Поздним вечером

 

Поздним вечером нервы Софи танцуют танго. Она устроилась на диване с планшетом и бокалом вина. Один можно. Даже если она одна. Особые обстоятельства порой требуют особых мер. А обстоятельства сейчас и правда более чем особые. И более чем напряжённые.

Звук на телефоне она предусмотрительно отключила. С тем, что сейчас может произойти, Софи хочет сначала разобраться сама, прежде чем окружающие начнут требовать от неё объяснений. На минуту она задумалась, не вернуться ли в контору или просто не зайти ли к Пирло в Пемпельфорт — сменить обстановку, побыть не одной, отвлечься. Но после спонтанного ужина в Casa Palmieri она, несмотря на полный желудок, так выложилась на тренировке, что теперь способна разве что лежать. По крайней мере, так Софи объясняет себе, почему сидит одна и ждёт того, что вот-вот может на неё обрушиться. И почему сумеет встретить это спокойно и достойно. Хочется надеяться.

Палец зависает над кнопкой «Обновить», но нажать Софи не решается. Мысли снова возвращаются к Пирло. Даже после почти года совместной работы она до сих пор толком не представляет, как он вообще живёт. Что, например, делает прямо сейчас. Как справляется с такими ситуациями.

Теперь, когда она впервые сама оказалась по-настоящему втянута во всё это, Софи понимает, какое давление с этим связано. Возможно, даже страх. И понятия не имеет, мыслит ли Пирло вообще такими категориями. Позволяет ли себе подобные чувства. Одно она знает точно: когда приходится выбирать между шансом и риском, решение у него всегда одно. Он выбирает шанс. Каждый раз. А потом говорит, что всё было элементарно. Тоже каждый раз.

И всё же она ему не звонит и никуда не едет. С собой можно быть честной: Софи просто не решается. Да и выиграть от такого разговора ей практически нечего. Если в ответ на её тревогу Пирло, как обычно, выдаст что-нибудь невозмутимое в духе «всё под контролем», легче точно не станет. В худшем случае она ещё и почувствует себя дурой. А если он вдруг признается, что тоже нервничает, Софи станет только хуже. Поэтому остаётся одно: сидеть на диване. Пить вино. Ждать и усваивать очередной урок. О Пирло. Об этой работе. О себе. И о том, что смелость, необходимая для его принципа «сначала бить, потом спрашивать», — лишь половина дела. Вторая половина — потом выдержать последствия. Особенно неприятности. Тем более если сам их так настойчиво искал.

На этом фоне просто нелепо вспоминать, насколько убедительной ещё несколько часов назад казалась вся затея Пирло. Если внезапное решение позвонить Швердтфегеру и пригласить его в Casa Palmieri вообще можно назвать затеей.

— И что мы там будем делать? — растерянно спросила Софи, пока Пирло, разумеется, уже набирал номер журналиста.

— Поставим якорь.

— Что?

Ответа она сначала не получила: Пирло дозвонился до Швердтфегера и вызвал его на внезапный ужин в своё любимое заведение. Может ли журналист прийти и вообще хочет ли — Пирло даже не спросил. Так обычно и происходило, когда его проверенное обаяние парового катка набирало ход.

По пути в Пемпельфорт Софи предприняла ещё одну попытку.

— Объясни про якорь.

Увидев, что уголок его рта уже начинает ползти вверх, она опередила его:

— Пожалуйста.

Ей нравилось в нём это качество. Когда механизм запускался, дальше всё обычно шло быстро. С окружающими Пирло в такие моменты мгновенно превращался в слона в посудной лавке, но с Софи всё равно оставался вежлив. Поэтому было только справедливо отвечать ему тем же. На что сам Пирло при необходимости тоже любил указать.

Пирло провёл рукой по бороде. Они решили идти из конторы в ресторан пешком. Если в феврале в Дюссельдорфе вдруг не шёл дождь, такой редкой возможностью следовало пользоваться. Да и идти было недалеко: выйти из конторы, пройти мимо круглогодичного рынка на Карлсплац, затем по живописной пешеходной улице — слева традиционная пекарня Hinkel, справа первые типичные для Дюссельдорфа модные магазины, — пересечь Болькер-штрассе, окружённый клубами, барами и забегаловками отросток «самой длинной барной стойки в мире», пройти ещё одну-две небольшие улочки и Ратингер-штрассе — что-то вроде более взрослой версии Болькер-штрассе, — выйти в Хофгартен, а там, в конце парка, на Инзельштрассе, уже ждёт Casa Palmieri. Весь путь занимает меньше четверти часа. Пирло этого вполне хватит, чтобы объяснить Софи, что такое якорь. Иногда его ещё нужно подтолкнуть к тому, чтобы начать думать и работать, но уж если процесс пошёл, до сути он обычно добирается быстро.

— Эффект якоря — понятие из когнитивной психологии. Суть в том, что при принятии решений на людей влияет окружающая информация, хотя сами они этого не замечают. Если такую информацию подбросить намеренно, она и становится тем самым якорем.

Короткое приветствие у расположенного справа Eiskellerbar не сбивает Пирло с мысли.

— Причём такая информация влияет на наше мышление даже тогда, когда к самому решению вообще не имеет отношения.

— Можешь привести пример?

— Возьмём один из экспериментов, на которые опирался сам Даниэль Канеман.

— Кто это?

— Американский психолог израильского происхождения, получивший Нобелевскую премию по экономике. В книге «Думай медленно… решай быстро» он довольно понятно объясняет эффект якоря. Кстати, часто на примерах судебных решений.

— Ты её читал?

Пирло резко останавливается.

— Позволь процитировать один хорошо знакомый мне голос: а ты нет?

Они оба смеются и идут дальше.

— Самый простой пример такой: Махатма Ганди был старше или младше ста сорока лет, когда умер?

— И?

— Что скажешь?

— Младше, разумеется. Вряд ли Ганди дожил до ста сорока. Люди обычно умирают несколько раньше.

— Хорошо. — Пирло кивает.

Они уже вошли в Хофгартен и приближаются к Casa Palmieri, к большой парковой лужайке, где летом Паоло Пальмьери устраивает популярную открытую террасу.

— И всё? — спрашивает Софи.

— Не совсем. Второй вопрос: сколько лет Ганди было на самом деле, когда он умер?

— Понятия не имею.

Пирло усмехается.

— Почему смеёшься?

— Я усмехаюсь. Это не совсем одно и то же.

— Почему усмехаешься надо мной?

— Не над тобой. Вместе с тобой.

— Почему?

— Потому что даже приятно узнать, что ты иногда чего-то не знаешь.

Теперь смеётся и Софи.

— Когда умер Ганди, действительно относится к таким вещам.

— Тогда угадай.

Она задумывается.

— Вообще без понятия. Девяносто четыре?

— Не совсем. Ганди умер в 1948 году в семьдесят девять лет. И не переживай: я знаю это только потому, что мне нравится сам эксперимент.

— Какой ещё эксперимент?

Пирло снова смеётся, но хотя бы проявляет достаточно великодушия, чтобы коротко рассказать остальное. И вовремя: они уже пришли, а круглая голова Швердтфегера отчётливо видна за стеклом.

— Одной группе задали тот вопрос, который я только что задал тебе. Другую спросили, был ли Ганди старше или младше девяти лет, когда умер.

— Девяти? Это же нелепо.

— Сто сорок тоже.

Строго говоря, он прав. И всё же Софи чувствует себя пойманной. Почему — сама не понимает. Она лишь знает, что терпеть не может такие моменты. Поэтому хорошо, что у неё остаётся ещё один вопрос.

— И зачем всё это?

— Участники первой группы в среднем предположили, что Ганди умер в шестьдесят семь лет. Во второй группе средняя оценка составила пятьдесят. Причина — только заданное в вопросе число и наша человеческая любовь цепляться за него, а потом корректировать ответ относительно этой точки отсчёта.

— Старик, откуда у тебя вообще такие слова?

Пирло снова смеётся. Ему явно нравится, когда Софи настолько выбита из колеи, что начинает так выражаться. Сама она удовольствия не испытывает.

— Какие слова? — невинно спрашивает он.

— «Эвристика корректировки», например.

— Тоже Канеман. Ты же знаешь, иногда на меня находит.

Возможно. Но чувство времени к числу сильных сторон Пирло точно не относится. Швердтфегер уже заметил их и машет рукой. Пирло это совершенно не волнует. Пригласил он журналиста или нет — всё начинается тогда, когда решает Пирло. Наблюдая, как Швердтфегер становится всё более растерянным, Софи с облегчением понимает: наконец-то у неё появился настоящий товарищ по несчастью.

Тем важнее закончить объяснение.

— Хорошо, допустим, всё это звучит убедительно. Но какое отношение это имеет к нам?

— Мы сделаем то же самое.

— У нас нет двух групп для сравнения.

— Они нам и не нужны. Достаточно самого эффекта якоря.

— Нельзя просто взять и перенести его на нашу ситуацию.

Пирло ухмыляется.

— Конечно можно. Механизм, на котором всё это держится, встречается повсюду. Когнитивный диссонанс, детка. И ничего ты с этим не сделаешь.

У Софи наверняка появились бы новые вопросы, но задать их она не успевает. Пирло уже продолжает:

— Даже пожертвование в пять евро работает как якорь. Попробуй дать меньше и не почувствовать себя неловко. В магазине почти всё продаётся со скидкой пятьдесят процентов — и хочешь не хочешь, остальные товары тоже начинают казаться сравнительно дешёвыми. В ресторане принято оставлять десять процентов чаевых. Ты не обязан этого делать. Но попробуй не оставить, особенно при других людях. И так далее.

— Кстати о ресторане. Швердтфегера видишь?

— Конечно. — Пирло лучезарно улыбается. — Ради него мы сюда и пришли.

— И что именно будем делать?

— Сейчас как следует бросим ему якорь.

— Как?

— Вот так.

С этими словами Пирло энергично входит в Casa Palmieri, увлекая Софи за собой. Сначала обнимает Паоло, затем пожимает Швердтфегеру руку с такой сердечностью, словно видел его не вчера, а целую вечность назад, рекомендует Pasta al Ciro, садится, заказывает её же себе и Софи, а потом сообщает журналисту, что прокуратура демонстрирует невыносимый расизм: без разбору стигматизирует мужчин арабского происхождения и приписывает им поступок, который вообще-то следовало бы считать подвигом, поскольку только решительное уничтожение опасных для жизни масок breasy предотвратило новые — возможно, десятки тысяч — трагические смерти вроде смерти Маргарете Баумгертнер.

Швердтфегер настолько теряется, что даже не замечает: с Софи происходит примерно то же самое. Да, Пирло предупреждал, что собирается искать неприятности. Но Софи почему-то думала, что речь идёт об уколе иглой. А не об атомной бомбе.

Примерно через час они прощаются. Швердтфегер явно спешит. По понятным причинам. Пирло тоже вскоре уходит, как всегда толком не объяснив куда.

Софи ещё некоторое время сидит одна в Casa Palmieri и думает, не попросить ли Паоло налить ей большой бокал красного. Brunello di Montalcino, желательно 2013 года. Что-нибудь хорошее. Но потом понимает: сначала ей нужна другая разрядка. Например, спорт. Он обычно помогает.

Поэтому вино появляется только теперь, когда она сидит на диване и всё ещё не решается обновить страницу POST. Софи смотрит на часы. Немного за одиннадцать. Если Швердтфегер успел переварить услышанное и включить историю в завтрашний печатный номер, в интернете материал уже должен быть.

Софи ещё немного размышляет, почему вообще так нервничает. Ведь говорят же, что плохой прессы не бывает. Более того, ещё вчера она втайне злилась, что Пирло без неё встречался со Швердтфегером и говорил о Тиа Миа. Пришлось постараться, чтобы этого не показать. В итоге визит Пирло в кафе к человеку из POST вообще ничего не дал. Газета подробно написала о смерти, но от тех экономических рассуждений, о которых рассказывал Пирло, в статье не осталось ничего.

Так почему же она переживает? Если серьёзно, что такого достойного публикации произошло? Два уголовных адвоката немного пошумели — ну и что? Кто-то подогревает удобные для дела стереотипы. Что из этого может получиться, кроме бури в стакане воды? И вообще, кому интересна POST?

Значит, страницу можно обновить.

Софи нажимает кнопку.

И очень быстро понимает, что ей нужен ещё один бокал вина. Срочно. И желательно полный до краёв.

По дороге на кухню она всё-таки не выдерживает соблазна добавить происходящему немного драматизма и смотрит на телефон. Больше двадцати пропущенных вызовов. Пятнадцать — от отца.

Что, в общем-то, было предсказуемо. И, скорее всего, это только начало.

Отправить