять с каждой стороны коридора. Джек и Волк появились гораздо позже остальных, но их опоздание прошло незамеченным. Сингер, Баст и еще двое парней нашли себе другую жертву и не обращали внимания на прочих.

Жертва – узкогрудый очкастый подросток лет пятнадцати – стояла по стойке смирно со спущенными на башмаки чиносами. Без трусов.

– Ты это еще не прекратил? – спросил Сингер.

– Я…

– Заткнись! – крикнул один из двух парней, составлявших компанию Басту и Сингеру. Все четверо были в синих джинсах, а не в чиносах, и в чистых белых водолазках. Джек скоро узнал фамилию крикнувшего парня – Уорвик. И четвертого, толстого, – Кейси.

– Когда мы захотим, чтобы ты говорил, тебе об этом скажут! – рявкнул Уорвик. – Ты все еще дергаешь своего хорька, Мортон?

Мортон трясся и молчал.

– ОТВЕЧАЙ ЕМУ! – взвизгнул Кейси. Этот толстячок чем-то напоминал злобного Твидлдума.

– Нет, – прошептал Мортон.

– ЧТО? ГРОМЧЕ! – рявкнул Сингер.

– Нет! – простонал Мортон.

– Если сможешь продержаться целую неделю, получишь обратно трусы, – произнес Сингер с таким видом, словно делает большое одолжение тому, кто этого не заслуживает. – А теперь подтяни штаны, маленький гаденыш.

Мортон, всхлипывая, нагнулся и подхватил штаны.

Мальчишки направились на исповедь и ужин.

 

3.

 

Для исповеди использовалась большая комната с голыми стенами, расположенная напротив столовой. Оттуда просачивались сводящие с ума запахи тушеных бобов и хот-догов, и Джек видел, как ритмично раздувались ноздри Волка. Впервые в его тусклых глазах появился какой-то интерес.

Джек опасался «исповеди» гораздо больше, чем показывал Волку. Лежа на верхней койке, с руками под головой, он увидел что-то черное в верхнем углу комнаты. Подумал, что это какой-то дохлый жучок или оставшийся от него хитиновый панцирь, решил, что вблизи сможет разглядеть и паутину, в которую угодило насекомое. Приглядевшись, понял, что это «жучок», но созданный не природой. Маленький старомодный микрофон крепился к стене рым-болтом. От микрофона змеился провод, скрывавшийся в неровной дыре. Никто и не предпринимал особых усилий, чтобы скрыть микрофон. Он, похоже, входил в пакет предоставляемых услуг. Большие уши Лучезарного Гарденера.

После этого «жучка», после отвратительной сцены с Мортоном в коридоре Джек ожидал, что здешняя исповедь – нечто жестокое, пугающее, враждебное. Кто-то – возможно, сам Лучезарный Гарденер, более вероятно, Сонни Сингер или Гектор Баст – попытается заставить его признаться, что он употреблял наркотики, ночью вламывался в дома и грабил поздних прохожих, плевал на все тротуары, какие попадались по пути, и гонял шкурку после тяжелого дня. А если он ничего такого и не делал, они будут доставать его, пока он во всем не сознается. Приложат все силы для того, чтобы его сломать. Джек полагал, что сумеет выдержать, но за Волка поручиться не мог.

Однако больше всего Джека встревожило другое: он видел, с каким нетерпением мальчишки ожидали исповеди.

Приближенные – парни в белых водолазках – сели около передней стены. Джек огляделся и увидел, что остальные тупо не отрывают глаз от распахнутой двери. Он предположил, что они думают об ужине – запахи ему чертовски нравились, учитывая все эти недели, прожитые на гамбургерах вперемежку с большими порциями голодухи. Потом в комнату быстрым шагом вошел Лучезарный Гарденер, и Джек заметил, что ожидание сменилось предвкушением наслаждения. То есть они ждали все-таки не ужина. Мортон, который пятнадцать минут назад стоял в верхнем коридоре со спущенными штанами, выглядел необычайно счастливым.

Мальчишки встали. Волк сидел – с раздувающимися ноздрями, сбитый с толку и испуганный, – пока Джек не поднял его, ухватив за рубашку.

– Делай все как они, Волк, – прошептал он.

– Садитесь, мальчики. – Гарденер улыбался. – Пожалуйста, садитесь. – Они сели. Преподобный пришел на исповедь в линялых синих джинсах и расстегнутой у горла ослепительно белой шелковой рубашке навыпуск. Глядя на мальчишек, он ласково улыбался, они же по большей части смотрели на него с обожанием. Джек обратил внимание на одного подростка со скошенным подбородком, маленькими изящными кистями, белыми, как фарфор дяди Томми, и вьющимися каштановыми волосами, образовывавшими вдовий мысок. Подросток отвернулся и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть усмешку, и у Джека отлегло от сердца. Вероятно, здесь еще остались здравомыслящие люди… но мало. Чувствовалось, что им всем основательно промыли мозги. Один мальчишка, со здоровенными неровными зубами, смотрел на Лучезарного Гарденера с обожанием.

– Давайте помолимся. Гек, ты начнешь?

Гек начал. Молился он быстро и механически. Словно включился проигрыватель с дислексической записью. Попросив Бога оказывать им содействие в грядущие дни и недели, простить их прегрешения и помочь стать более достойными людьми, Гек Баст протараторил: «Воимяиисусааминь» – и сел.

– Спасибо тебе, Гек, – поблагодарил его Гарденер. Взял стул, развернул спинкой от себя и оседлал, как ковбой из вестерна. Сегодня он пребывал в превосходном настроении. Безумие, которое этим утром уловил в нем Джек, ушло. – Давайте выслушаем десять исповедей. Пожалуйста. Не больше. Ты нам поможешь, Энди? – Уорвик, с написанным на лице нелепым благочестием, занял место Гека.

– Благодарю вас, преподобный Гарденер. – Он оглядел мальчишек. – Исповедь. Кто начнет?

Они заерзали… потом начали подниматься руки. Две… шесть… девять.

– Рой Оудерсфелт, – объявил Уорвик.

Рой Оудерсфелт, долговязый подросток с огромным, напоминающим опухоль прыщом на кончике носа, поднялся, заломил перед собой костлявые руки.

– В прошлом году я вытащил из маминого кошелька десять баксов! – объявил он высоким, пронзительным голосом. Одна рука, грязная, с обгрызенными ногтями, поднялась к лицу, коснулась прыща, ковырнула. – Потом пошел в «Волшебный шанс», разменял десятку на четвертаки и принялся играть во все эти игры вроде «Пакмана» и «Лазерного удара», пока четвертаки не закончились. Она отложила эти деньги, чтобы заплатить за газ, и поэтому у нас на какое-то время отключили отопление. – Моргая, он огляделся. – И мой брат заболел, и его увезли в больницу в Индианаполис с пневмонией! Потому что я украл те деньги! Это моя исповедь. – И Рой Оудерсфелт сел.

– Роя можно простить? – спросил Лучезарный Гарденер.

Мальчишки ответили хором:

– Роя можно простить.

– Здесь кто-нибудь может его простить, парни?

– Здесь не может никто.

– Кто может его простить?

– Бог через власть, данную Его единородному Сыну, Иисусу.

– Ты будешь молить Иисуса, чтобы он замолвил за тебя словечко? – спросил Гарденер Роя Оудерсфелта.

– Конечно, буду! – воскликнул Рой Оудерсфелт дрожащим голосом и вновь ковырнул прыщ. Джек видел, что он плачет.

– И в следующий раз, когда твоя мама приедет сюда, ты собираешься сказать ей, что согрешил против нее, и против своего маленького брата, и против Господа, но теперь ты раскаиваешься в этом, как только можно раскаиваться?

– Будьте уверены!

Лучезарный Гарденер кивнул Энди Уорвику.

– Исповедь, – повторил Уорвик.

Исповеди закончились уже в седьмом часу, и к этому времени все мальчишки, за исключением Джека и Волка, успели поднять руку, надеясь признаться перед собравшимися в каком-то грехе. Кто-то рассказывал о воровстве в магазине. Кто-то о краже бутылки спиртного, ее мгновенном распитии и последовавшей за этим рвоте. Хватало признаний и в употреблении наркотиков.

Вызывал их Уорвик, но смотрели они на Лучезарного Гарденера, ожидая его одобрительного взгляда, и говорили, говорили, говорили…

Благодаря ему они лелеют свои грехи, в тревоге подумал Джек. Они любят его, хотят, чтобы он их хвалил, и, думаю, могут добиться этого, лишь сознаваясь в совершенных грехах. Скорее всего некоторые из этих бедолаг даже придумывают себе грехи.

Запахи из столовой усиливались. Желудок Волка урчал уже без перерыва. Однажды, во время слезливого признания мальчишки, который украл номер «Пентхауса», чтобы смотреть на грязные картинки этих «непристойных женщин», как он их называл, желудок Волка заурчал так громко, что Джек локтем двинул его в бок.

По завершении исповедей Лучезарный Гарденер мелодичным голосом произнес короткую молитву. Потом стоял у двери, простой, но ослепительный в джинсах и белой шелковой рубашке, пока мальчишки выходили из комнаты. Когда Джек и Волк проходили мимо, он протянул руку и схватил Джека за запястье.

– Мы с тобой уже встречались.

Исповедуйся – требовали глаза Лучезарного Гарденера.

И Джек ощутил желание подчиниться.

Да, конечно, мы знакомы, да. Ты кнутом исполосовал мне спину до крови.

– Нет.

– Да, – возразил Гарденер. – Да. Мы встречались. В Калифорнии? В Мэне? Оклахоме? Где?

Исповедуйся.

– Я никогда вас не видел, – ответил Джек.

Гарденер засмеялся. И Джек внезапно понял, что мысленно Лучезарный Гарденер и смеется, и приплясывает, и размахивает кнутом.

– То же самое сказал Петр, когда его попросили опознать Иисуса Христа. Но Петр солгал. И думаю, ты тоже лжешь. Мы встречались в Техасе, Джек? В Эль-Пасо? В Иерусалиме в другой жизни? На Голгофе, лобном месте?

– Говорю вам…

– Да-да, я знаю, мы только что встретились. – Опять смешок.

Волк, Джек это видел, отпрянул от Лучезарного Гарденера, насколько позволял дверной проем. Из-за запаха. Удушающего, облепляющего запаха одеколона, которым пользовался преподобный. И пробивающегося сквозь одеколон запаха безумия.

– Я никогда не забываю лица, Джек. Я никогда не забываю лица или места. Я вспомню, где мы встречались.

Его взгляд сместился с Джека на Волка – Волк взвыл и подался назад – вернулся к Джеку.

– Наслаждайся обедом, Джек. Наслаждайся обедом, Волк. Ваша настоящая жизнь в «Лучезарном доме» начнется завтра.

На полпути к лестнице он обернулся. Вновь посмотрел на Джека.

– Я никогда не забываю лица или места, Джек. Я вспомню.

Господи, надеюсь, что нет, холодно подумал Джек. Надеюсь, не вспомнишь, пока меня не будут отделять две тысячи миль от этой гребаной тюрь…

Что-то с силой ударило его в спину, Джек вылетел в коридор, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. Ударился головой о бетонный пол, и перед глазами вспыхнули звезды.

Когда смог сесть, увидел рядом улыбающихся Сингера и Баста. За ними виднелся Кейси, белая водолазка плотно обтягивала его толстый живот. Волк смотрел на них, и что-то в его напряженной позе насторожило Джека.

– Нет, Волк! – резко бросил он.

Волк обмяк.

– Иди сюда, дурачок, – рассмеялся Гек Баст. – Не слушай его. Подойди и попробуй, каков я. Если хочешь. Мне всегда нравилось поразмяться перед обедом.

Сингер глянул на Волка и повернулся к Басту.

– Оставь дурачка в покое, Гек. Он всего лишь тело. – Он посмотрел на Джека. – Вот голова. И голову мы должны изменить. – Сингер согнулся, уперев руки в колени. Как взрослый, собравшийся сказать доброе слово или два очень маленькому мальчику. – И мы ее изменим, мистер Паркер. Можете поверить.

– Отвали, драчливый говнюк, – сознательно грубо ответил Джек.

Сингер отпрянул, словно его ударили, краска поднялась от воротника, залила лицо. Зарычав, Гек Баст шагнул вперед.

Сингер схватил его за руку, не отрывая глаз от Джека.

– Не сейчас. Позже.

Джек поднялся.

– Вам бы лучше держаться от меня подальше, – ровным голосом сказал он им обоим, и хотя Гектор Баст злобно ощерился, Сонни Сингер, похоже, испугался. Возможно, он на мгновение что-то увидел в лице Джека Сойера, силу и мощь, которых в нем не было почти двумя месяцами раньше, когда гораздо более юный мальчик оставил за плечами маленький прибрежный городок Аркадия-Бич и зашагал на запад.

 

4.

 

Джек подумал, что дядя Томми отнес бы такой обед – благожелательно, без злой иронии – к американской фермерской кухне. Мальчишки сидели за четырьмя длинными столами, а обслуживали их четверо дежурных, которые переоделись в чистую белую одежду после исповеди.

После еще одной молитвы в столовую принесли еду. Четыре большие стеклянные супницы с тушеными бобами передавали вдоль четырех столов. На блюдах с подогревом лежали дешевые хот-доги, тут же стояли миски с консервированными кусочками ананаса и множество пакетов молока с маркировкой «ПОЖЕРТВОВАННЫЕ ПРОДУКТЫ» и «МОЛОЧНАЯ КОМИССИЯ ШТАТА ИНДИАНА».

Волк ел с мрачной сосредоточенностью, опустив голову, кусок хлеба в одной руке служил для того, чтобы подгребать бобы и вытирать соус. На глазах Джека он съел пять хот-догов и три порции твердых, как пули, бобов. Подумав об их маленькой комнатке без единого окна, Джек задался вопросом, а не понадобится ли ему этой ночью противогаз. Решил, что понадобится, но сомневался, что получит его. Оставалось в ужасе наблюдать, как Волк вновь наполняет тарелку бобами.

После обеда все мальчики встали и убрали со столов грязную посуду. Джек, относя на кухню тарелку, недоеденный Волком кусок хлеба и два кувшина из-под молока, смотрел во все глаза. Надписи на пакетах с молоком подсказали ему вроде бы неплохую идею.

Их привезли не в тюрьму и не в исправительную колонию. Вероятно, это заведение считалось школой-интернатом или чем-то таким, и закон требовал, чтобы сюда приезжали проверяющие из штата Индиана. И на кухню они наверняка заглядывали чаще всего. Решетки на окнах верхних этажей – это нормально. Решетки на кухонных окнах? Джек полагал, что их там нет. Они вызвали бы слишком много вопросов.

Кухня могла послужить хорошим трамплином для побега, поэтому Джек оглядывал ее очень внимательно.

Выглядела она практически так же, как и кухня его школьной столовой в Калифорнии. Пол и стены выложены плиткой, большие раковины и столешницы из нержавеющей стали, буфеты размером с овощной ларь. У одной стены – старая конвейерная посудомоечная машина. Трое мальчишек уже обслуживали ее под присмотром мужчины в белом поварском наряде. Этого худого, бледного мужчину с маленьким крысиным лицом, к верхней губе которого прилипла сигарета без фильтра, Джек сразу записал в возможные союзники. Он сомневался, что Лучезарный Гарденер разрешал своим людям курить.

На стене Джек увидел рамку с сертификатом, в котором указывалось, что эта общественная кухня соответствует стандартам штата Индиана и правительства Соединенных Штатов.

И правда, на окнах с матовыми стеклами – никаких решеток.

Мужчина с крысиным лицом глянул на Джека, отлепил окурок от губы, бросил в одну из раковин.

– Новые рыбки, ты и твой приятель, да? – спросил он. – Что ж, скоро станете старыми рыбками. Здесь, в «Лучезарном доме», рыбка быстро становится старой, так, Сонни?

И пренебрежительно улыбнулся ему. Не вызывало сомнений, что Сонни Сингер не знал, как реагировать на эту улыбку. Он выглядел сконфуженным, не уверенным в себе. Словно ничем не отличался от остальных мальчишек.

– Вы знаете, что вам не положено разговаривать с мальчиками, Рудольф, – пробормотал он.

– Ты можешь просто засовывать свои слова в жопу в любое время, если не хочешь зазря сотрясать воздух, дружище. – Рудольф лениво скользил взглядом по Сонни. – И ты это тоже знаешь, так?

Губы Сингера задрожали, потом изогнулись, наконец плотно сжались.

Он резко развернулся.

– Вечерняя проповедь! – с яростью крикнул он. – Вечерняя проповедь, пошли, быстро, убирайте со столов и выходите в коридор, мы опаздываем! Вечерняя проповедь!

 

5.

 

Мальчишки спускались по узкой лестнице, освещенной лампами под защитными проволочными колпаками. Стены покрывала влажная штукатурка, и Джеку не нравилось, как закатываются глаза Волка.

После такой невзрачной лестницы подвал стал для него сюрпризом. Большую его часть – а площадь он занимал немаленькую – превратили в просторную, современную часовню. И ее заполнял хороший воздух – не слишком теплый, не слишком холодный, а главное – свежий. Джек слышал гудение вентиляторов, установленных где-то неподалеку. Пять рядов скамей разделял центральный проход, ведущий к возвышению с лекционной кафедрой и простому деревянному кресту на фоне пурпурного бархатного задника.

Где-то играл орган.

Мальчишки тихонько расселись по скамьям. На кафедре стоял большой микрофон с профессиональным защитным экраном на конце. Джеку частенько приходилось приезжать с матерью в звукозаписывающие студии, где он терпеливо сидел, читая книгу или выполняя домашнее задание, пока мать перезаписывала или подправляла диалоги для показа фильмов по телевидению, и он знал, что такой экран предназначался для того, чтобы заглушать дыхание говорившего. Подумал, как странно видеть такое приспособление в часовне религиозного интерната для мальчишек-бродяг. По обеим сторонам кафедры стояли две видеокамеры, одна нацелилась на правый профиль Лучезарного Гарденера, другая – на левый. В этот вечер обе не работали. Тяжелые пурпурные портьеры закрывали стены. Правую – целиком, в левой оставался открытым стеклянный прямоугольник. И Джек видел Кейси, склонившегося над первоклассным профессиональным звуковым пультом. У его правой руки стоял магнитофон с большими бобинами. В этот самый момент Кейси схватил с пульта наушники и нацепил на голову.

Джек поднял голову и увидел прочные потолочные балки, а между ними… белую звукоизоляцию. Подвал выглядел часовней, но при этом был эффективной телерадиостудией. Джек вдруг подумал о Джимми Сваггерте, Рексе Хамбарде, Джеке Ван Импе.

Братья и сестры, просто положите руку на телевизор, и вы будете ИСЦЕЛЕНЫ!!!

Внезапно ему захотелось визжать от смеха.

Открылась маленькая дверь слева от возвышения, вошел Лучезарный Гарденер. Весь в белом, и Джек видел, что выражения лиц мальчишек варьируют от восторга до обожания, но вновь удержался от взрыва хохота. Приближающаяся к кафедре фигура в белом напомнила ему рекламные ролики его детства.

Он подумал, что Лучезарный Гарденер похож на Человека-от-Глэда.

Волк повернулся к Джеку и хрипло прошептал:

– Что такое, Джек? Ты так пахнешь, будто тебе действительно смешно.

Джек так сильно фыркнул в прижатую ко рту ладонь, что слюна полезла сквозь пальцы.

Лучезарный Гарденер – его лицо светилось здоровым румянцем – листал страницы большой Библии, похоже, погруженный в глубокое раздумье. Джек увидел побагровевшее прыщавое лицо Гека Баста, подозрительность на лице Сонни Сингера. И поспешил стать серьезным.

Сквозь стекло Кейси пристально смотрел на Гарденера. И как только Гарденер поднял голову, оторвавшись от Библии, и взгляд его затуманенных, мечтательных и совершенно безумных глаз остановился на пастве, Кейси щелкнул тумблером. Бобины большого магнитофона начали вращаться.

 

6.

 

– Не ревнуй злодеям, – заговорил Лучезарный Гарденер низким голосом, мелодично-задумчиво.

 

Не завидуй делающим беззаконие.

Ибо они, как трава, скоро будут подкошены,

И, как зеленеющий злак, увянут.

Уповай на Господа и делай добро.

И тогда будешь ты жить в Долинах…

 

(Джек Сойер почувствовал, как подпрыгнуло в груди сердце.)

 

И всегда ты будешь накормлен.

Утешайся Господом, и Он

Исполнит желание сердца твоего.

Предай Господу путь свой, и

Уповай на Него, и Он совершит…

Перестань гневаться и оставь ярость;

Не ревнуй до того, чтобы делать зло.

Ибо делающие зло истребятся,

Уповающие же на Господа наследуют Долины.

 

Лучезарный Гарденер закрыл Книгу.

– Пусть Господь добавит Его благословение к чтению Его святого слова.

Он долго, долго смотрел на свои руки. За стеклом в студии Кейси вращались магнитофонные бобины. А когда преподобный поднял голову, мысленно Джек вдруг услышал крики этого человека: «Не из Кингсленда? Ты же не хочешь мне сказать, что перевернул фургон, полный бочек «Кингслендского эля», безмозглый осел? Ты же не хочешь мне этого сказать, да-а-а-а-а?»

Лучезарный Гарденер пристально всматривался в молодую паству. И их лица повернулись к нему – круглые, вытянутые, с синяками, в прыщах, лукавые, и честные, и открытые, и красивые.

– О чем он, мальчики? Вы понимаете псалом тридцать шестой? Вы понимаете эту прекрасную, прекрасную песнь?

«Нет, – говорили их лица, лукавые и открытые, чистые и нежные, в прыщах и оспинах. – Не так чтобы очень, мы доучились максимум до пятого класса, бродяжничали, болтались без дела, попадали в беду… скажи нам… скажи…»

Внезапно, оглушающе, Гарденер заорал в микрофон:

– Он говорит нам: «НЕ ПАРЬСЯ!»

Волк отпрянул, тихо заскулил.

– Теперь вы знаете, о чем Он, верно? Вы, мальчики, слышали это выражение, правда?

– Да, – ответил кто-то за спиной Джека.

– О-ДА-А! – сияя, подхватил Лучезарный Гарденер. – НЕ ПАРЬСЯ! НИКАКОГО ПОТА! Хорошие слова, правда, мальчики? Это хоро-о-о-ошие слова, О-ДА-А!

– Да!.. ДА-А!

– Этот псалом говорит, что вы не должны ТРЕВОЖИТЬСЯ из-за творящих зло. НЕ ПАРЬСЯ! О-ДА-А! Он говорит, что вы не должны ТРЕВОЖИТЬСЯ из-за тех, кто сеет грех и несправедливость! НИКАКОГО ПОТА! Этот псалом говорит: если вы ИДЕТЕ к Господу и ГОВОРИТЕ с Господом, ВСЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ КРУТО! Вы это понимаете, мальчики? Вы понимаете, о чем я?

– Да!

– Аллилуйя! – воскликнул Гек Баст, восторженно лыбясь.

– Аминь! – откликнулся парень с большими сонными глазами за увеличивающими линзами очков.

Лучезарный Гарденер непринужденно взял микрофон, вновь напомнив Джеку калифорнийского телепроповедника, и принялся расхаживать взад-вперед по возвышению, нервно и быстро. Иногда пританцовывая в начищенных белых кожаных туфлях. Он напоминал то Диззи Гиллеспи, то Джерри Ли Льюиса, то Стэна Кентона, то Джина Винсента; он служил Богу в ритме джаза.

– Да, вы не должны бояться! Да! Вы не должны бояться того парня, который хочет показать вам картинки из грязной книжки! Вы не должны бояться того парня, который скажет, что один косячок не причинит вреда и ты будешь маменькиным сынком, если не затянешься! Да! Вы не должны бояться, ПОТОМУ ЧТО КОГДА ГОСПОДЬ С ВАМИ, ВЫ ИДЕТЕ С ГОСПОДОМ! Я ПРАВ?

– ДА-А!!!

– О-ДА-А! И КОГДА ГОСПОДЬ С ВАМИ, ВЫ ИДЕТЕ С ГОСПОДОМ! Я ПРАВ?

– ДА-А!

– НЕ СЛЫШУ ВАС. Я ПРАВ?

– ДА-А-А!!! – Они вопили во всю глотку, некоторые, словно в трансе, покачивались взад-вперед.

– ЕСЛИ Я ПРАВ, СКАЖИТЕ «АЛЛИЛУЙЯ»!

– АЛЛИЛУЙЯ!

– ЕСЛИ Я ПРАВ, СКАЖИТЕ «О-ДА-А»!

– О-ДА-А!

Они качались взад-вперед, и Джек и Волк качались вместе с ними. Джек видел, что некоторые мальчишки плакали.

– А теперь скажите мне вот о чем. – Гарденер смотрел на них тепло и доверчиво. – Есть ли место для творящего зло здесь, в «Лучезарном доме»? Как вы думаете?

– Нет, сэр! – выкрикнул тощий мальчишка со здоровенными неровными зубами.

– Это правильно. – Лучезарный Гарденер вновь подошел к трибуне. Профессиональным жестом дернул микрофон, высвобождая провод, вернул на подставку. – Это главное. Не будет здесь места лжецам и творящим беззаконие, скажем «аллилуйя».

– Аллилуйя, – хором ответили мальчишки.

– Аминь, – согласился Гарденер. – Господь говорит – в книге Исайи Он говорит: если вы обопретесь на Господа, то сможете взлететь – о-да-а – с крыльями орла, и ваша сила станет равна силе десятерых, – и я говорю вам, мальчики, что «ЛУЧЕЗАРНЫЙ ДОМ» – ЭТО ГНЕЗДО ДЛЯ ОРЛОВ. МОЖЕТЕ ВЫ СКАЗАТЬ «О-ДА-А»?!

– О-ДА-А!

Последовала еще одна пауза. Лучезарный Гарденер схватился за края кафедры, опустил голову, словно в молитве, роскошные седые волосы струились уложенными волнами. Когда он заговорил вновь, его голос звучал тихо и задумчиво. Головы он не поднял. Мальчишки внимали, затаив дыхание.

– Но у нас есть враги. – Эти слова он произнес шепотом, но микрофон уловил их и донес до слушателей.

Мальчишки вздохнули – ветер зашелестел осенней листвой.

Гек Баст свирепо огляделся, вращая глазами, прыщи стали такими ярко-красными, будто он подхватил какую-то тропическую болезнь. Покажите мне этого врага, говорило лицо Гека Баста. Да, покажите мне этого врага, и вы увидите, что с ним будет.

Гарденер поднял голову. Теперь его безумные глаза наполняли слезы.

– Да, у нас есть враги, – повторил он. – Дважды штат Индиана пытался закрыть наш дом. Вы это знаете? Радикальных гуманистов тошнит при мысли о том, что я здесь, в «Лучезарном доме», учу моих мальчиков любить Иисуса и их страну. Это выводит их из себя, и… хотите кое-что узнать, мальчики? Хотите узнать давнюю, глубоко запрятанную тайну?

Они наклонились вперед, не отрывая глаз от Лучезарного Гарденера.

– Мы не просто выводим их из себя, – хриплым заговорщицким шепотом продолжил Гарденер. – Мы их пуга-а-аем.

– Аллилуйя!

– О-да-а!

– Аминь!

Неуловимым движением Лучезарный Гарденер схватил микрофон и сорвался с места. Вправо-влево, взад-вперед, иногда пританцовывая, словно в кекуоке! Он пел, то простирая руку к пастве, то вскидывая ее к небу, где Господь, судя по всему, уже пододвинул кресло, чтобы внимательно его слушать.

– Мы пугаем их, о-да-а! Пугаем их так, что они должны выпить еще один коктейль, выкурить еще один косяк или еще раз нюхнуть кокаина! Мы пугаем их, потому что даже такие умные, старые, отрицающие Бога, ненавидящие Христа радикальные гуманисты, как они, чувствуют правоту и любовь к Богу, а когда они это чувствуют, до их ноздрей также долетает запах серы, поднимающийся из их собственных пор, и им не нравится этот запах, о-не-е-ет! Поэтому они посылают сюда инспектора, чтобы заложить мусор в шкафчики на кухне или запустить тараканов в тесто. Они распускают грязные слухи о том, как бьют моих мальчиков. Вас бьют?

– НЕ-Е-ЕТ! – негодующе взревели они, и Джек в недоумении видел, что Мортон кричит с тем же энтузиазмом, что и остальные, хотя на его щеке уже начал проступать синяк.

– Они прислали сюда свору хитрых репортеров из какой-то радикальной новостной программы! – с негодующим изумлением воскликнул Лучезарный Гарденер. – Они приехали сюда и сказали: «Ладно, кого сегодня будем распинать? Мы уже сделали сто пятьдесят таких передач, мы самых праведных вымажем в грязи, насчет этого не волнуйтесь, только дайте нам несколько косяков и несколько коктейлей, а потом укажите, на кого набрасываться». Но мы их провели, так, мальчики?

Одобрительный победный рокот.

– Они никого не нашли прикованным к балке в амбаре, верно? Они не нашли мальчиков в смирительных рубашках, как им рассказывали в городе эти шакалы, члены дьявольского школьного совета. Они никого не нашли с выдернутыми ногтями или с обритыми головами, ничего такого! Да, некоторые мальчики сказали им, что их пороли, и их ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пороли, о-да, их пороли, и я готов засвидетельствовать это перед троном Господа с детектором лжи на каждой руке, потому что в Книге написано: кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, – и если вы в это верите, мальчики, скажите «аллилуйя»!

– АЛЛИЛУЙЯ!

– Даже Совету образования штата Индиана при всем стремлении его членов избавиться от меня и освободить место для дьявола, даже им пришлось признать, что о порке Закон Божий и закон штата Индиана говорят одно: кто жалеет РОЗГИ, тот НЕНАВИДИТ сына! Они нашли здесь СЧАСТЛИВЫХ мальчиков! Они нашли здесь ЗДОРОВЫХ мальчиков! Они нашли здесь мальчиков, которые готовы ИДТИ с Господом и ГОВОРИТЬ с Господом. Вы можете сказать «аллилуйя»?

Они смогли.

– Вы можете сказать «о-да-а»?

Они смогли и это.

Лучезарный Гарденер вернулся за кафедру.

– Господь защищает тех, кто любит Его, и Господь не допустит, чтобы шайка обкуренных прокоммунистических гуманистов-радикалов забрала это место успокоения у усталых, сбитых с толку мальчиков. Несколько мальчиков наговорили всяких злобных сплетен этим так называемым репортерам. Я слышал, как эту ложь повторяли в их новостной программе, и хотя эти мальчики из трусости отказались показать свои лица, когда лили на нас всю эту грязь, я узнал – о-да-а, – узнал их голоса. Когда ты кормишь мальчика, когда нежно прижимаешь его голову к груди, если ночью он плачет и зовет маму, тогда, конечно, узнать голос очень легко. Эти мальчики уже ушли. Бог, возможно, их простит – я надеюсь, что Он простит, о-да-а, – но Лучезарный Гарденер – всего лишь человек.

Он опустил голову, показывая, как стыдно ему в этом сознаваться. Но когда поднял снова, его глаза по-прежнему жарко пылали яростью.

– Лучезарный Гарденер простить их не может. Поэтому Лучезарный Гарденер отправил их на дорогу. Они отправились в Долины, но они не будут накормлены. Даже деревья, возможно, пожрут их, как звери, которые рыщут в ночи.

Пропитанная ужасом тишина заволокла часовню. Кейси, отделенный стеклом, и тот испуганно побледнел.

– Книга говорит, что Бог отправил Каина на восток от Рая, в землю Нод. С теми, кто изгнан на дорогу, та же история. Здесь для вас безопасные небеса.

Он оглядел паству.

– Но если вы дадите слабину… если вы солжете… тогда горе вам! Ад ждет вероотступника, как он ждет мальчика и мужчину, который сознательно кусает руку дающего. Помните об этом, мальчики. Помните. Давайте помолимся.

Отправить