После двух долгих дней

 

Два долгих дня спустя Софи впервые снова высовывает нос на свежий воздух. Предыдущие сорок восемь часов она не выходила из квартиры. Пирло — из своей. Причём это было его предложение. И, вероятно, неплохое. Иногда и у него случаются проблески ясности. А изредка они даже помогают вовремя понять, когда начинает становиться тесновато. Как сейчас.

То, что они отгородились от мира, вовсе не означает, что они не следили за событиями. Софи почти каждый час звонила Пирло и, словно новостной тикер, сообщала ему обо всех последних изменениях, пока в какой-то момент он не заявил, что сам больше ничего смотреть не будет. Впрочем, это не имело значения. От Софи всё равно ничего не ускользало. Софи всё равно ничего не упускала. Как всегда, она читала всё и всё дополнительно проверяла. Хотя даже она к этому времени — а уж после дела Малики точно — начала понимать, что слишком много знать не всегда полезно. И уж точно не всегда приятно.

Произошедшее можно изложить довольно быстро. POST вынесла резкие заявления Пирло в заголовки — и в интернете, и в печатном выпуске. «Звёздные адвокаты обвиняют: расизм в прокуратуре Дюссельдорфа!» И словно этого было мало, прямо под ним красовался ещё один жирный заголовок: «Звёздные адвокаты: пожар Freebree был подвигом!»

Два заголовка за один день. Источник: звёздные адвокаты. Во множественном числе. Что вполне можно было понять буквально. Именно так всё и задумывалось. Чтобы окончательно снять вопрос, кого именно POST относит к «звёздным адвокатам», к каждому материалу на всякий случай приложили фотографию Пирло. И фотографию Софи. Ну, поздравления и всё такое.

Это было только начало. Потом понеслось. Эрнст Малер, отец Софи, регулярно возмущается тем, что люди, «которые сегодня смеют называть себя экономическими журналистами», в основном «тупо переписывают Википедию», после чего саму Википедию подправляют уже под то, что успели нагородить «так называемые экономические репортёры». Правда это или нет, Софи судить не может. Зато теперь она поняла, на что журналисты ссылаются особенно охотно: на провокационные заголовки конкурентов. В особенности если заголовок достаточно громкий, а спрятаться можно за вопросительным знаком.

Получается примерно так: «Расизм в прокуратуре Дюссельдорфа? Как сообщает POST, двое адвокатов по уголовным делам, защищающих обвиняемого, содержащегося под стражей, поставили под сомнение работу прокуратуры, заподозрив следствие в расовом профилировании. Ведущий расследование прокурор Маркус Юнгк пока недоступен для комментария». И тому подобное.

Но этим дело не ограничилось. Когда тему подхватили частные телеканалы и широко развернули обсуждение расизма, дебаты начали отрываться от первоначального повода — пожара в Дюссельдорфе. Зато во всех комментариях и сюжетах неизменно звучали цитаты адвокатов. Во множественном числе.

Не сделав для этого ровным счётом ничего, блондинка и темноволосый мужчина уже превращались для некоторых участников дискуссии чуть ли не в символы гражданской праведности. Кому-то же надо наконец ткнуть пальцем в больное место. Сказать, как всё есть на самом деле. И так далее. Неудивительно, что понравилось это далеко не всем.

Не прошло и нескольких часов после того, как пузырь возмущения успел раздуться — главным образом воздухом, но отчасти и содержанием, — как налетела встречная волна.

Защищая Фарука Малики по делу о предполагаемом убийстве известного неонациста Райнера Вассмера, Пирло и Софи и раньше мало что делали для того, чтобы стать любимцами правых. Разве что их портреты могли повесить над мишенью для дротиков. Поэтому правые давно копили на них злость — и теперь она обрушилась со всей силы.

Не помогало и то, что между заключением Эмре Бен Хамида под стражу и пожаром в городском центре тестирования действительно существовала прямая связь, а значит, спор всё-таки вращался вокруг реальной истории.

Twitter кипел. То тут, то там люди выходили на улицу и требовали — в зависимости от стороны — либо выслать всех арабов, либо срочно дать им побольше любви. СМИ с благодарностью всё это подхватили и ещё сильнее разгоняли происходящее опросами и замерами общественных настроений. В общем, заголовок POST попал точно в нужную тему и точно в нужный момент. В зависимости от точки зрения от всей этой атмосферы веяло либо Джорджем Флойдом, либо полной капитуляцией Запада.

И всё это произошло ещё до пресс-конференции Клеменса Майхоффа. До неё был просто общий хаос. После неё всё по-настоящему вышло из-под контроля.

Как рекламное лицо и официальный представитель Freebree, Майхофф пригласил журналистов в конференц-зал Breidenbacher Hof — туда, где всего три дня назад, словно в другую эпоху, проходила помпезная презентация масок breasy. Его заявления были просты и ясны. Но на фоне уже бушующей дискуссии они, если продолжить пожарную метафору, лишь подлили масла в огонь.

Freebree глубоко сожалела о смерти Тиа Миа. Майхофф не оставлял сомнений: лично его эта смерть особенно потрясла, ведь совсем недавно в передаче Пфайффера он познакомился с ней как с жизнерадостным человеком. Однако никакой связи между её смертью и масками breasy не усматривается. Маски — многообещающая инновация, и министерство здравоохранения совершенно справедливо их поддержало. Более того, как подчеркнул Майхофф, «и я сам, разумеется, представляю Freebree лишь потому, что твёрдо убеждён: маски breasy не только не представляют опасности для людей, но и выводят борьбу с пандемией на совершенно новый уровень».

То, что новых масок сейчас нет, — тяжёлый удар. Уничтожение всего запаса причинило огромный ущерб. Но даже это не остановит breasy. Проект уже набрал ход и продолжит свою миссию.

Затем Майхофф наклонился вперёд и поймал взглядом объективы камер. Сейчас будет главная фраза. Короткая. Эффектная. Панчлайн для вечерних новостей.

— Поэтому, когда я читаю, что кто-то называет сожжение этих масок подвигом, а мы всерьёз обсуждаем, можно ли вообще расследовать такое тяжкое преступление и если да, то как, меня это глубоко огорчает. Эта пандемия многое изменила. Но хотя бы в одном мы все должны быть едины: мы по-прежнему должны понимать, что правильно, а что нет.

Едва Майхофф закончил своё выступление долгим, полным боли взглядом в камеру, как в социальных сетях вспыхнули первые споры. Хэштег #правоибесправие сразу вышел в тренды. #майхоффрешает стартовал медленнее, зато потом резко набрал обороты. Даже #подвиг быстро собрал несколько тысяч участников дискуссии.

Софи замечала всё это лишь краем глаза. Как только выступление Майхоффа закончилось, она сразу позвонила Пирло. К счастью, он ответил почти мгновенно. Но собственное волнение Софи всё равно удавалось сдерживать лишь отчасти.

— Тони, хорошо, что ты сразу ответил.

— Ты кажешься напряжённой.

— Потому что я напряжена. Послушай: что бы ты ни задумал, пожалуйста, не делай этого.

На этот раз он даже не засмеялся.

— О чём ты?

— Ты видел заявление Майхоффа?

— Да. И?

Она вздохнула.

— Почему-то я боялась, что тебя потянет что-нибудь прокомментировать.

Несколько секунд Пирло вообще не отвечает. Когда он наконец отвечает, голос у него, как всегда, низкий, но звучит сухо и отстранённо.

— Я, конечно, люблю действовать смело, Софи, но не до полного безумия. И скажи честно: что мы вообще могли бы ответить на то, что Майхофф там наговорил?

Вполне резонный вопрос.

— Ничего, наверное.

— Именно.

На этом Пирло заканчивает разговор, который едва ли мог пройти хуже. После этого Софи ходит по квартире в Оберкасселе и пытается понять, почему вообще так тревожилась. С какой стати Пирло должен был реагировать на громкие слова Майхоффа? Всё, чего они добивались, — отвлечь внимание общественности от своего дела и как можно быстрее вытащить Эмре Бен Хамида из-под стражи. С первым вышло так себе. Второе пока ещё оставалось возможным. Может быть, Софи просто стоит больше доверять Пирло. Он наверняка знает, что делает. Во всяком случае, довольно часто так и бывает.

Теперь Софи идёт через Оберкассель в сторону рейнских мостов и с досадой напоминает себе: пожалуй, пора меньше беспокоиться о Пирло и снова заняться собственными проблемами. Отец по-прежнему звонит ей по десять с лишним раз в день. Того и гляди просто явится под дверь. Такое уже бывало. Правда, на этот раз цветов он, скорее всего, не принесёт. Но разговора с ним всё равно не избежать. Это её отец. В воскресенье они увидятся на традиционном семейном обеде. И что бы сейчас ни происходило, Софи очень не хочет, чтобы разговор перерос в скандал при матери. Хелена Малер и без того натура хрупкая, а к бокалу тянется и без всякого особого повода. Не стоит ещё и подносить ей дополнительную причину на серебряном блюде.

После второго гудка отец отвечает.

— Софи.

— Папа.

— Нам нужно поговорить.

— Догадываюсь. Ты достаточно настойчиво звонил. Что случилось?

— Ты прекрасно знаешь. Ты ведь не на Луне живёшь.

— Тогда скажи, что хочешь сказать.

— Нет.

— Нет?

— Не сейчас и не так. Я не для того два дня за тобой названивал, чтобы теперь между делом услышать, чем ты вообще думала, когда так себя вела.

И чего, спрашивается, он тогда ждал от этих звонков?

— Боюсь, сейчас иначе не получится.

— Хорошо. Тогда поговорим в воскресенье.

— Не знаю, обязательно ли маме всё это слышать.

— Надо было подумать об этом раньше.

Говорит — и кладёт трубку. Софи резко останавливается и смотрит на телефон. Она настолько ошарашена, что на всякий случай даже проверяет журнал вызовов. Но да: отец действительно первым закончил разговор. Вот же гад.

На мгновение Софи хочется просто заорать. Прямо здесь, в одном из самых фешенебельных уголков Дюссельдорфа, который, в отличие от противоположного берега Рейна, не может похвастаться закатами, зато здесь сосредоточена добрая половина городской светской публики. Но сейчас Софи на это плевать. Пусть все слышат, как она злится. Пусть думают, что она не справляется с собственной жизнью. Может быть, так и есть. И, глядишь, тогда она наконец научится не позволять так с собой обращаться.

Если уж на то пошло, никому не нужен рядом человек, который так с ним обращается. И уж точно никто не должен позволять так с собой обращаться. Правда, тогда возникает неприятный вопрос: почему Софи снова и снова это позволяет? Но и он звучит так, будто виновата в итоге она сама. Уже одного этого достаточно, чтобы хотелось кричать.

Когда Софи замечает, что прохожие начинают странно на неё смотреть, злость вспыхивает с новой силой. Больше всего ей хочется позвонить Пирло — хотя бы ради какой-нибудь дурацкой реплики. Или, что тоже совсем не плохая мысль, просто поговорить с ним о деле. Но и тут всё сложно. Если выражаться мягко. Стоило Пирло вернуться в мир живых, как с ним сразу опять всё стало непросто. Софи на секунду пытается рассудительно взвесить, стоит ли звонить: что за, что против? А потом решает, что размышления вообще переоценены, и просто набирает номер. Несколько гудков — и, к её удивлению, включается автоответчик. Пирло недоступен. Необычно. Хотя после такого дня это даже неудивительно.

Но ни встречаться с кем-нибудь из подруг, ни разговаривать с ними Софи сейчас тоже не хочет. Те, кого она знает с прежних времён, заняты свадьбами и детьми. Слишком велик риск, что ей вообще не дадут вставить слово или намекнут: всё, что с ней происходит, — обычные тяготы, которые ждут женщину, если она не выбрала семью, христианство и всё это огромное уютно-плюшевое счастье. А Софи сейчас нужно другое. Что-нибудь от стресса. От злости. Может быть, совсем немного — и от страха перед тем, что случится дальше.

Не давая себе времени слишком тщательно всё обдумывать, Софи набирает рабочий номер Юнгка.

Сильное первое впечатление — явно не его сильная сторона.

Но, может быть, у него есть другие таланты.

Отправить