По ощущениям, три часа спустя

 

Через пятнадцать минут после того, как Пирло сорвался в каморке сотрудников изолятора, перед ним появляется особенно выдающийся представитель этой службы.

— Мы готовы, — вяло сообщает Ханке.

— К чему? — спрашивает Пирло.

Теперь сидит он, а Ханке стоит. И тяжело дышит. Десять метров от кресла до Пирло дались ему нелегко.

— Одна из встреч закончилась. Теперь можете поговорить со своим подзащитным.

— С моим подзащитным? — переспрашивает Пирло.

Брови Ханке вопросительно сходятся над переносицей.

— Да. Вы ведь этого хотели.

— Конечно, — отвечает Пирло и убирает прядь со лба. — Да, хотел. Раньше.

— А теперь?

Теперь я нашёл смысл жизни, соберу вокруг себя стаю красивых женщин, создам коммуну на острове в Южных морях и заживу почти самой прекрасной жизнью на свете — прекраснее будет только жизнь немецкого тюремного служащего.

Так думает Пирло. Но не говорит. Бывают у него минуты просветления. Иногда.

Вместо этого он просто сдаётся. Машет рукой.

— Неважно. Отведите меня к подзащитному. Пожалуйста.

Ханке несколько секунд молча стоит перед ним. Затем печально качает головой.

Пирло почти видит над его головой облачко с мыслью:

Почему в этом городе каждый прилизанный идиот так отчаянно хочет доказать всем вокруг, что он полный ноль?

Помочь Ханке он не может. Пирло живёт здесь тридцать девять лет и всё ещё не знает ответа.

Наконец и эта пауза заканчивается, и Пирло плетётся за массивной спиной Ханке к переговорной. Хотя, строго говоря, переговорной это можно назвать лишь с большой натяжкой.

Тесная камера без окон. Нары, к которым прибита деревянная доска. Привинченный унитаз из нержавейки без сиденья и крышки. И тревожная кнопка, уныло торчащая из грязного угла и обещающая, что в случае чего один из трёх спасителей снаружи всё-таки отправится на благородную миссию.

Но сейчас всё это не имеет значения.

Имеет значение только стройный красивый мужчина, который стоит посреди помещения и задумчиво смотрит на Пирло.

Некоторое время они изучают друг друга.

Эмре никогда не видел Пирло в одном из его судебных костюмов. Пирло никогда не видел Эмре в тюрьме.

Пока окружающая обстановка словно никак на него не действует. Эмре выглядит так же хорошо, как всегда.

Но Пирло знает: обманываться не стоит.

Тюрьма меняет человека. Одного быстрее, другого медленнее. Но рано или поздно всё равно берёт своё. Никому здесь не бывает хорошо.

Хотя Пирло удивился бы, если бы половины дня хватило, чтобы оставить на Эмре серьёзные следы.

Ханке выходит. Дверь с грохотом захлопывается.

Эмре и Пирло остаются одни.

Наконец можно больше не тратить время.

— Каков план? — спрашивает Эмре.

Пирло проводит рукой по бороде. Было ясно, что долго ходить вокруг да около они не станут. Спрашивать Эмре, как он себя чувствует и чего хочет, нет никакой необходимости. И то и другое достаточно очевидно.

А вот с планом всё сложнее.

Хотя бы потому, что Эмре совершенно не понравится ответ.

— Это зависит от того, чего хочешь ты, Эмре.

Тот скептически его разглядывает.

— Что это ещё за ответ? От тебя я как раз не ожидал типичной адвокатской болтовни.

— Это несправедливо, и ты сам знаешь.

— Несправедливо? С каких пор это вообще имеет значение? Внутри сижу я, Рамзес. И расплачиваться за то, что семья Хатиб опять натворила дел, приходится мне. Опять!

Что, между прочим, сразу отвечает на вопрос о гонораре Пирло.

Его не будет.

Разумеется.

Как он объяснит это Софи, Пирло потом решит сам.

И последствия тоже разгребать ему.

Выпад Эмре так и просится на множество уточнений, а каждое из них почти наверняка приведёт к новому спору. Но поскольку итог заранее известен, Пирло не просто может всё это пропустить.

Он обязан.

Сейчас он защитник Эмре Бен Хамида. Но Эмре волен в любой момент выбрать другого адвоката. И тогда Пирло потеряет не только доступ к делу.

Возможно, он потеряет ещё и брата.

Потому что если спокойно, без лишних разговоров и при свете дня посмотреть на ситуацию, получится следующее: Эмре в бешенстве из-за Ахмида.

С его точки зрения, мир, вероятно, стал бы куда приятнее, если бы Ахмида в нём просто не было.

Иногда уже этого достаточно, чтобы жизнь другого человека стала крайне неуютной.

Или закончилась.

Здесь всё даже немного сложнее, чем в обычных историях с враждой и конфликтами: у Эмре действительно есть веская причина злиться.

Пытаясь убрать местного конкурента, угрожавшего трём тест-центрам, Ахмид в буквальном смысле превратил маленькую бизнес-империю в пепел и обломки. А чтобы последующая катастрофа наверняка приобрела апокалиптический размах, отправился туда на машине Эмре.

И попался на глаза свидетелям.

Если бы существовал боулинг по глупости, Ахмид выбил бы страйк с первого броска.

И почти не напрягаясь.

То, что Пирло вообще получил возможность защищать Эмре и тем самым хоть как-то контролировать ситуацию, — редкая удача.

Лучше ею воспользоваться.

С некоторым трудом Пирло перехватывает взгляд старого друга, который уже начинает медленно ходить по камере.

Как уже сказано: тюрьма.

Она меняет человека.

— Давай начнём сначала. Я объясню, где мы сейчас находимся и что может произойти. Потом всё взвесим и вместе решим, что делать дальше.

Эмре останавливается посреди камеры, одинаково далеко от нар и стен.

Ни за что не прикоснётся здесь ни к чему.

Он здесь максимум турист.

И Пирло должен это понимать.

Словно в том ещё могут быть сомнения.

— А где твоя коллега?

— Какая? — зачем-то спрашивает Пирло.

Эмре кривит губы. В игры он явно играть не собирается.

— Блондинка. Ты прекрасно знаешь.

— Софи Малер?

— Да. Именно.

— Сейчас разговаривает с прокуратурой. По крайней мере, пытается. Нам нужны показания двух свидетелей, упомянутых в постановлении об аресте. А нужны они затем, чтобы вытащить тебя отсюда. Так что на твоём месте я был бы ей очень благодарен.

Эмре криво улыбается.

— Успокойся, старик. Сколько шума из-за простого вопроса. Я тебя таким не знаю.

Улыбка становится шире. Но глаза не улыбаются.

Через мгновение Пирло понимает почему.

— Она знает? — спрашивает Эмре.

— О чём?

Эмре наклоняет голову.

— Давай без этого. Без хождения вокруг да около. Она знает?

Пирло инстинктивно втягивает голову. Не хочет. Но ничего не может с собой поделать.

И уже неважно, что именно Эмре имеет в виду: проклятую историю с двойной личностью или то, что настоящий поджигатель — Ахмид. Брат Пирло.

Софи не знает ни того ни другого. И так должно остаться.

— Думаю, сейчас куда важнее сами обстоятельства, — уклоняется Пирло. — Ты не поджигал центр тестирования.

Эмре кивает.

— Верно.

— Но наверняка этого никто не знает.

— Я знаю. И моя семья знает. Более того, мы даже знаем, кто это сделал.

Пирло медленно качает головой.

— Боюсь, ты ошибаешься, Эмре. Вы считаете, что знаете. Но наверняка этого не знает никто.

— Я знаю, что это был Ахмид.

— Где ты находился в ночь пожара?

— Какое это имеет значение?

— Эмре, где ты был?

Он медлит.

— Дома.

— Один?

— Да, один.

— Где?

— В своей квартире в Оберкасселе.

— Там живёшь только ты?

Эмре коротко кивает.

— Да.

— Семьи нет?

— Нет.

— Женщины?

— Тоже нет.

И это, пожалуй, даже любопытно.

До сих пор Пирло не особенно представлял себе личную жизнь Эмре. И в каком-то смысле даже успокаивает, что есть ещё один человек с похожим, как бы сказать, происхождением, который почти к сорока годам не обзавёлся пятнадцатью детьми.

Хотя сейчас для защиты Эмре обратное было бы гораздо полезнее.

— Видишь проблему? — спрашивает Пирло.

— Нет. Какую?

Эмре совершенно напрасно изображает недоумение. Он прекрасно понимает, к чему ведёт Пирло.

И постепенно понимает, чем это грозит.

Поэтому почти неизбежно бросается вперёд.

— Зато я могу довольно точно сказать, где в ту ночь был Ахмид: возле центра тестирования. Потому что он, чёрт возьми, его поджёг!

— И?

— Что «и»?

— Как это можно доказать? Судя по постановлению об аресте, поджигателем был бородатый мужчина с чёрными волосами.

— Как Ахмид.

— Или ты.

— Или ты.

— Но я здесь ни при чём, Эмре. Держись фактов. Сосредоточься.

Странно говорить таким тоном с человеком, с которым Пирло когда-то сидел в одном классе.

С человеком, который всегда был самым крутым.

Но иначе не получится.

— Сейчас нам отчаянно нужна большая порция реализма. Ты можешь сообщить полиции, что настоящий поджигатель — Ахмид. Почти наверняка против него начнут расследование. Но это вовсе не означает, что дело против тебя закроют. А вдобавок против тебя работает вопрос cui bono.

— Что?

— Ты прекрасно слышал. Давай не будем изображать людей, которыми мы на самом деле не являемся. И да, я понимаю иронию в том, что именно я это говорю. Но всё как есть: ты меня не только услышал, ты прекрасно понял. Вопрос cui bono возникает, когда начинают выяснять, кому всё это было выгодно. Кто получил выгоду. Или мог получить.

— И?

Эмре скрещивает руки. Плохой знак. Для Ханке снаружи — тоже.

Но для молодого лидера Бен Хамидов внутри — особенно.

Пирло убирает со лба прядь. То, что сейчас предстоит, неприятно. Но необходимо.

— Предположим, человек, поджёгший центр, не знал, что в тот вечер там хранились новые маски Freebree, которые собирались раздавать на следующий день.

— Ахмид, — перебивает Эмре. — Не нужно говорить «человек, поджёгший центр». У него есть имя. Ахмид. Ахмид Хатиб. Твой чёртов брат, который в тот вечер ехал на моей машине.

Пирло улыбается. Постепенно он начинает чувствовать себя увереннее.

Даже язык понемногу меняется — подстраивается не под то, где они сейчас находятся, а под то, откуда оба вышли.

Это поможет им обоим. Определённо.

— Хорошо. Предположим, Ахмид, если поджигателем был он, не знал о масках.

— Он и был поджигателем, чёрт возьми! — кричит Эмре.

Меняется только голос. Сам Эмре остаётся на месте. И взгляд по-прежнему кажется спокойным. Хотя это очень обманчивое спокойствие.

— Просто предположим, — невозмутимо продолжает Пирло. — Тогда центр всё равно подожгли не ради развлечения и не просто чтобы посмотреть, как что-нибудь горит. Поджог был кому-то выгоден. Кто-то что-то от него получал. И возникает вопрос: кто?

Эмре притих. Счастливым не выглядит. Но хотя бы слушает.

— В Пемпельфорте три тест-центра, — продолжает Пирло.

Телефон пришлось отдать Ханке перед входом в камеру. Но адреса Пирло может перечислить и без карты.

Все три центра объединяет прежде всего одно: они находятся в пешей доступности от огромного коронавирусного цирка, который город собирался устроить на Рейнских лугах.

То есть напрямую с ним конкурируют.

— И? — спрашивает Эмре.

— А значит, тот, кому принадлежат эти центры, должен был ждать серьёзного падения выручки, если рядом внезапно появляется новый прекрасно оборудованный конкурент. Минимум ожидания, максимум сервиса, а в перспективе ещё и возможность получить новую модную маску.

— О которой никто не знал.

Пирло накручивает прядь на палец.

Да, с этим не поспоришь. Но:

— Тем сильнее, должно быть, раздражал сам факт появления нового тест-центра.

Эмре молчит.

Пирло ждёт, не последует ли что-нибудь ещё. Затем продолжает рассуждать и, как обычно, начинает ходить по комнате.

Пространства здесь почти нет, поэтому всё быстро превращается в неловкое тюремное танго.

Шаг в сторону. Назад. В другую сторону. Оле.

— Спрошу прямо: кому принадлежат три центра, Эмре?

— Ими управляет твой брат. Это всё, что тебе нужно знать. Поэтому новый городской центр и задел его сильнее всех.

Пирло медленно качает головой.

— Сейчас речь не об этом. Нам нужна ясная картина. Поэтому ещё раз: кому принадлежат три центра?

Эмре поднимает руки.

— Какой-то компании.

— А кому принадлежит компания?

— Участникам.

Пирло ничего не отвечает. Просто ждёт. Эмре ещё немного колеблется. Потом сдаётся.

— Хорошо. Центры принадлежат нам.

— Вам?

— Семье Бен Хамид и её друзьям. Один из этих друзей носит фамилию Хатиб.

Из уст Эмре это звучит даже хуже, чем когда о том же говорил Ахмид. А это ещё надо суметь.

— Как устроена схема вложений?

Эмре тоже начинает двигаться.

Перепалка закончена. Теперь можно говорить открыто.

— Каждый центр оформлен как отдельная UG — немецкое предпринимательское общество с ограниченной ответственностью.

— То есть что-то вроде промежуточной ступени перед GmbH?

— Можно сказать и так.

— До которой вы никогда не собирались дорастать?

Эмре удивлённо смотрит на Пирло. Тот тут же жалеет о замечании. Глупый вопрос. Они продолжают.

— Каждая компания полностью самостоятельна. Сама организует работу, сама ведёт дела, подаёт собственные заявления, получает собственную экстренную помощь и так далее.

Пирло невольно настораживается.

— Что ты имеешь в виду под помощью?

Эмре невозмутим.

— А что тут непонятного?

Пирло смотрит на него скептически.

— На секунду мне показалось, будто тест-центры подавали заявки на экстренную помощь бизнесу, хотя сами появились именно благодаря пандемии.

Эмре отмахивается. Пирло этого не ожидал.

— Предприятие есть предприятие.

Эмре немного ждёт, потом вздыхает.

— Ты же знаешь, как всё было. Государство давало компаниям деньги, чтобы они пережили пандемию, не увольняли людей и так далее.

— Кто давал?

Эмре поднимает брови.

— Государство. Немцы. Намерения-то были хорошие.

Звучит приятно снисходительно.

— Но хорошие намерения ещё не означают хорошего исполнения.

Эмре улыбается.

— Ты же знаешь, как они любят свои формуляры.

— Опять немцы?

— Конечно. Кто же ещё?

Пирло замечает, что Эмре разговорился.

Хотя совсем не уверен, хочет ли он — как адвокат или хотя бы как налогоплательщик — услышать всё, что сейчас последует.

Но Эмре уже не остановить.

— В итоге им понадобилось всего несколько недель, чтобы окончательно перехитрить самих себя. Тут же появились заявления на всё подряд: выплаты при сокращённом режиме работы, кредиты на период кризиса, отсрочки, экстренная помощь — называй что хочешь, — объясняет Эмре. Бизнесмен.

— Если заявление было заполнено правильно, деньги приходили почти сразу.

Пирло кивает. О чём-то подобном он уже слышал.

— Главные вопросы начинались потом. Были ли выплаты вообще обоснованны. Или существовало ли предприятие.

— Но потом ведь требовали вернуть деньги.

Эмре удивлённо смотрит на него.

Пирло чувствует себя наивным ребёнком.

— Если требования о возврате вообще появлялись, их отправляли по адресам, указанным в заявлениях.

— Где уже никого не было.

— Что значит «уже»?

Эмре криво усмехается. Дальнейшие пояснения действительно не нужны.

— А кто подписывал заявления?

— Ценные сотрудники.

Можно было бы сказать: полезные идиоты. Скорее всего, именно это Эмре и имеет в виду.

Пирло хмурится.

— Ты действительно думаешь, что вам удалось бы выйти сухими из воды?

Теперь Эмре смотрит на него с недоверием.

— Ты забываешь, что я здесь не из-за всего этого. Я здесь только потому, что твой идиот-брат потерял голову.

Что, к сожалению, правда.

Теперь, когда Пирло начинает понимать, сколько всего скрывается у Бен Хамидов под поверхностью, масштаб катастрофы становится вполне осязаемым.

На мгновение хочется просто задушить Ахмида. Если Бен Хамиды не сделают этого раньше.

Чтобы отвлечься, Пирло спрашивает:

— Какова была его роль?

Эмре хрустит пальцами.

— Финансовая помощь была одним способом получать деньги.

— А другим?

— Сами тест-центры.

— В каком смысле?

— Платили за проведённые тесты.

— Понятно. — Пирло на самом деле ещё не до конца понимает. — И?

— Как определить, действительно ли тест был проведён?

Вопрос неприятен не столько содержанием, сколько тем, как он задан. Эмре теперь учитель, объясняющий устройство мира. Пирло — тупой ученик. Но ответа он всё равно не знает и поэтому пожимает плечами.

— Не знаю. По количеству использованных наборов?

Эмре едва заметно улыбается.

— Именно.

Мысли Пирло ускоряются. Похоже, ответ правильный. Только непонятно, почему Эмре так доволен.

— Ты хочешь сказать, вы выставляли к оплате больше тестов, чем использовали?

— Нет. Все наборы использовали.

Эмре делает паузу не ради драматического эффекта. Ради ударной фразы.

— Но, возможно, не каждая тест-полоска при этом касалась человека.

Пирло обдумывает услышанное.

— Значит, даже при реально существовавшем центре на этом можно было быстро заработать.

— И не одним способом. Не забывай: в какой-то момент все окончательно потеряли представление о происходящем. Особенно государство.

Остаток мысли Пирло заканчивает сам.

— Но для центров в Пемпельфорте всё изменилось бы, если бы совсем рядом появился огромный новый центр с совершенно другими, гораздо более низкими показателями.

— Возможно.

Вот почему тот, для кого пемпельфортские центры были шансом доказать, чего он стоит, и обеспечить себе будущее, просто решил устранить проблему. Как бы горько это ни звучало.

Пирло даёт услышанному уложиться в голове. Только теперь становится понятен настоящий масштаб бизнеса, который внезапно может вскрыться. И масштаб катастрофы, устроенной Ахмидом. Но вопросы ещё остаются.

— Насколько легко всё это может вывести на вас?

Эмре пожимает плечами.

— Я уже сказал: на бумаге каждая компания самостоятельна.

— Но только на бумаге.

Это не вопрос. Спрашивать незачем.

— Некоторые могли бы так сказать.

Пирло вспоминает рассказ брата. Постепенно складывается картина.

— Реально существующие компании, которыми на местах управляли небольшие команды, вы объединяли под отдельными структурами с ограниченной ответственностью, а над ними стояли своего рода руководители секторов.

— Если тебе нравится такое название.

— Этим и занимался Ахмид, верно?

— Занимался. Думаю, сейчас Ахмид уже ищет себе новое занятие.

— Конечно.

Лишь бы только у него не появилось лишнее отверстие в голове. Хотя Пирло запрещает себе думать о том, стал бы мир от этого хуже. Ахмид — его брат. Точка.

— На этом структура заканчивается?

— Не совсем.

— Что ты имеешь в виду?

Эмре вздыхает.

— Могу представить, что при определённых обстоятельствах ведомства придут к выводу, что все компании — региональные и операционные, на концах каждой ветви — каким-то образом связаны друг с другом.

— И с чего им прийти к такому выводу?

— Например, если они изучат бухгалтерию.

Некоторое время Пирло и Эмре просто смотрят друг на друга. Уже совсем иначе.

Как люди, которые со школьных времён много смеялись вместе и сейчас думают, не рассмеяться ли снова — хотя бы потому, что всё получилось настолько нелепо и скверно, что смех мог бы хоть немного помочь.

Но мгновение проходит. Без смеха. Если подумать, смеяться действительно не над чем.

— Чтобы закончить, — говорит Эмре, — все компании подчиняются одному неофициальному холдингу.

— Что это ещё такое?

— Неофициальный холдинг?

— Да.

Теперь Эмре всё-таки улыбается.

— Холдинг, которого на бумаге не существует, но на деле он вполне настоящий.

— Каким образом?

— Скажем так: если ты забываешь, что вместе с этим холдингом существует ещё и такой же неписаный договор о перечислении прибыли, тебе быстро напоминают, кто здесь над кем стоит.

Пирло чешет бороду. Ничего особенно неожиданного. Разве что удивляет, с какой прямотой Эмре обо всём этом рассказывает.

— Это касается всех трёх дочерних компаний?

— Не совсем.

— А скольких?

Эмре колеблется между гордостью и неловкостью. Побеждает гордость.

— Всех тридцати.

— Всех чего?

Эмре кивает.

— Ты правильно услышал.

Пирло всё равно ошеломлён.

— В Дюссельдорфе нет столько тест-центров. Особенно реально существующих.

Эмре смотрит на него с жалостью.

— Во-первых, это совершенно не так. Сегодня каждое второе букмекерское заведение — тест-центр. По крайней мере, на бумаге. А во-вторых, кроме Дюссельдорфа существуют и другие города.

Пирло всё ещё пытается осмыслить услышанное. Не только потому, что тридцать центров означают совсем другие обороты, чем три.

Но и потому, что если выяснится, что там не всё было чисто, масштаб наказания тоже окажется совсем другим.

— О чём ты вообще думал?

Пирло сам пугается собственных слов. Вопрос непрофессиональный. Во-первых, ответ его не касается. Во-вторых, его задача — защищать, а не понимать. И вообще сейчас речь должна идти совсем не об этом.

С другой стороны, перед ним не кто-то посторонний. Перед ним Эмре. Они знают друг друга целую вечность. И доверяют друг другу. По крайней мере, в принципе.

Эмре долго на него смотрит.

— Помнишь, как было, когда мы учились в школе?

Пирло старается не показывать тревоги. До сих пор подобные сцены он видел только в кино. Развязка. Гангстера загнали в угол. Он понимает, что всё кончено, и решает признаться. Только обычно такое происходит в конце фильма. А не в середине.

Пирло настолько выбит из колеи, что реагирует совершенно нехарактерно для себя: ждёт.

Эмре продолжает сам.

— Мы всегда были особенными. О нас говорили не так, как об остальных. Конечно, Максимилиан Богенхаузен тоже мог быть особенным. Или Аня Кристман. Но про них так говорили потому, что они чего-то добились: выиграли конкурс чтецов, сыграли соло на скрипке на школьном празднике. А мы были особенными уже потому, что вообще там учились. Те самые «чернявые» в гимназии.

Пирло ничего не говорит. Он помнит всё немного иначе. Но что с того? Это история Эмре. Его взгляд на собственную жизнь.

— Одно из первых моих воспоминаний: меня спрашивают, откуда я. Я отвечаю: из Эллера. На меня смотрят как-то странно и спрашивают: а откуда ты на самом деле? Такое что-то делает с человеком, старик. Правда делает.

Пирло ненадолго задумывается, не вмешаться ли, пока Эмре окончательно не растрогался собственной историей.

Но тот сам возвращается к делу.

— После школы я поступил в университет прикладных наук, изучал экономику. Хотел всем показать. Доказать, что араб способен не только на мутные дела. И знаешь что? Я справился. Нормальный диплом. Хорошие оценки. Но думаешь, меня куда-нибудь взяли на работу? Где-нибудь встретили с распростёртыми объятиями?

Пирло и здесь молчит.

Возможно, часть проблемы заключалась в том, что для получения такой работы Эмре сначала следовало хотя бы куда-нибудь подать заявление, а не сразу идти в семейный бизнес — как поступали и другие, ещё более ленивые люди в ещё более удобных для себя структурах.

Но кто знает. Может быть, Эмре действительно месяцами пытался устроиться в аудиторскую компанию, чтобы работать по семьдесят часов в неделю и лет через десять купить ту самую машину, на которой по совершенно другим причинам ездил с момента получения прав.

Возможно, он и правда отчаянно хотел применить свои экономические способности на благо экономики страны. А не строить неофициальный холдинг. Или, как постепенно становится ясно, заниматься крупным мошенничеством.

— Вы сознательно рассчитывали вовремя выйти из схемы, — сухо замечает Пирло. — А значит, на сегодняшний день вы всё ещё крепко влипли.

— Только если кто-нибудь посмотрит и поймёт, что увидел.

— Например, прокуратура по экономическим преступлениям. Специализированный отдел земельного управления уголовной полиции. Налоговые следователи. Или таможня.

Эмре опускает взгляд.

— Например.

Пирло борется с нервами. Ситуация более чем запутанная.

Можно было бы рассмеяться над тем, что Эмре рискует погореть именно на том, чего не делал. Но ничего смешного здесь, конечно, нет. Особенно если вспомнить, что ещё стоит на кону.

Эмре любезно ему об этом напоминает.

— Теперь ты понимаешь, какой ущерб причинил Ахмид.

— Прошу тебя, — вырывается у Пирло. — Всё это и без него было построено на песке.

Взгляд Эмре совершенно спокоен. Но атмосфера в комнате меняется. А учитывая, что любые надежды Пирло сейчас зависят от вполне реального Ханке за дверью, это плохой знак.

— Песок держался, Рамзес. И довольно хорошо. Всё обрушил твой идиот-брат.

Пирло не отвечает. Эмре теперь стоит прямо перед ним. Спина выпрямлена. Грудь вперёд.

— У тебя три дня.

— Три дня на что?

— Всё решить.

— Решить что?

Пирло пока не отступает. Эмре тоже.

— Всё это. Разберись. Возьми расследование под контроль. Вытащи меня отсюда.

Что-нибудь ещё? — хочется спросить Пирло. Но он понимает, что можно не тратить слова. В сущности, всё и так было ясно.

Он пришёл сюда не для того, чтобы узнать, что нужно делать. А чтобы узнать, сколько у него на это времени.

— Три дня, — повторяет Эмре.

Затем нажимает кнопку, вызывая Ханке. Разговор окончен.

И действительно, всё сказано.

Отправить