Вторник, 4 апреля, десять часов. Начало процесса

 

К началу процесса Пирло надевает чёрный костюм, белую рубашку и, по традиции, белый галстук. Волосы свежеподстрижены и заправлены за уши. Борода аккуратно подстрижена. Адвокатская мантия, как всегда, не выглажена, но висит в офисе на стойке и потому выглядит именно так, как должна: ухоженной, но явно не новой. Так что Пирло может рассчитывать: фотографии с начала процесса получатся удачными. Может, на этот раз и он сам выйдет на них неплохо.

Он украдкой смотрит на Софи. Она стоит меньше чем в двух метрах от него. И всё же, несмотря на все взлёты и падения последнего года, ещё никогда не была так далеко. Пирло это знает. Но изменить ничего не может. Слишком много всего происходит. И прежде всего слишком многое поставлено на карту.

С того звонка Ахмиду не прошло и трёх недель. После него всё завертелось быстро. В Берлин Пирло отправился налегке. Предусмотрительно не оставил вещи у Андреа, а снял номер в небольшом отеле на Фридрихштрассе — недалеко от Министерства здравоохранения, но заодно и от всего остального, в том числе от главного вокзала. Забрав сумку и выпив в ещё открытом гостиничном баре бутылку воды и три эспрессо, он помчался на вокзал и успел на поезд, отправлявшийся в Дюссельдорф в половине шестого. Несмотря на обычное опоздание, уже в одиннадцать стоял у дома Гробуллы в Венхаузене.

Когда жена старшего прокурора открыла дверь в халате и с розовыми бигуди в волосах, Пирло на мгновение пришлось сдерживать улыбку. Но сразу за ней возник массивный Гробулла — куртка уже наброшена на плечи, на голове стетсон. Пирло написал ему из поезда, но не был уверен, успеет ли толстяк прочитать сообщение или к тому времени уже отправится в прокуратуру. Когда Гробулла появился перед ним, все вопросы отпали. Одного мрачного взгляда прокурора хватило в качестве ответа.

Пирло с некоторым удивлением отметил, что на прощание Гробулла поцеловал жену. Потом они два часа шагали по дамбе. С тех пор у них есть план. Или хотя бы нечто на него похожее.

На следующий день нужно было ещё поставить в известность Софи. Разговор вышел коротким. Пирло сообщил, что она вне игры. Не вне самого дела. Но вне плана. Слишком многое оставалось неопределённым. Слишком всё висело на волоске. А потому особенно важно было не строить иллюзий. Процесс Малики — последнее большое выступление Пирло в суде — обернулся для него катастрофой. Если это повторится, ему конец. Но тогда хотя бы у Софи должен остаться шанс.

По её лицу он видел: она не согласна. Разумеется. И всё же сопротивление оказалось слабее, чем ожидал Пирло. Строго говоря, она даже толком не возразила. Пирло, конечно, понимал, что это плохо. Но в тот момент ничего изменить всё равно не мог.

— Кто не знает, в какую гавань держит путь, тому ни один ветер не будет попутным, — сказал Пирло. — А мы идём по опасным водам. Поэтому за борт ни в коем случае не должен полететь никто, кроме меня.

— Ты сейчас про Эмре Бен Хамида, что ли? — раздражённо спросила она.

— Нет. Про тебя.

Он видел, как она готовится возразить. Набирает разгон. И всё же в последний момент отказывается. Конечно, его это задело. Всё это. Очень. Но он не изменил курса.

Для споров времени всё равно не оставалось. До судебного разбирательства были считаные дни. Их следовало использовать. Пирло заперся в квартире, перелопачивал комментарии по уголовному процессу и почти не спал. В редкие моменты, когда они с Софи пересекались в офисе, общение оставалось дружелюбным, но разговоров было немного. Он работал. Готовился к процессу. В хорошие минуты это занимало всё его внимание. В плохие — тоже.

Облегчением стало хотя бы то, что работу с прессой взял на себя Гробулла. Пирло прочитал заявление старшего прокурора в POST. С его точки зрения, всё было как надо.

«Верно, что процесс по делу предполагаемого поджигателя на Рейнских лугах начинается вскоре после совершения преступления. Тем самым мы показываем, что правовое государство способно себя защитить. Судебное разбирательство начинается без промедления».

«С точки зрения прокуратуры обстоятельства дела установлены и без признания. Верно, что после непродолжительного предварительного заключения предполагаемый преступник сейчас находится на свободе. Однако, по мнению прокуратуры, доказательственная картина и без того однозначна».

«Обвиняемому грозит весьма значительный срок лишения свободы. Поэтому большой интерес общественности вполне объясним».

Так что неудивительно, что теперь, за несколько мгновений до начала решающей схватки, фотографы берут в прицел и прокуратуру. Пирло подавляет усмешку, заметив, как рядом с Гробуллой предельно мотивированный Юнгк выпячивает грудь. Почему бы и нет? Раздражает, когда всю работу делаешь ты, а потом внезапно появляется кто-то другой и забирает всё внимание. И мало утешает, что так уж устроена прокурорская иерархия. Стоять в чужой тени всё равно неприятно. Пирло знает.

К сожалению.

И не без оснований.

Куда меньше симпатии вызывают у него взгляды, которые Юнгк, продолжая позировать, бросает на Софи. Особенно потому, что она, похоже, тоже не оставляет их без внимания. Конечно, Пирло знает: никаких прав на Софи у него нет. Она его коллега. Правда, однажды она его поцеловала. Но тогда у него был туман в голове, а очередная женщина только что его бросила. Поэтому поцелуй мог означать что угодно. В худшем случае — даже жалость.

Но раздражать его вся эта история с Юнгком всё равно может.

Уже поэтому Пирло ещё никогда не был так благодарен за напевное «Прошу всех встать», открывающее судебное заседание, как сейчас, когда в зал входит председательствующая судья в сопровождении ещё двух профессиональных судей — один из них выполняет функции докладчика — и двух шеффенов, женщины и мужчины.

Разумеется, Пирло заранее навёл справки о палате. Самому ему с этим составом суда сталкиваться ещё не доводилось — если не считать того, что обвинение было без замечаний допущено к судебному разбирательству, а производство, как и просил Гробулла, открыли сразу и в ускоренном порядке.

Председательствует Сандра Бухерт — дружелюбная, но решительная женщина лет сорока пяти в очках с чёрной оправой, которые скорее вызывают мысли о хипстерском баре, чем о правосудии. Но аккуратный хвост и сдержанный макияж доводят образ до полного соответствия её репутации. Бухерт считается серьёзной и основательной.

Что может быть хорошо. А может и нет.

И наконец всё это перестаёт иметь значение. Любые догадки, ожидания, подготовка, размышления — всё становится лишним.

Истина, как всегда, — на поле. Только там всё и решается.

И именно сейчас начинается игра.

Отправить