Почти два часа спустя

 

Когда Софи приезжает на оглашение постановления о заключении под стражу, Пирло уже там. Она ещё издали замечает, как он ходит взад-вперёд перед залом на первом этаже дюссельдорфского судебного комплекса и накручивает волосы на палец. На нём тот синий костюм из чуть более грубой ткани, который он особенно любит в холодные месяцы.

Пирло хорошо в нём выглядит. И не только: кажется посвежевшим. Более живым. Более собранным. Даже когда Софи подходит вплотную и её накрывает первая волна его парфюма. Acqua di Gio. Классика. Хотя повод на самом деле паршивый, она улыбается. Хотя бы на мгновение.

Потом Пирло возвращает её к действительности.

— У тебя всё в порядке?

— Конечно, — рефлекторно отвечает она. — А что?

— Просто спросил.

— Ага.

Несколько секунд Софи разглядывает его сбоку. Сейчас чёрные волосы убраны за уши, так что лицо видно довольно хорошо. И всё же она снова не может даже приблизительно понять, о чём он думает. Что его занимает. Кто он на самом деле.

Особая ирония в том, что ещё несколько недель назад Софи мучилась, не зная, как спросить его о связи с братьями Хатиб. А теперь была бы рада уже тому, чтобы он просто с ней разговаривал.

По правде говоря, об истории с Хатибами она до сих пор так и не решилась спросить Пирло прямо. Но с ним всё всегда сложно. Вокруг него — сложно. Из-за него — тоже.

Нынешняя ситуация тому прекрасный пример. Хотя Пирло находится в здании суда, от обычной для него здесь невозмутимости не осталось и следа. Обычно рядом с ним кажется, будто всё слишком просто. Сейчас — будто всё слишком тяжело.

Софи видит это совершенно отчётливо. Сочетание накручивания волос и хождения взад-вперёд ей уже хорошо знакомо. Она знает и другое: можно спросить его, что случилось. Но с тем же успехом можно не спрашивать. Шансов получить серьёзный ответ всё равно почти нет.

Факт: Пирло напряжён.

Но факт и другое: он пришёл на заседание. Вовремя. Трезвый. И явно настроенный работать.

Больше о его состоянии она, сколько ни расспрашивай, всё равно не узнает. А возможно, большего сейчас и не стоит ожидать. Иногда приходится довольствоваться тем, что есть. Обо всём остальном они поговорят позже. Или, если всё будет по-Пирловски, скорее всего, вообще никогда.

Дальше размышлять не приходится. Дверь зала открывается, начинается заседание по вопросу содержания под стражей.

Судьёй им досталась Герман — настоящий ветеран дюссельдорфской уголовной юстиции. Аресты случаются круглосуточно, и потому люди на таких заседаниях далеко не всегда предстают в самом благообразном виде. Тот, кто после пропитанной алкоголем драки в Старом городе полночи дозревал не только в своих прозрениях, но и в собственной одежде, редко благоухает розами.

Поэтому, когда речь заходит о дежурствах по таким заседаниям, судьи обычно не рвутся в первые ряды. Урсула Герман — почётное исключение. Радует ли это защиту и её подзащитных — уже другой вопрос. Софи ещё ни разу не доводилось участвовать у неё в таком заседании. Но прозвище Герман Беспощадная она, конечно, слышала.

Судья и правда не производит впечатления человека, склонного к лишним нежностям. При её весе ей явно не хватает роста — это видно сразу. А когда она за неприметным столом опускается в жалобно скрипнувшее вращающееся кресло, становится ещё и слышно.

Затем она широким движением поправляет очки без оправы — неожиданно модные для такого лица и, пожалуй, даже слишком модные. Но размышлять о том, почему подобные очки так популярны среди рейнских судей, уже некогда.

Началось.

Герман через те самые очки впивается взглядом в Бен Хамида, которого двое судебных служащих привели из катакомб здания суда.

— Ну, кто тут у нас?

Ответа она даже не ждёт и сразу переходит к формальностям. Софи приподнимает бровь, но молчит. Это заседание Герман. Её дом. Её правила. В конце концов, это им что-то от неё нужно, а не наоборот.

— Эмре Абдулла Хаким Бен Хамид, — зачитывает судья полное имя их подзащитного из постановления о заключении под стражу.

Софи сбоку рассматривает привлекательного мужчину с короткой ухоженной бородой. По возрасту он примерно ровесник Пирло.

Затем её взгляд скользит к Пирло. Бен Хамида они посадили между собой. Так обычно и делают. Особой пользы от этого нет, зато выглядит внушительнее — даже несмотря на то, что прессы на таких заседаниях не бывает.

Оглашение постановления проходит в закрытом режиме. Здесь никого не признают виновным. Решается только один вопрос: останется человек под стражей или нет. В принципе, требованиям правового государства можно удовлетворить и с помощью наскоро найденного назначенного защитника, который будет рядом практиковать дремоту с открытыми глазами.

Чтобы к одному подзащитному пришли сразу два выбранных им адвоката, случается куда реже. А уж если кому-то повезло получить двойное сопровождение, ему полагается сидеть посередине.

Тем временем Герман уже добралась до главного в постановлении. До самого деяния.

То есть предполагаемого деяния. Презумпцию невиновности пока никто не отменял.

— Имеются веские основания подозревать вас в том, что в ночь с 28 февраля на 1 марта 2023 года около двух часов на территории Рейнских лугов в Дюссельдорфе, напротив дома 169 по Цецилиеналлее, вы подожгли центр тестирования на коронавирус, который город Дюссельдорф эксплуатировал совместно с компанией Freebree GmbH и который в тот день использовался компанией Freebree как склад защитных масок для предотвращения заражения вирусом COVID-19.

— Breasy, — почти бессознательно бормочет Софи и тут же ловит себя на этом.

Чёрт возьми, насколько же хорошо Майхофф освоил эту маркетинговую игру?

Герман продолжает:

— Источником пожара стал сгоревший вместе с прочим и потому не поддающийся точному определению предмет, предположительно канистра, в которой к центру тестирования был доставлен бензин. После того как этот предмет был подожжён, огонь перекинулся на тентовую конструкцию центра, а затем распространился на находившиеся внутри предметы, в особенности на маски. Следует исходить из того, что обвиняемый именно этого и добивался. Во всяком случае, он сознательно допустил как уничтожение этих предметов, так и дальнейшее распространение огня. Днём в центре находилось множество людей. Вечером там оставались двое сотрудников охранной компании. Они не пострадали лишь потому, что в момент поджога вышли из палатки на перекур. С учётом высокой температуры в очаге пожара и скорости распространения огня следует исходить из того, что только это и уберегло людей от причинения вреда.

Герман коротко и сухо кашляет. До сих пор ей каким-то чудом удавалось проговаривать каждое слово в одном и том же темпе. Серо. Казённо. Эффективно.

В отличие от вечно играющего словами Пирло, Софи любит, когда всё делается быстро и без лишней мишуры. И находит происходящее почти немного сексуальным.

Судья продолжает:

— Имеются веские основания подозревать обвиняемого в совершении данного деяния. Подозрение основано на показаниях свидетелей X и Y, которые сообщили, что видели в непосредственной близости от места преступления зарегистрированный на обвиняемого автомобиль — чёрный Porsche 911, государственный номер D-EH 1983, — а также опознали самого обвиняемого неподалёку от места преступления при свете фонарей на Рейнской набережной.

Софи делает пометку. Про машину и свидетелей она слышит впервые. Тем важнее как можно скорее получить материалы дела. В идеале — сразу после заседания.

Герман снова набирает воздух. Теперь начинаются юридические подробности. И они весьма серьёзные.

— Таким образом, имеются веские основания подозревать обвиняемого в совершении тяжкого поджога. Было подожжено и полностью уничтожено помещение, которое хотя бы временно предназначалось для пребывания людей, причём в то время, когда там обычно могли находиться люди. В отношении масок одновременно имеется состав уничтожения важных средств труда согласно параграфу 305a, части 1, пункту 2 во взаимосвязи с параграфом 52 Уголовного кодекса. Деяние квалифицируется как преступление по параграфу 306a, части 1, пункту 3 Уголовного кодекса.

Таким образом, особо тяжкий поджог, фигурировавший в первоначальном обвинении против Бен Хамида, по-видимому, отпадает. Но ему всё равно грозит от года до пятнадцати лет лишения свободы. По немецким меркам наказание более чем серьёзное.

Тем интереснее Софи, какое основание для содержания под стражей назовёт Герман. Таких оснований всего пять. Либо речь идёт об особо тяжком деянии — но тяжкий поджог, как бы странно это ни звучало, сам по себе под эту категорию ещё не подпадает. Либо обвиняемый скрывается — чего здесь тоже нет. Возможна опасность повторного преступления, однако большого центра тестирования, который кому-то мог мешать, больше не существует, так что и это маловероятно.

Остаются два классических варианта: риск побега и опасность воспрепятствования расследованию.

И вот здесь становится интереснее.

Об опасности воспрепятствования расследованию можно говорить, только если поведение обвиняемого даёт конкретные основания полагать, что он станет уничтожать, изменять, прятать или подделывать доказательства либо недозволенным образом воздействовать на других людей.

Иными словами, всё то, что можно назвать азбукой клановой жизни.

Только суд не может сказать это так прямо. Потому что, если всерьёз задуматься, что вообще такое клан? Где он начинается? Где заканчивается? И насколько человек должен быть в него вовлечён, чтобы в буквальном смысле отвечать уже просто за принадлежность к семье?

Возможно, именно поэтому в постановлении выбрали последнее доступное основание — риск побега.

Он считается существующим, если после оценки всех обстоятельств вероятность того, что обвиняемый уклонится от производства по делу, выше вероятности того, что он останется доступен для правосудия. Одних предположений при этом недостаточно.

Софи всё это знает. Разумеется, знает. Как знает и то, что такое определение подтверждено целым рядом судов, включая Высший земельный суд Карлсруэ: решение от 26 сентября 2000 года, дело 3 Ws 196/00, опубликовано в Neue Zeitschrift für Strafrecht, 2002, страница 81.

Но, слушая Герман, она понимает: с точки зрения суда взвешивать здесь почти нечего.

Срабатывает то, что Пирло называет парадоксом гарвардского резюме. Претендуя на хорошую должность, человек старается блеснуть тем, что говорит на нескольких иностранных языках, знает людей по всему миру и способен устроиться практически где угодно.

При оценке риска побега всё то же самое работает против него.

Эмре вырос в Марокко. Половина его семьи до сих пор живёт там.

На этом, считай, всё.

И тут срабатывает не самая удачная отсылка к Гертруде Стайн из постановления о заключении под стражу: иностранец — он и есть иностранец.

Ах да. И ещё один довод, сформулированный тем совершенно особым языком, которому позволено цепляться за жизнь, кажется, только в немецких ведомствах:

— Ожидаемое наказание здесь, разумеется, тоже не пустяк.

— Что само по себе не должно иметь решающего значения, — слышит Софи собственный голос.

А затем с ходу выдаёт основные решения по этому вопросу. У Высшего земельного суда Карлсруэ, разумеется, есть мнение и на этот счёт. Есть и решение Федерального верховного суда от 8 октября 2012 года, дело StB 9/12, и Берлинского камерного суда от 3 ноября 2011 года, дела 4 Ws 96/11 и 4 Ws 96/11–1 AR 58/11.

И это только те ссылки, которые мгновенно всплывают у неё в голове.

Откуда они там берутся, Софи и сама не знает. Просто так она устроена. Как однажды сформулировал Пирло — одновременно красиво и немного обидно? Её голова — невероятно точная библиотека совершенно ненужных знаний.

Что-то в этом есть.

Но сейчас это не помогает. Герман даже не утруждает себя тем, чтобы демонстративно игнорировать Софи.

Через две минуты весь спектакль уже заканчивается. Бен Хамид решает воспользоваться правом хранить молчание. А такие заседания начинают хоть как-то двигаться только тогда, когда кто-нибудь действительно говорит. Так что делать, строго говоря, больше нечего.

Меры, которые позволили бы оставить Бен Хамида на свободе до дальнейшего разбирательства, Герман сейчас считает неуместными. Для этого доказательства слишком весомы, а расследование ещё не закончено.

— Именно поэтому это и называется предварительным заключением, не так ли?

Софи мысленно закатывает глаза. Даже привычный рефлекс подумать об отводе судьи возникает как-то вяло. Это не основное разбирательство перед привыкшей к тонкой работе палатой земельного суда по экономическим уголовным делам. Это заседание по вопросу содержания под стражей — бойня уголовного процесса.

Герман прекрасно это знает. Поэтому она уже собирает тонкую папку вместе с постановлением, аккуратно — Софи одобрительно это отмечает — выравнивает листы и удаляется в свои покои.

Судебные служащие подходят к Бен Хамиду, чтобы отвести его обратно в помещение для задержанных. Позже вместе с другими потерянными душами, ожидающими своих заседаний, его повезут обратно в следственную тюрьму.

Софи видит только его затылок. И всё же ей кажется, что Пирло и Бен Хамид обмениваются каким-то особенно многозначительным взглядом.

Конечно, она может ошибаться. Нелепо же считать, что каждого темноволосого мужчину, оказавшегося рядом с Пирло, связывает с ним что-то ещё.

Что бы это «что-то ещё» вообще ни означало.

Не прошло и пятнадцати минут с начала заседания, как Пирло и Софи снова стоят перед залом.

Первой молчание нарушает Софи.

— Не сказать, чтобы мы там особенно преуспели.

— Иногда проигрываешь ты. Иногда выигрывают другие, — цитирует Пирло Рехагеля.

Но дурное настроение у него буквально написано на лице.

Софи не реагирует и держится фактов. Иначе они никуда не продвинутся.

— Скажи, этих свидетелей они, похоже, нашли ещё в ту же ночь.

— Да. Похоже на то.

— Как думаешь, почему Бен Хамида арестовали только сейчас?

Пирло раздражённо чешет бороду. Он терпеть не может проигрывать. Даже когда заранее ясно, что выиграть почти невозможно.

Софи это нравится.

Очень.

— Ты и сама можешь ответить.

Она на мгновение прокручивает всё в голове. И понимает: причина действительно лежит на поверхности.

— Думаешь, Бен Хамида всё это время прослушивали?

Пирло кивает.

— Центр тестирования не поджигают просто ради развлечения. Кто бы это ни сделал, он чего-то хотел добиться.

— Экономической выгоды для кого-то ещё?

— Например.

— И для кого?

У вращающейся двери Пирло ненадолго останавливается, пропуская коллегу.

— Без понятия. — Он убирает прядь со лба. — Но я знаю, кого это тоже интересует. И кто ответа тоже пока не нашёл.

— Хочешь сказать, прокуратура сама ещё блуждает в темноте?

— Что касается возможных заказчиков — определённо. Хотя, может быть, никаких заказчиков вообще не было.

Софи на мгновение задумывается. Убедительной эта версия ей не кажется.

— Не знаю.

— Что именно?

— Мне трудно представить, что один человек вечером просто садится в машину, едет к Рейну и в одиночку задумывает такое.

— Потому что всё слишком масштабно?

— Да. И одновременно как-то слишком глупо.

Пирло горько смеётся. Софи его прекрасно понимает. И правда удручает, что их подзащитный сидит в тюрьме из-за подобной бессмыслицы — кто бы в конечном счёте за неё ни отвечал.

— По крайней мере, сейчас мы все задаём одни и те же вопросы.

— Был ли Бен Хамид причастен к пожару?

Пирло медленно качает головой.

— На этот вопрос прокуратура для себя уже вполне определённо ответила.

— Тогда какие вопросы?

— Был ли он — или тот, кто устроил пожар, — действительно один. Ты слышала Герман. Она допускает, что могли быть и другие участники. Но конкретных указаний на них нет.

— Потому что Бен Хамид просто никому не звонил?

— Полагаю, да.

— Умный парень.

— Одни говорят так, другие — этак.

Они выходят на улицу. Ветрено, и Пирло приходится снова бороться с волосами. Когда ему более-менее удаётся их усмирить, он смотрит на Софи тем самым взглядом, который она так ценит и который всегда вселяет надежду.

Пирло сосредоточен.

Решителен.

Вернулся.

— Если у тебя есть время, было бы хорошо, чтобы ты поехала в контору и выяснила, кто в прокуратуре ведёт это дело.

Софи кивает и отдаёт честь.

— Будет сделано, шеф. А ты что будешь делать?

— Другое.

Она смеётся. Пирло разворачивается и уходит. Софи смотрит ему вслед и старается ни о чём не думать.

Разумеется, не получается.

Впрочем, вывод не так уж страшен.

Да, Пирло вернулся.

Возможно, даже чуточку сильнее, чем следовало.

Отправить