Одновременно, в изоляторе суда

 

Пирло стоит в судебном изоляторе и ругается. Всё из-за сотрудника напротив. Тот прекрасно это понимает. И всё равно ничего не делает. Наоборот, усатый колосс ещё и широко ухмыляется.

Но Пирло ничего не может с ним поделать. Толстяк выглядит живым напоминанием о том, что хорошая физическая форма, однажды подтверждённая на вступительном испытании тридцать лет назад, вовсе не гарантирует приличную форму на всю оставшуюся жизнь. И гадать, кто из них выигрывает по всем остальным параметрам — умению говорить, обаянию или, скажем, запаху тела, — тоже долго не приходится.

Только всё это совершенно неважно.

Потому что переговорная номер три недоступна.

— Понимаете? — спрашивает толстяк.

— Нет, — отвечает Пирло.

Совершенно искренне. От чистого сердца.

Толстяк тяжело закатывает глаза. Затем не в первый раз скрещивает на груди два мясистых предплечья.

— Я ведь уже, наверное, трижды вам объяснил.

Четырежды.

А Пирло всё равно не смирился. И не смирится.

Потому. Что. В этом. Нет. Смысла.

Точка.

Массивный сотрудник всё же начинает сначала. Видимо, без этого никак. Некоторые просто никогда не понимают.

— У нас здесь три переговорные.

Он делает короткую паузу, словно проверяет, успевает ли Пирло следить за мыслью.

Тот коротко кивает. Да, пока успевает. Хотя, конечно, помогает то, что пузатый ещё раз подробно всё объясняет.

— Три переговорные. Переговорная номер один, переговорная номер два, переговорная номер три. Пока ясно?

Пирло старается не слушать. Просто мысленно оказаться где-нибудь в другом месте.

Косится на одну из грамот на стене. Чемпионат работников юстиции по футболу пятнадцать лет назад. Армин Ханке получил приз лучшему игроку турнира. Должно быть, это случилось ещё до того, как там начали играть круглыми мячами.

И вообще двигаться.

Пирло снова переводит взгляд на бесцветную физиономию Ханке, который покачивается в кресле и всё больше напоминает живой пуф. Если Пирло когда-нибудь заработает язву желудка, назовёт её Ханке. Хотя бы потому, что здешнему оригиналу он ею, скорее всего, и будет обязан.

— Алло, пока всё ясно? — слегка напевно напоминает о себе Ханке.

Само по себе это не особенно зло.

Но и доброжелательностью тут точно не пахнет.

— Да, всё ясно, — бормочет Пирло. — Переговорная номер один, переговорная номер два, переговорная номер три.

— Верно.

В кивке Ханке смешиваются усталость и восторг. Лощёный болван хотя бы это понял. Всего с четвёртой попытки.

— В любом случае…

Он растягивает слова так, что в каждой гласной можно развернуть небольшой грузовик.

— В любом случае в переговорной номер один и переговорной номер два сейчас происходит что?

— Переговоры, — сквозь зубы отвечает Пирло.

Зубы он стискивает так сильно, что становится больно.

Что тоже паршиво.

Как и всё здесь.

Вообще всё.

Начиная с Ханке и, если подумать, им же заканчивая. Ханке здесь настолько много, что общий уровень паршивости и без того зашкаливает. Как и уровень раздражения. И злости.

А связано всё это, разумеется, с проклятой переговорной номер три.

Которая свободна.

А значит, ею можно было бы воспользоваться.

— Но сегодня у нас просто не хватает персонала, — в очередной раз наставительно объясняет Ханке.

Спокойно. Рассудительно. Окончательно.

По крайней мере, с его точки зрения.

Два других тяжеловоза в тесной каморке сотрудников изолятора с ним явно согласны. Во всяком случае, энергично кивают.

Пирло накручивает волосы на палец. Он знает, что надо оставить всё как есть. Что просто обязан оставить.

Можно сказать ещё очень много. Можно совсем мало. Ничего всё равно не изменится.

Для каждой переговорной в принципе нужен сотрудник, отвечающий за безопасность. Кроме того, кто-то должен оставаться на центральном посту. То есть здесь. В этой каморке. Никогда не знаешь, не вцепятся ли вдруг адвокаты и их подзащитные друг другу в глотки и не нажмёт ли кто-нибудь тревожную кнопку.

Зато довольно легко представить, что произойдёт, если после этого кто-нибудь из трёх местных атлетов в комнате наблюдения попытается двинуться с места: почти ничего.

Даже если ситуация в камерах к тому времени разрешится сама собой, без потерь всё равно может не обойтись — у одного из этих красавцев случится сердечный приступ.

— Поймите, пожалуйста, дело срочное. Поэтому можете оставить меня с подзащитным в пустой переговорной на мой страх и риск. Обещаю: если там мне придёт конец, я постараюсь сделать это тихо.

Пирло слышит, насколько отчаянно звучит.

Может быть, это даже хорошо. Они хотя бы поймут, насколько ему важно попасть к Эмре. Может быть, удастся достучаться до них по-человечески.

Разумеется, не удаётся.

И не потому, что Ханке непроходимо туп. Он вполне способен понять Пирло. Задача тут и правда не настолько сложная. Просьбу он тоже понимает.

Перед ним лощёный звёздный адвокат со страниц POST. Наверняка у того тысяча важных встреч и ещё десяток проблем. Да, конечно, такое можно понять. Возможно, Ханке даже не настолько безразлично всё это, как кажется.

Только значения это не имеет.

Потому что на стороне Ханке есть аргумент, против которого ничего не сделаешь.

И сейчас он снова пускает его в ход.

Безжалостно.

В четвёртый раз.

— Но в правилах такого нет.

Пирло опускает голову. Чёрные волосы падают на лоб.

Хорошо.

По крайней мере, никто не увидит, как он пропустит следующие два удара.

А что они последуют, сомнений нет.

К сожалению.

Началось.

— Мы всегда делаем именно так.

— Именно, — бормочет один из двух других толстяков.

Просто чтобы всё стало ещё немного хуже.

И вот уже приближается нокаут.

— Тогда это придётся разрешать каждому.

Всё.

Вопрос закрыт.

Четыре таких односторонних раунда измотают даже самого стойкого бунтаря против системы. Пирло нужна передышка, прежде чем он снова по-донкихотски бросится на преграду по имени Ханке.

Он покидает застеклённую со всех сторон каморку и снаружи опускается на один из тех стульев, которые стоят в изоляторах судебных катакомб по всей республике и, независимо от происхождения и производителя, словно по какому-то тайному кодексу чести всегда выглядят одинаково потёртыми.

Наверное, их уже такими выпускают.

Пирло старается больше ни о чём не думать. Ни об этих стульях. Ни о Ханке.

И уж тем более не о том, почему он так взвинчен.

Естественно, не получается. Ни капли.

Он прекрасно понимает, откуда это напряжение. Только легче от этого не становится.

Скорее наоборот.

Как обычно, Пирло достаёт из пиджака телефон. Если уж приходится торчать здесь, можно хотя бы прочитать почту или спросить у Софи, как продвигается дело с материалами.

Ответ предсказуем. Связи нет. Тоже паршиво.

Пирло снова ругается. Ещё злее. И ещё громче.

Ханке наверняка услышал. Только, судя по всему, не счёл нужным реагировать.

Даже здесь Пирло не удаётся затеять ссору и хоть ненадолго отвлечься от того, что не даёт ему покоя. От того, что доводит до отчаяния. Что точит нервы.

От одного-единственного, самого важного вопроса:

сколько времени даст ему Эмре?

Отправить