Шатаясь и падая. Многоборная версия. Воскресный день

 

В воскресенье днём Софи напряжена. Само по себе ничего необычного. Как всегда, предстоит обед всей семьёй. Правда, у Малеров вся семья — всего три человека, но, как показывает опыт, и этого более чем достаточно, чтобы всё рвануло. Это обычная исходная ситуация. Сегодня к ней добавляется ещё кое-что: отец злится на Софи. На этот раз из-за её выступлений в СМИ. Более того — он разочарован в дочери. А это уже преддверие гибели богов.

И это ещё не вся драма. Сегодня Софи кое-что нужно от отца, а как этого добиться, она понятия не имеет. Строго говоря, даже не знает, как вообще завести разговор. Просто потому, что здесь всё устроено именно так.

Поэтому есть даже что-то успокаивающее в том, что, приехав в просторную виллу на Цецилиеналлее, Софи поначалу всё равно почти не получает права голоса. То, что отдел монологов уже занят, тоже нисколько не удивляет. Удивительно лишь кем. Впервые за много лет Софи попадает прямо под словесный поток матери — и мгновенно вспоминает, почему совершенно по нему не скучала.

Хелена Малер уже основательно выпила. Софи это не только слышит. Она чувствует запах. Наверное, можно ещё триста лет разбирать детство с доктором Новинчаком. Давление. Одиночество. Смерть брата. Хаос. Он может объявить Софи здоровой или прописать ей какие-нибудь таблетки. Но не может уберечь от таких мгновений, когда одного звука, слова или запаха достаточно, чтобы мгновенно отбросить её назад во времени: вот она только что вернулась с теннисного матча, соревнований по верховой езде или тренировки по гольфу, всё ещё в спортивной одежде, в голове — ощущение свободного дня, и вдруг приходит понимание, что никакого весёлого разговора о том, как всё прошло, сегодня не будет. Вместо этого её снова ждут совсем другие заботы.

По комнате плывёт смесь «Кровавой Мэри» и дорогих духов. «Chanel No. 5». Софи знает этот запах наизусть. Хелена Малер пользуется этими духами постоянно. Одежда, занавески, мебель — всё должно пропитаться дорогим ароматом, словно однажды он сможет превратиться в защитный колпак и не пустить внутрь всё, что может оказаться пугающе иным. Людей. Мысли. Реальность.

Стоит Софи войти на кухню, как состояние матери уже не просто ощущается по запаху — она буквально вдыхает его полной грудью.

— Софи! — радостно восклицает мать, неуклюже двигаясь к ней, шатаясь и едва не падая, а затем обрушивает на неё традиционное дюссельдорфское приветствие: поцелуй слева, поцелуй справа, приветик, ах как чудесно, сто лет не виделись, как дела, всё хорошо?

— Хорошо, — отвечает Софи, выбираясь из материнских объятий. Это несложно. У неё не только большой опыт, но и та же фигура, что у матери. Даже если бы Софи совсем не занималась спортом, всё равно оставалась бы стройной. Она знает, что другие считают это несправедливым. С другой стороны, завидовать женщинам, которым просто повезло с телосложением, тоже не слишком справедливо. Не всё в жизни можно выбрать. Иногда среди того, что достаётся без выбора, может оказаться и что-нибудь хорошее.

— Что будешь пить? — спрашивает Хелена Малер.

Софи замирает. Конечно, она и не рассчитывала застать мать в прекрасной форме. Но насколько всё плохо на самом деле, всё же потрясает. Как бы далеко Хелена прежде ни отправлялась с алкоголем в отпуск от собственных мыслей, путешествовала она всегда одна.

Софи знает множество историй о детях более или менее серьёзно пьющих родителей. Конечно, это не та тема, которую обсуждают со всеми подряд. Пирло, например, если вообще что-то и представляет, то лишь в самых общих чертах знает, как в действительности обстояли дела на Цецилиеналлее и в каких условиях Софи здесь росла. По-настоящему об этом знал только Ману, её вечный почти-жених.

И всё же Софи давно научилась узнавать людей с похожим детством. Это особый взгляд, когда разговор заходит о выпивке. Особое выражение лица, когда кто-то рядом перебрал. Можно долго объяснять, а можно обойтись одним словом: чувство. И всё. Из общения с такими людьми Софи поняла одну вещь: тем, кто пьёт всерьёз, зачастую проще напиться до предела, если рядом есть кто-то ещё. Нужен собутыльник. Drinking buddy.

Но не Хелене Малер. Она никогда не пыталась склонить Софи к выпивке. Наоборот, пьянство всегда казалось у неё исключительно эгоцентрическим занятием — своего рода алкогольным нарциссизмом, когда человек опьяняется самим собой и в одиночку. А может быть — и Софи всегда предпочитала именно это объяснение — её мать просто была пьющей женщиной, у которой сохранилась хоть крупица приличия.

Поэтому нынешний вопрос поражает Софи ещё сильнее. И ответ получается совершенно однозначным.

— Ничего. Спасибо.

— Да ладно, не ломайся. Ты ведь обычно тоже пьёшь.

Это не совсем неправда. Но и правдой назвать трудно. В доме Малеров почти всегда есть отличное вино, и да, Софи его пьёт. Её отец, кстати, тоже. Но тогда она сама решает, будет пить или нет. Сейчас всё иначе. Мать открыто предлагает ей алкоголь. Более того — почти навязывает. И это уже слишком.

— Скажи что-нибудь, — требует Софи от отца, который стоит у кухонной стойки. Ей больно видеть, каким серым и беспомощным он выглядит посреди всей этой клетки благополучия, которая не способна защитить его от очевидного: жена, если уж говорить начистоту — любовь всей его жизни, женщина, с которой он вместе с шестнадцати лет, — теряет контроль. Но то, что он просто стоит и ничего не делает, неправильно. Не сейчас. Не здесь. — Ещё раз: скажи что-нибудь! — резко бросает Софи.

Она и сама вздрагивает от того, как жёстко это прозвучало. Но по-другому сейчас не получается.

Только спустя, кажется, целую вечность отец пожимает плечами.

— Ты же знаешь, какая твоя мать, Крошка.

Именно, — думает Софи. В этом-то и проблема. Её мать тяжёлая, капризная, непредсказуемая и зависимая от алкоголя. Но происходящее сейчас — всё-таки уже другой уровень. Вот это уже следующий уровень, — сказал бы Фарук Малики. Софи понятия не имеет, как этот мелкий нахал именно сейчас забрался к ней в голову, но формулировка подходит идеально. Только обсуждать всё это сейчас бессмысленно. Ни с одним из родителей.

— Пойдём со мной, — говорит она матери. — Давай немного посидим в гостиной.

— Великолепная идея! — громко радуется Хелена Малер. — И сразу скажи Ирине, чтобы подавала обед.

Софи обещает, хотя Ирина — уже, кажется, третья с конца домработница из тех, кого мать успела довести своими выходками.

В гостиной они осторожно опускаются на шезлонг Casa Padrino, белый. Практически заклятый враг любой «Кровавой Мэри» на свете. Впрочем, у человека с таким алкогольным стажем есть определённые навыки. Хелена садится, по-дамски чуть сгибая колени и бедро и одновременно удерживая в равновесии бокал с красным крепким коктейлем, — всё проходит безупречно. А вот рухнет она уже потом.

— Подержите, — командует Хелена Малер и протягивает Софи бокал.

На мгновение кажется, будто она спутала дочь с прислугой. Софи не возражает. Иногда важен результат. Бокал теперь у неё. Значит, мать больше не сможет пить. В их нынешнем мире это маленькая победа.

Хелена с медленной театральностью пьяного лебедя опускается в гору роскошных подушек. И только теперь, спустя добрых полчаса после приезда, Софи впервые пытается начать настоящий разговор.

— Что случилось, мама?

Мать открывает глаза и удивлённо смотрит на неё.

— Софи! Как хорошо, что ты здесь. — Её взгляд блуждает по комнате. — Уже снова воскресенье?

Но растерянность тут же сменяется командным тоном.

— Где Ирина? Где обед?

— Всё в порядке, — тихо говорит Софи. Раньше это всегда помогало. Спокойствие. Уверенность. Самообладание. В том числе в голосе. — Ирина сейчас обо всём позаботится.

— Хорошо, — так же тихо отвечает мать.

— Да.

— Спасибо.

Софи чувствует, как мать берёт её за руку. И это тоже новое. И почему-то тревожное. Как и то, что пальцы кажутся необычно тонкими, почти костлявыми и ещё… какими? Софи требуется несколько секунд, чтобы найти нужное слово. А найдя его, она пугается едва ли не сильнее, чем самого состояния матери. Теперь она понимает, какой видит её. Не только пьяной, но и старой. И это страшнее.

— Скоро поедим, — тихо говорит Софи просто потому, что нужно сказать хоть что-нибудь.

Мать удовлетворённо кивает. В этот момент она почти похожа на маленького ребёнка. Хрупкого, растерянного и беззащитного. Софи приходится сглотнуть. А сглотнуть нужно многое. Страх. Чувство вины. И злость. Очень много злости. Прежде всего на человека, который размеренным шагом входит в комнату.

— Как давно это продолжается? — спрашивает Софи отца.

— Только сегодня, — отвечает он. Голос у него сухой, словно доносится издалека. Софи не знает, что думать об этом ответе. И зачем вообще было спрашивать.

Поэтому кстати, что мать снова отвлекает её.

— Как, кстати, Ману?

— Мы больше не вместе, мама, — спокойно отвечает Софи. — Уже давно. Ты же знаешь, мы расстались несколько месяцев назад.

— О. Разошлись по-хорошему?

— Конечно.

Ну да. Так обычно и говорят.

— Жаль, — бормочет мать. — Он был таким хорошим мальчиком.

Да, — думает Софи. В том-то и дело. Поэтому я с ним и рассталась.

Но мать тут же сама подбрасывает новое отвлечение.

— По крайней мере, хорошо, что у вас не было детей.

— Да, — автоматически отвечает Софи. Иногда проще просто соглашаться. Особенно с матерями. Или с пьяными. Или с пьяными матерями.

Но потом до неё всё-таки доходит смысл сказанного.

— Прости, что?

Мать блаженно смотрит на неё.

— В каком смысле?

— Что ты только что сказала, мама?

Хелена Малер приподнимается на локтях. Если её избалованная дочь опять не слушала, придётся ещё раз всё спокойно объяснить.

— Я сказала, что хорошо, что у вас — у тебя и Ману — не было детей.

Софи застывает. Её уже полжизни сбивает с толку способность матери даже на грани отключки безошибочно строить грамматические конструкции.

— Почему? — осторожно спрашивает Софи, готовая ко всему. Прежде всего — к упрёкам, что у всех остальных, кому почти тридцать, давно есть семьи и так далее. Это было бы неприятно, но, скорее всего, всё-таки не настолько, как то, что следует дальше.

— Из-за ящеров.

— Из-за кого?

Мать кивает.

— Ящеров.

Краем глаза Софи замечает, как отец торопливо направляется к ним. Явно хочет вмешаться. Что-то сделать. Что именно — уже неважно. Он не успевает. Софи даже не приходится переспрашивать. Мать продолжает сама.

— Ну ты же знаешь. Тех ящеров, которые внедрились среди нас.

— Нет, — медленно отвечает Софи. — Нет, не знаю.

— Да конечно! — возмущается мать. — Ты же тоже об этом знаешь! Ты ведь умная девочка!

— И?

— Значит, знаешь и про рептилоидов!

Наверное, не так уж много людей способны напиться до такой степени, что едва держатся на ногах, и при этом без единой запинки произнести слово «рептилоиды». Браво, Хелена Малер.

Софи не знает, что на это сказать. Совсем. Ей просто не хватает слов. Но, как выясняется, они и не нужны.

Мать уже продолжает голосом, который мечется между чопорной старой библиотекаршей с пучком и всезнайкой-первоклассницей:

— Всё ведь очевидно. Среди нас давно поселились рептилии из космоса, которые приняли человеческий облик, чтобы нами управлять. Для этого им нужна кровь детей, поэтому детей похищают и в подвалах пиццерий добывают из них адренохром.

— Что это вообще такое?

— Продукт метаболизма адреналина. Это же все знают.

Разумеется, — думает Софи. И ещё: Что вообще здесь происходит?

Мать невозмутимо продолжает.

— Именно это вещество нужно ящерам, чтобы выжить. А ещё… — она понижает голос, — они занимаются сексом друг с другом.

Хелена Малер краснеет. Всё-таки она мать Софи. Но следующая фраза едва не выбивает у Софи почву из-под ног.

— И занимаются сексом с детьми.

Софи резко смотрит на отца. Эрнст Малер опустил голову. Он на пять лет старше матери. Но Софи никогда прежде не воспринимала ни его, ни её старыми. До сегодняшнего дня.

— Сделай так, чтобы это прекратилось, — просит она.

— Я не могу, — шепчет отец. Голос звучит не так, как раньше. Тише. Спокойнее. Хуже.

Тем временем мать окончательно входит в раж.

— Поэтому хорошо, что у вас нет детей. Не знаю, смогла бы я это выдержать. Кто знает, успели бы вовремя ввести локдаун.

— Локдаун? — переспрашивает Софи. Просто потому, что это хотя бы слово, которое она уже слышала.

— Конечно. — Мать тут же подхватывает. — Вообще-то во время локдауна детей должны были освободить из пыточных подвалов. Господин Трамп и другие хотели этим заняться. Но потом выяснилось, что всё это было нужно только для того, чтобы Билл Гейтс получил возможность через вакцину от коронавируса имплантировать нам микрочип. Многих детей к тому времени уже было не спасти.

Глаза Хелены расширяются.

— Поэтому и хорошо, что у вас с Ману не было детей. Представляешь, какая была бы драма! Какие переживания! Нет, мои нервы этого второй раз не выдержали бы. Нет. Нет. Нет! Только не снова, Эрнст. Мы бы не пережили ещё одну потерю ребёнка. Ни за что. Никогда!

И она начинает плакать. По-настоящему. Рыдания сотрясают всё тонкое тело Хелены, скорчившейся на диване. Когда рука матери лихорадочно начинает искать бокал, Софи больше не выдерживает. Оставляет родителей в гостиной, врывается на кухню, выхватывает из холодильника бутылку минеральной воды и залпом выпивает половину. Вода ледяная. И всё равно помогает. Правда, всего на мгновение.

Когда Софи приходит в себя после резкой боли, возникшей оттого, что ледяная вода словно ударила кулаком в желудок, она замечает отца в дверях.

— Она уснула, — говорит Эрнст Малер с собранным лицом, словно отвечает на какой-то вопрос.

— Как часто с ней такое? — Софи прищуривается. — И на этот раз я хочу услышать правду.

— По-разному. Зависит от дня.

Софи требуется несколько секунд, чтобы это переварить. Но разговор ещё не закончен.

— Откуда всё это взялось?

— YouTube, — бормочет отец. — Какие-то чаты.

Он пожимает плечами.

— Твоя мать много времени проводит одна.

И тут возникает вопрос, который Софи не хочется задавать. Она знает, что он жестокий. Но всё равно задаёт.

— Как ты мог это допустить?

Она видит, как отец глубоко вдыхает. Как собирается с духом. Готовит монолог. Защиту, которая должна превратиться в нападение. Как всегда. Но тут случается ещё одна неожиданность. Сегодня уже третья. На сегодня достаточно.

Эрнст Малер подносит руку к лицу и проводит ладонью по глазам. А потом говорит то, к чему Софи готова ещё меньше, чем ко всем ящерам, рептилоидам и слухам о вакцинах.

— Прости меня, Крошка. Мне правда очень жаль.

Несколько секунд Софи ещё пытается взять себя в руки. Вспомнить, зачем вообще приехала. Чем оправдывала себе этот воскресный визит. Ту простую, ясную и довольно циничную цель, ради которой ей понадобился отец. То, в чём он действительно мог бы ей помочь.

А потом решает: да ну его. То, зачем она приехала, можно получить и другим способом. А то, что сейчас действительно важно, — нет.

Софи медленно подходит к отцу и обнимает его.

Отправить