После долгой паузы

 

Долгое время никто ничего не говорит. Пирло — потому что ему ничего не приходит в голову, а то, что на самом деле его занимает, он ни за что не может и не хочет произносить вслух. Софи — потому что, скорее всего, уже просчитывает следующие три шага. В общем, всё как всегда.

Вскоре она, похоже, готова подвести первые итоги:

— Значит, основная линия защиты у нас есть: нужно не допустить, чтобы начали слишком пристально разбираться в системе, которой пожар мог быть выгоден. Пока никому не придёт в голову, что это мог быть удар по конкуренту, у нас есть шанс.

Пирло встаёт и идёт на кухню варить новый кофе. Разговор продолжается через коридор.

— Ты же понимаешь, что так просто отделаться не получится. Что бы свидетели ни утверждали, машину Эмре обнаружили в непосредственной близости от места преступления. Если мы хотим выстроить защиту так, чтобы дело не разрослось или хотя бы хорошо для него закончилось, нам нужен другой сценарий, в который прокуратура сможет поверить.

— Не забывай о СМИ.

— Верно. Прокуратура и СМИ. Хотя сейчас их наверняка неплохо занимает история с масками и смертью поп-певицы.

— Полагаю, ты приложил к этому руку.

Пирло высовывает голову из кухни. Как всегда, стоит ему выйти из комнаты, Софи уже сидит перед экраном. Спина привычно прямая. Она очень спортивная.

И всё же ему кажется, что она напряжена. Поэтому он принимает решение: если после его самостоятельных интервью вроде разговора со Швердтфегером так трудно понять, задело это Софи или нет, впредь лучше обходиться без таких вылазок. Не без интервью. Без самодеятельности.

— Что ты там делаешь? — спрашивает он через дверь — просто чтобы что-нибудь сказать, пока варится кофе.

— Смотрю материалы дела, — бормочет она. — Ван отсканировал папку.

— Хорошо.

— Более чем.

— И что говорят свидетели?

Софи поворачивает экран, чтобы Пирло мог подойти и тоже посмотреть отсканированные страницы. Показания короткие и, несмотря на то что свидетелей допрашивали по отдельности, по существу совпадают. Симон Хеле и Лаура Петерс вечером первого марта вместе гуляли по Рейнским лугам. Возле городского шатра для тестирования они внезапно заметили мужчину, который возился с одной из стенок тента. Лаура Петерс, по её словам, сначала «испугалась», Симон Хеле — с чисто мужским самообладанием — был всего лишь «озадачен». Обоих насторожило, что мужчина, похоже, нёс какую-то ёмкость, вероятно канистру, «поэтому, — как заявил Хеле, — я уже тогда подумал, что он затеял что-то плохое». На вопрос, почему они не вызвали полицию сразу, оба вполне предсказуемо ответили, что «всё произошло очень быстро».

Судя по их показаниям, мужчина торопливо выплеснул содержимое канистры на тент и под его нижний край, внутрь шатра. Затем, по словам Петерс, «достал зажигалку, одну из тех, которые не гаснут», а Хеле на своём допросе, несмотря на довольно приличное расстояние, уверенно определил её как Zippo. В одном оба сходились полностью: наружный тент сначала загорелся медленно. Но через несколько секунд внутри вспыхнул огненный шар, «который было хорошо видно снаружи сквозь ткань». Дальше всё просто. Шатёр запылал, а мужчина бросился бежать. И вот тут начинается действительно интересное.

Петерс выразилась проще всего:

«Мужчина пробежал мимо фонаря — одного из тех, что стоят между питьевым фонтанчиком для бегунов и детской площадкой перед перекрёстком у Высшего земельного суда».

Допрашивавший её полицейский, главный комиссар криминальной полиции Шмитц, спросил, что именно она запомнила в наружности мужчины.

«Какого он был роста, я уже не скажу. Но он точно был скорее худым, чем полным. Наверное, можно сказать — жилистым. Больше всего бросались в глаза чёрная борода и андеркат».

На вопрос: «Под андеркатом я имею в виду, что снизу волосы были короткими, а сверху длиннее».

На вопрос: «Волосы были чёрные. Борода тоже».

На вопрос: «Думаю, ему было от тридцати до тридцати пяти лет. Наверное, ближе к тридцати пяти. Почему я так думаю, честно говоря, сама точно не знаю».

На вопрос: «Он убежал. Того, что я раньше назвала канистрой, при нём уже не было».

На вопрос: «В одежде ничего особенного не запомнила. Кажется, брюки были тёмные и куртка тоже. Но вообще для меня это был шок. Всё произошло так быстро, что я толком не успела понять, что вообще происходит».

У Хеле примерно то же самое.

На вопрос: «Всё было какое-то нереальное. Как в странном фильме. Только что мужчина что-то поджигает у шатра, потом убегает — и уже всё полыхает. Я разглядел бородатое лицо, но больше почти ничего».

И тут возникает особая проблема, о которой до сих пор не упоминали ни Герман, ни Юнгк. Возможно, не без причины. Криминальная полиция решила провести опознание Эмре Бен Хамида по фототаблице. А почему бы и нет? Его машина стояла возле места преступления. Внешность подходит под описание свидетелей. Этого вполне достаточно, чтобы рассматривать его как подозреваемого. Разве нет?

Раньше, в старые добрые времена, когда никто ещё особенно не задумывался о защите персональных данных, для такого опознания брали пять фотографий людей из разных дел, более или менее похожих друг на друга. Теперь, если есть конкретный подозреваемый, всё устроено иначе. Его настоящую фотографию загружают в компьютерную программу, а та создаёт ещё четыре изменённых варианта людей с похожей внешностью, которые затем предъявляют свидетелям как фотографии реальных лиц. Найти подходящий снимок Эмре полиции наверняка было нетрудно. Он Бен Хамид. Что-нибудь да найдётся.

Пирло узнаёт Эмре сразу. Фотографии несколько лет, но его школьный приятель и нынешний подзащитный, как и сам Пирло, с возрастом изменился не особенно сильно.

Пирло видит и другое: компьютерная программа очень старалась.

И провалилась.

Четыре лица на фотографиях напоминают распухших персонажей компьютерных игр восьмидесятых. И только одно выглядит человеческим. Это Эмре. Даже трёхлетний ребёнок, перестав пугаться этих нелепо искажённых компьютерных монстров, показал бы именно на него. Петерс около двадцати восьми, Хеле чуть за тридцать. Нет никаких причин ждать от них иного результата.

Получается, Эмре Бен Хамид сидит под стражей потому, что его машина оказалась возле места преступления, у него есть борода и андеркат и он единственный на фототаблице не выглядит как искорёженный персонаж старой компьютерной игры. Это, конечно, несправедливо.

Но, скорее всего, этого достаточно.

Такая вот горькая правда.

— Вот беда, — бормочет Софи. — Что теперь?

Пирло шумно выдыхает.

— Что-нибудь придумаем.

— Что именно?

— Что-нибудь хорошее.

— То есть ты тоже понятия не имеешь.

Пирло едва улыбается.

— Скажем так, я ещё дорабатываю детали. Но подожди немного. В принципе я уже знаю, как мы будем действовать.

— И как?

Пирло ухмыляется.

— Похоже, значение слова «подожди» нам ещё придётся отдельно обсудить.

Софи склоняет голову набок.

— Иногда я правда не понимаю, ты в таких ситуациях специально играешь с моими ожиданиями…

— Или?

— Или просто импровизируешь на ходу.

Он смеётся.

— Кто как считает.

Потом накручивает на палец прядь волос, думает и бесцельно тычет в телефон. Иногда с ним такое бывает — особенно когда, как сейчас, ни одна идея его по-настоящему не убеждает. Разумеется, никто не должен этого заметить. Тем более Софи. Сам Пирло, скорее всего, назвал бы своё состояние задумчивостью. Хотя слово «растерянность» тоже не было бы совсем уж несправедливым.

Впрочем, одна мысль у него всё-таки есть. И не такая уж плохая.

Софи замечает это сразу.

— Почему улыбаешься?

— Я знаю, что делать.

— Не тяни из меня жилы, Тони. Как?

Он кладёт телефон на стол. На экране главная страница POST.

— Поищем неприятностей.

— С кем?

Он усмехается.

— Если понадобится — со всеми.

Отправить