Ночью у Махмеда

 

Махмед приготовил кускус с бараниной. Сейчас, вскоре после часа ночи, всё это не просто ещё не остыло — оно только что с плиты. На столе ещё хумус и фаттуш. И это сразу позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, Махмед окончательно оправился от пулевого ранения в живот, которое получил в прошлом году во время безумного налёта на передачу кокаина. Еда тяжёлая и жирная. Такая, как он любит, и такая, какой весь последний год, словно в наказание от самой жизни, толком не мог есть. Но ясно не только то, что теперь снова может. Махмед ещё и потратил немало времени на приготовление ужина.

Для Пирло по-настоящему примечательно другое: оба брата дождались его с едой. Объективно этому, возможно, даже есть несколько объяснений. Ни у кого из троих нет особенно упорядоченного ритма жизни. Поэтому ужин после полуночи сам по себе не трагедия, особенно для старшего брата Махмеда, который ещё успел перенять от родителей какие-то обрывки религиозного воспитания и, в отличие от остальных, по крайней мере в целом привык к правилам Рамадана.

И всё же Махмеду с Ахмидом вряд ли помешало бы при случае начать без младшего Акина. Некоторые вещи никогда не меняются — особенно когда речь о Пирло и его братьях. Разве что им что-нибудь от него нужно.

Братья и без того считают само собой разумеющимся, что Пирло должен оплачивать их долги: семья есть семья, вопрос чести. Так уже было с гонораром по делу фон Шпет.

Но сейчас речь не о деньгах. Проблема с Ахмидом куда серьёзнее. И это, если вдуматься, печально для всех присутствующих — совместный ужин тут уже мало что меняет.

— Ты вообще о чём думал? — спрашивает Пирло.

— Мальчик прав, — ворчит Махмед.

Под мальчиком он имеет в виду Пирло. Всегда. Что Пирло всегда раздражало. Но теперь Махмед по крайней мере удивляет его, задавая ещё один вопрос:

— Что в тебя вселилось, Акин?

Ахмид смотрит на свои руки. Делает вдох, начинает говорить, обрывается и молчит. Это уже можно считать историческим событием. Каждый элемент по отдельности. А сочетание — тем более. Пирло понимает, что должен это ценить. Более того: обязан. Никто ведь не знает, повторится ли подобное с Ахмидом ещё хоть раз в этой жизни. Опыт Пирло за последние тридцать девять лет решительно говорит, что нет.

Средний брат наконец оживает.

— Вы же знаете, мне не всегда бывает легко.

Ахмид вздыхает. Потом смотрит на Махмеда.

— У тебя жена и четверо детей.

Взгляд переходит к Пирло.

— А у тебя контора и всё это.

Он драматически проводит рукой по лицу.

— Мне такое просто никогда не светило.

Да, думает Пирло. Но за сорок шесть лет ты ни разу не попробовал по-доброму относиться к другим людям. Получить образование. Или — совсем безумная мысль — и то и другое.

Однако говорить этого он не собирается. Во-первых, потому что это было бы жестоко, а это уже территория Ахмида. Во-вторых, ему ужасно интересно, какими ещё жемчужинами прозрения брат сейчас поделится.

— Потом в прошлом году произошло кое-что, что заставило меня задуматься.

Ахмид на мгновение бросает на Пирло взгляд раненого зверя, затем всё-таки переводит его на Махмеда.

— Я был у Рамзеса в конторе, понимаешь? Меня это зацепило.

— Потому что ты тоже хочешь себе такую, брат? — спрашивает Махмед. — Или потому что хочешь поддержать мальчика?

Пирло чуть не давится кускусом. Вполне возможно, разговор идёт совершенно не туда. Но на Ахмида можно положиться. Сначала он просто непонимающе смотрит на Махмеда. А по тому, как затем смеётся, Пирло понимает: можно расслабиться. Ненадолго. По крайней мере, здесь.

— Чувак, ты что подумал? Мне адвокат нужна, а не контора.

— Какая ещё адвокат? — спрашивает Махмед.

Пирло подозревает, что тому просто нужно время, чтобы осмыслить ответ. Лично Софи он не знает, но её страницу на сайте точно разглядывал не меньше дюжины раз. И это только при Пирло.

Ахмид всё равно объясняет ещё раз.

— Конечно, Софи Малер.

Пирло поднимает брови. Он ещё никогда не слышал, чтобы Ахмид так произносил чьё-либо имя. Ни сдавленно, ни чрезмерно громко. И, насколько можно судить, никому даже не хочется пригнуться. По меркам Ахмида это уже почти стихотворение. Небольшое.

Затем Пирло отрывается и от кускуса, и от собственных мыслей.

— Только не говори, что всё ещё сохнешь по ней.

Ахмид в ужасе смотрит на него.

— А как может быть иначе? Ты вообще её видел, брат?

Пирло не отвечает. Наверное, так лучше. Тем сильнее он радуется, когда Махмед выдвигает вполне здравую мысль.

— А какое всё это вообще имеет отношение к горящему тестовому центру, брат?

Ахмид поражённо вздрагивает, явно недовольный тем, что его вырвали из сладких грёз под скрипки. Тестовый центр. Точно. Было же что-то.

Он долго смотрит на Махмеда, взгляд теряется где-то в бескрайней пустоши между усталостью и отчаянием.

— Вы правда не понимаете?

— Нет, брат, — отвечает Махмед и за Пирло.

По собственным меркам он звучит даже довольно раздражённо.

— Честно говоря, этого, наверное, вообще никто не поймёт.

Ахмид закатывает глаза. Снова вздыхает. Пирло с интересом наблюдает. Должно быть, тяжело иметь дело с такими тугодумами. Но затем Ахмид берёт себя в руки и объясняет:

— Я понимаю, что женщина вроде Софи Малер не заинтересуется мной, если я не буду хоть что-то из себя представлять.

Пирло кивает. Эту оговорку он отмечает с облегчением. Женщина вроде Софи. То есть, возможно, всё-таки не обязательно сама Софи. Затем просто продолжает слушать рассуждения и прозрения Ахмида.

— А высшее образование за пару дней не получишь или что-то такое.

Конечно, думает Пирло. Можно было бы, например, для начала закончить школу.

Ахмид многозначительно смотрит на него.

— Ты лучше всех знаешь, что это занимает годы, Рамзес.

Пирло снова кивает. Больше, при всём желании, ему нечего добавить.

— А тогда женщина вроде Софи Малер, конечно, уже будет как бы старой и всё такое.

Вот эта мысль снова очень похожа на знакомого Пирло Ахмида. Но возникающую ухмылку он подавляет. Нужно двигаться дальше. По-прежнему отсутствует одна существенная подробность — горящий тестовый центр. Хотя Пирло уже начинает догадываться, куда ведёт эта история. И это хорошо. По крайней мере, от следующего признания Ахмида он пугается уже меньше. Сердце лишь на мгновение пропускает удар. Большой инфаркт брат ему наверняка ещё устроит. Но золотой шанс для этого представится в другой раз.

Пока же Ахмид ограничивается следующим:

— Поэтому я решил заняться каким-нибудь бизнесом. Ну, не наркотиками там или ещё чем, а настоящим взрослым бизнесом.

Ахмид произносит это как максимально непреднамеренную пародию на Тони Монтану, и Пирло всё-таки улыбается. Но ужас тут же возвращается.

— Поэтому я заключил сделку с Бен Хамидами.

Махмед снова оказывается быстрее.

— Ты что сделал?

Цвет его лица тем временем меняется с мясистого на серый, что ничего хорошего не обещает. Возможно, Пирло всё это время беспокоился не за то сердце.

Ахмид поднимает руки.

— А что ещё мне было делать?

— Понятия не имею! — кричит Махмед. — Что угодно другое! Только не это!

Из-за занавески, ведущей в жилую часть, на мгновение показывается голова Тамсель. Где-то там спят четверо детей. Этого хватает, чтобы приглушить голос Махмеда, но не его возбуждение. Разумеется.

— Какую сделку ты заключил, Ахмид? — как можно спокойнее спрашивает Пирло.

Пальцы Ахмида переплетаются. Плечи дёргаются. В целом получается довольно неприятное покачивание. Пирло хорошо знает это состояние. Вообще-то слишком хорошо. Он прожил с братом под одной крышей восемнадцать лет и точно выучил, при каких обстоятельствах ещё можно что-нибудь спасти. И когда лучше просто убраться подальше. Только здесь Ахмид не может просто сорваться и разнести всё вокруг — как обычно бывает в таких случаях. Сейчас, в это мгновение, каким-то невероятным образом можно задавать настоящие вопросы. И при необходимости даже повторять их.

— Итак, Ахмид, что за сделка?

Брат упрямо смотрит на него.

— Уже несколько месяцев я управляющий трёх тестовых центров на коронавирус.

— Что?

— Ты всё правильно услышал. Перед тобой сидит настоящий управляющий.

Он произносит это так, будто должность значит примерно столько же, сколько главный врач или пилот. Главный врач-пилот. Как минимум.

— Почему ты руководил сразу тремя заведениями? — спрашивает Махмед сбоку.

Пирло с удивлением, но и с интересом принимает неожиданную помощь. Вот тебе и Махмед. В тихом омуте и так далее.

— Я управлял заведениями и общей компанией, которая объединяла три отдельных предприятия в Пемпельфорте, — отвечает Ахмид. — Организационно так было проще.

На мгновение у Пирло открывается рот. Не потому, что Ахмид и правда понимает то, о чём говорит. Скорее он звучит как самоуверенный первокурсник экономфака, нахватавшийся умных слов. Пирло поражает другое: Ахмид действительно запомнил все эти термины и теперь воспроизводит их. Полными предложениями. В правильном порядке.

Это могло бы стать небольшим поводом для радости. При других обстоятельствах. В другой жизни. Но здесь речь об Ахмиде. О том, как он видит мир и как по нему идёт. И вместе с этим из-за угла снова выглядывает весь масштаб катастрофы.

— И что вы там делали?

— Тесты на коронавирус. И маски продавали.

— На этом зарабатывали? — сонно спрашивает Махмед.

Уже за два часа ночи, а он, кажется, съел порций пять. Старик постепенно засыпает. Но интерес всё равно сохраняет. История слишком безумная. И слишком правдивая.

— Конечно зарабатывали. Много. Ведь куче людей нужен был тест.

— Но не постоянно же.

— Поэтому хорошо, что нам платили за проведённые тесты. А не за протестированных людей.

— Что это за центры? — спрашивает Пирло.

Он угадывает ответ ещё до того, как Ахмид успевает его произнести. Остальное тоже постепенно становится ясным. Вся история. Что, почему, когда и как произошло. Почему на рейнском лугу горит тестовый центр. И кому могла прийти в голову поистине блестящая мысль, что это пойдёт бизнесу на пользу. Когда Ахмид не отвечает, Пирло повторяет вопрос.

— Что это за тестовые центры, брат?

Ахмид яростно постукивает дёргающимися указательными пальцами по тонкой бородке, словно теперь требуется особенно напряжённо думать. Нелегко вот так сразу удержать в голове всю империю. Но после положенной паузы на размышления он всё-таки вспоминает.

— Тестовые центры находятся в Пемпельфорте.

Рядом Махмед издаёт сдавленный звук. В каком-то смысле Пирло благодарен старшему брату. Весь ужас, который тот выплёскивает наружу, Пирло не обязан показывать сам. По крайней мере, первым.

Следующий вопрос он задаёт сознательно медленно. И дело не только в темпе. Ему важно осторожно двигаться и по содержанию, каким бы очевидным ни был ответ. И каким бы чудовищным он ни оказался.

— Это центры на Нордштрассе, Клевер-штрассе и Дуйсбургер-штрассе?

Ахмид выпрямляет спину ещё сильнее. Пальцы продолжают дёргаться.

— Может быть.

— Ты знаешь, что я живу в Пемпельфорте.

— Конечно знаю.

Пирло продолжает изображать дипломата. Хотя никакого смысла в этом нет. Ситуация совершенно безнадёжна. Впрочем, когда с дипломатией бывает иначе? Возможно, даже немного утешает, что все эти разговоры о взаимопонимании и конструктивных решениях не работают даже среди людей, которые в государство вообще не верят. Вообще у этих двух миров мало общего. Но тут они удивительно похожи. Особенно сейчас.

— Если я правильно помню, именно эти тестовые центры находятся ближе всего к рейнскому лугу. Значит, большой городской комплекс палаток для тестирования стал бы твоим прямым конкурентом.

— Возможно.

Теперь Пирло знает достаточно. При ближайшем рассмотрении — гораздо больше, чем когда-либо хотел знать.

Тем временем руки Ахмида начинают двигаться. Нехороший знак. Даже после стольких лет Пирло так и не разобрался в точной системе координат «дёрганье — эскалация». Но это и не важно. На вопрос, насколько велик риск, что сейчас вокруг Ахмида всё рванёт, при таких признаках ответ всегда один. Велик.

И всё же именно Пирло отодвигает тарелку с кускусом и медленно наклоняется вперёд, чтобы разгадать загадку.

— Давайте я просто попробую угадать.

Никто не реагирует. Хорошо.

— Кто-то увидел, что город строит там огромный комплекс палаток. Поскольку было ясно, что это как-то связано с борьбой против пандемии, уже одно это представляло определённую угрозу. Если этот кто-то был человеком, очень заинтересованным в том, чтобы тестовые центры в соседних районах — например, в Пемпельфорте или Гольцхайме — и дальше имели стабильный поток посетителей, перспектива и правда выглядела не слишком приятной. Допустим, вдобавок у этого человека был особенно короткий фитиль — внимание, игра слов. Возможно, ему очень хотелось продемонстрировать решительность и заработать очки у людей, которые только-только допустили его к своим делам. И при этом он был настолько безнадёжно туп, что видел только ближайшую проблему и единственный способ от неё избавиться. Не раздумывая. Не заглядывая вперёд. И, конечно же, с помощью огня.

Никто ничего не говорит.

Да и незачем — теперь, когда всё настолько чудовищно плохо.

Поэтому Пирло эта ситуация не просто кажется знакомой. Она ему знакома.

К сожалению.

Отправить