Глава 30
ВЛАДЫЧНЫЙ СУД

Один из векторов этического прогресса человечества — это сужение круга субъектов, имеющих право судить людей и исполнять приговор над ними. Сегодня это монополия государства.

Но ранее судебными полномочиями обладали очень многие: и просто сельские и казачьи общины, и помещики, и феодалы.

Епископы в древней Руси также имели полномочия своей властью, а не руками князя арестовывать, держать в заключении, судить, ссылать, увечить и убивать людей.

Жил в Новгороде местный святой епископ Лука Жидята. Его холоп Дудика подал на него жалобу в Киев, в митрополию. Луку вызвали на суд, и в итоге Жидята пробыл в киевской тюрьме три года — с 1055 по 1058 год. Потом из Царьграда приехал новый митрополит; Лука бывал оправдан; к Дудике по приговору митрополичьего суда как к клеветнику были применены нормы византийского права: «…урезаша ему носа и обе руце», после чего он «бежа в Немци».

Еще один случай казни и пытки по повелению епископа описывается в летописи под 6677 (1169) годом: «В тоже лето чудо сотвори Бог: злого и пронырливого и гордого льстеца, ложного владыку Феодорца из Владимира изверже из земли ростовския… Много пострадаша человецы от него. Не токмо простецам, но и монахам игумнам и иереям безмилостив сый мучитель, человеком головы порезывая и бороды, иным же очи выжигая и язык урезая, а иных распиная по стене и муча немилостивне, хотя исхитити от всех имение».

Речь идет о Феодоре II (по некоторым рукописям — Федорцо, Белый клобучек, Феодорец-Калугер) — епископе Ростовском, Суздальском и Владимирском.

За 2 года до этого по инициативе св. князя Андрея Боголюбского игумен Феодор принес Константинопольскому патриарху богатые дары и просил поставить его епископом Ростовским, говоря, что там якобы нет епископа, а в России некому поставлять во епископы, так как в Киеве нет митрополита. Патриарх внял его мольбе, и Феодор был хиротонисан во епископа Ростовского. Вопреки желанию киевского митрополита, который всё же в Киеве был.

Когда же по неясной причине Андрей Боголюбский отказался от поддержки епископа Феодора, киевский митрополит Константин II (грек) и расправился с Феодором. Причем отнюдь не чисто «духовными» карами: «Посла же его князь Андрей (Боголюбский) к митрополиту в Киев, митрополит же Константин повеле ему язык урезати, яко злодею и еретику, и руку правую отъяти и очи ему выняти».

В 1220 году св. Авраамия Смоленского его епископ обвинил в том, что он «глубинныя книгы почитаетъ» (т. е. апокрифы). Участники епископского суда из числа игуменов требовали жестокой физической расправы над Авраамием: «инии глаголют заточити, а инии к стене ту пригвоздити и зажещи, а друзии потопити, проведшев въсквозе градъ».

Но влиятельные миряне (князь и бояре) не поддержали такое убийство. Епископ Игнатий был вынужден ограничиться тюремно-монастырским заключением для Авраамия и его учеников: «крепко стреши и [его] и блюсти и ина два от ученик его, иже преподобному служаща добре». То есть епископ считал себя вправе вынести смертный приговор и был намерен это сделать. Но просто не захотел портить отношения с князем.

В середине XV века св. митр. Иона лично избил палкой святого Пафнутия Боровского за богословские разногласия между ними.

«Нецыи же клеветницы, пришедше ко Ионе митрополиту, глаголаша, яко Пафнутий игумен иже в Боровце, сопротивное завещанию твоему творит в монастыре своем. Пафнутий, приведенный к митрополиту, отвечал ему негладостне и не подпадательно, яко же подобает гладостно и подпадательно к великовластным глаголати, и за то был биен жезлом и заключен в темницу». Пробыв там в «южах железных» «время доволно», Пафнутий «съвръшенно покаание с смирением положи» и «Иона покаяние это приат».

Рассказ об этом содержит «Повесть о Ионе чюдотвырцы митрополите всея Руси и о Пафнутии чюдотворце». Она вошла (возможно специально для этого и была написана) в состав Сводной Кормчей митрополита Даниила и приводится среди примеров, иллюстрирующих 23 Халкидонское правило, и призвана оправдать возможность применения насилия по отношению к клиру.

В этом памятнике не сказано, в чем суть разногласий двух святых. Но нестяжатели XVI века напомнили о них Иосифу Волоцкому: дело было 1) в отказе признавать Иону митрополитом; 2) в дружбе с Шемякой. «А Пафнутий не велел называть архиепископа Иону митрополитом. Он боролся не за себя, потерпел бесчестие, а неправду укорил. Из-за этого митрополит Иона брань положил на Пафнутия и послал за ним и на Москву его свел и великую вражду на него положил и в темницу сослал. Но Пафнутий того не устрашился, митрополиту Ионе в этом не повиновался и вступил с ним в единоборство. <…> Тогда Иона-митрополит смирился, сам перед Пафнутием повинился, преподал ему мир, одарил его и отпустил с миром».

И сам Иосиф Волоцкий об этом знает: «Ионе митропалиту была брань с Пафнотием старцем: сказали Ионе, что Пафнутий его не велит звати митрополитом».

«Разбор жития митрополита Ионы показывает, что в нем проявляется с особенною яркостью крайняя суровость и нетерпимость к согрешающему, мрачный, неумолимый характер религиозного начала, карательная по преимуществу роль святого».

Как всегда, отмечу: не могу знать, таким или нет был св. Иона в реальности, но такой тип святости был востребован и такой характер епископа казался нормативным автору Жития и его заказчику (каковым в 1547 году был митр. Макарий).

Через двадцать лет после Ионы, в январе 1482 года по повелению митрополита Геронтия будущий новгородский архиепископ Геннадий был посажен в ледник под митрополичьей палатой за то, что разрешил братии Чудова монастыря пить после еды освященную в Богоявленский сочельник воду…

Новгородский архиепископ Леонид летом 1572 года устроил правеж своему духовенству. Священники пожаловались находившемуся в Новгороде царю на высокие церковные поборы, и это вызвало гнев архиепископа. По случаю какого-то торжества духовенство делало владыке торжественную встречу, «а он велел всем священникам и старостам и десяцким и пятидесяцким новгородцким, ризы с себя снимати, и говорит священникам: собаки, воры, изменники, да и все Новгородцы с вами! вы деи мене оболгаша великому князю, подаете челобитные в денгах в милостинных; а вам достанется по шти московок, а диаконом по четыре московки; не буди де на вас мое благословение, в сей век ни в будущий. И того дни священницы, по всем церквам, не хотели служить обедни. И владыка поехал к великому князю, да велел владыка игуменом пойти к великому князю, да и ризы всем игуменом с собя сняти; да как владыка приехал от великого князя, пел обедню на осьмом часу, да и священники пели обедни на осьмом часу».

Через пять недель, 24 июля 1572 г. архиепископ приказал «дьяков своих певъчих поставить на правежи» за то, что «не ходят к началу к церкви».

Сын первопечатника диакона Ивана Федорова был убит в 1585 году по приказу православного львовского епископа Гедеона Балабана. Иван Друкаревич («Друкаревич» = «Сын Печатника») был брошен в яму и заморен голодом до смерти.

В 1625 году жители жаловались на Иосифа Курцевича, архиепископа Суздальского: «А строитель [эконом?] твой Варлам Соколовски ездя от тебя по понизовым городом, многих людей мучил и побивал до смерти».

Соборное уложение 1649 года определяло русского человека, принявшего ислам, «отослать к патриарху или к иной власти, и велети ему учинити указ по правилом Святых Апостол и Святых Отец» (ХХII, 24). Из этой фразы один историк сделал странный вывод — «Изменивший православной вере отделывался лишь так называемыми „пастырскими увещаниями“». На самом деле она означала, что за преступление против веры человек отдавался на суд патриарха. А таковой суд в век патриарха Никона вовсе не был милосердным.

Патриарх Никон некоего иеромонаха Даниила «велев бить нещадно и чепь на нево наложити и в хлебню его отволочь: и тот черный поп Даниил в чепи в хлебне и умер». Тот же Никон велел своего повара Ивана «бити плетми большими, и бив замертво покинул, и от тех побой в другой день и умер».

Записки Павла Алеппского пестрят такими сообщениями: «Сделавшись патриархом, он немедленно сослал в заточение в Сибирь трех протопопов с их женами и детьми, из коих один был царским протопопом. Последний занимал такое положение, что мог наказывать, заключать в тюрьму и налагать оковы на священников без дозволения прежних патриархов. <…> В прежнее время сибирские монастыри были пусты, но Никон в свое управление переполнил их злополучными настоятелями монастырей священниками и монахами. Бывает, что он сам сжалится над ним и простит его, но ходатайства ни за кого не принимает, и, кроме царя, никто не осмеливается явиться перед ним заступником. Разгневавшись на многих священников, он по справедливости сбрил им волосы и отправил в ссылку вместе с женами и детьми, чтобы там они окончили свою жизнь в злополучии… В епископском доме есть большая тюрьма с денежными цепями. Если кто из крестьян епископа провинится: украдет или убьет, то его приводят сюда, сажают в тюрьму и наказывают, как нам случалось видеть, смертью или ударами, смотря по вине. <…> При каждой епархии есть тюрьма, снабженная тяжкими железными оковами и большими деревянными колодками. Если кто из настоятелей монастырей или важных священников совершит проступок, тот, будучи заключен в оковы, должен просеивать муку ночью и днем при пекарне, пока не отбудет срок наказания. <…> Разгневавшись на многих священников, Никон отправил их в ссылку вместе с женами и детьми, чтобы там они кончили свою жизнь в злополучии. <…> Нам рассказывали о Сийском монастыре, что он отстоит от Москвы на 1 500 верст. Его обитатели весьма злы и жестоки, и нисколько не сострадательны к людям, туда сосланным: не дают им отдыха, так что большинство заключенных в него умирают от притеснений».

Гости Троицкого монастыря в те дни видели такую картину:

«Мы увидели в монастыре новую деревянную келью с одним только отверстием, без дверей; в ней заключены три человека. Это бывшие дьяконы, которые, когда умерли их жены во время язвы, оставили диаконство и женились на других. Никон, услышав о них, немедленно заключил их в оковы и прислал сюда, приказав построить для их заключения этот дом. Им не дают пищи, чтобы они умерли от лишений».

И царь понимал, что в патриаршии суды он не вхож. Когда некий диакон, наказанный Никоном, обратился с челобитной к царю, то царский ответ был таким:

«Боюсь, что Никон отдаст мне свой посох и скажет: возьми его и паси монахов и священников; я не прекословлю твоей власти над вельможами и народом, зачем же ты ставишь мне препятствия по отношению к монахам и священникам?»

Несколько позже коломенский архиепископ Иосиф, «в своей епархии в городех и селех священником и церковным причетником и своим домовым всяких чинов и сторонним людям, по прилучаю, в каком духовном деле причинятца, велел своим приказным людям и перед собой чинить жестокое наказание, какое непристойно по архиерейскому чину: бить плетми и шелепами, и по ногам бить на правеже безо всякия пощады, а иным велел воду лить на голову с ледом и всякое поругательство, как неприлично и мирским людям того делать, и от того его безчинного смирения явились и мертвыя; и в церкви в олтаре во время божественной литоргии поддияков бил своими руками до крови».

Иосиф кричал «смиряемому» духовенству: «Кто вас у меня отнимет? Не боюсь я никого, ни царь, ни патриарх вас у меня не отнимет». Виноватым наказанья были жестокие: били шелепами и плетьми, сажали на цепи, дня по три есть не давали; холодною водою со снегом за заутренею соборных попов и певчих знобили, водою поливали, снег за пазуху клали, какого-то Петрушу Кириллова сам архиерей на молебне в соборной церкви зашиб до крови; попов бил плетьми нагих и приговаривал: „Бей гораздо, мертвые наши!“» (Соловьев. История России. Т. 13).

В 1725 году священник Дорофей Скосырев (крещеный остяк, т. е. хант) разрешал своим единоплеменникам почитать прежних идолов («с прежним новокрещеных остяков идолом побратавшийся… самоволное оным остякам к первозлочестному их идолослужению поволение давал»). Тобольская епархия сообщила в Синод. В итоге Дорофея лишили сана, вырвали ему ноздри и сослали в Анадырский острог.

В XVII веке тобольский архиепископ Нектарий вспоминал дни своей молодости, проведенные им в Ниловой пустыни:

«и како терпел от начальника моего с первых дней два года: по дважды в день бит был. И в Светлое Воскресение Христово дважды бит был. И того сочтено у меня в два года, по два времени на всякой день, боев тысяча четыреста и тридесять. А колько ран и ударов на всякой день было от рук его честных, и тех не считаю, Бог весть, и не помню: от ран великих едва дыхание бысть во мне. Пастырь мой плоть мою сокрушал, а душу мою спасал. Что ему в руках прилучилось, тем и жаловал мене, своего сиротку и малого птенца. Учил клюкой и остном, прободал и мелном, коим в жерновы мелют муку, и пестом, что в ступи толкут, и кочергой, что в печи углие гребут, и поварнями, что еству варят, и рогатками, что раствор на хлебы, или на просфоры и на пироги в сосудех бьют, чтоб хлебы или просфоры и пироги белы были. Того ради и тело мое начальник бил, чтоб душа моя темная светла была и бела, а не черна. И в ушатах, что двоя воду носят, мотор, и тем древом из ногу моею икра выбита, чтобы ноги мои на послушание Христа ради готовы были. И не токмо древом всяким, но и железом и камением, и за власы рванием, но и кирпичем, и что прилучилося в руках его, чем раны дать, и что тогда очи его узрят, тем душу мою спасал, а тело мое смирял. И в то время персты моих рук из суставов выбиты, и ребра мои и кости переломаны, и ныне немощен и скорбен, чаю себе вскоре смерти».

Святитель Арсений Мациевич в 1746 году узнал, что некий священник допустил лютеранам быть восприемниками при крещении малыша (в этой роли выступили жена и сын опального барона Бирона). За это по указу св. Арсения Мацеевича он был бит «цепками» с чтением 50-го псалма при собрании прочих священно- и церковнослужителей.

Цепки — это веревки, опущенные в горячую смолу, в концы которых была вкручена проволока в форме когтей.

Известно «распоряжение пастырское Арсения, чтобы священников провинившихся наказывать веревками, обмоченными в горячую смолу, и на конце наматывать проволоку наподобие кошачьих когтей. Такие плети назывались кошками».

Оно было исполнено в 1753 году: Арсений ездил по своей Ростовской епархии и в одной деревенской церкви заметил пыль в алтаре; следствием этого было указание: священника послать в монастырь на вечное пребывание, а заказчика, у кого-то село в ведомости, за несмотрение его наказать в консистории цепками».

Вятский епископ Варлаам Скамницкий издал циркуляр, по которому за самые мелкие проступки клира назначаются «наижесточайшия телесныя наказания». Занявшись же устройством архиерейского села Богородского, он назначил на работы провинившихся духовных лиц: так, их руками были вырыты пруды, которые своими излучинами изображали вензель apxиepeя.

Варлаам неоднократно вымогал у Пыскорского монастыря крупные суммы денег. В 1746 году в ходе расследования дела о соляных промыслах монастыря монахи показали, что «Варлаам настоятеля монастыря архимандрита Павла сажал под караул, а эконома иеромонаха Гавриила приказал бить плетьми».

Для Лескова («Святительские тени») «крутой хохлацкий нрав» Варлаама — черта не столько прискорбная, сколько в некотором роде положительная, ибо «этот [Варлаам] по силе характера мог бы постоять за дело веры, но, к сожалению, не оно его занимало». «Понятно, что архиереи-карьеристы, жестокие и сребролюбивые, не были редкостью в прежние времена на Руси, но это не составляет им оправдания. Лескову же импонировала в архиереях-малороссах более та черта, что они любили науку и старались вести дело просвещения своих епархий. Варлаам был из этого рода, то есть карьерист, вымогатель взяток и драчун, но зато покровитель наук».

«Почти таков же, то есть карьерист и любитель пустить в дело кулаки (но и тут — ученый) — был и сам Платон (Любарский), автор „Любопытного известия о эпархии Вятской…“ Характерен тут случай из биографии Платона, приведенный Лесковым в примечаниях к очерку: „В то время дела во много шли проще и самые архиереи держали себя много доступнее и вникали в такие малые вещи, до которых нынче не касаются… Случилось однажды, что преосвященному Платону (в бытность его на Екатеринославской кафедре — Е.В.) в один день предстали: благочинный из Олешек с 12-летним сыном, да дьячок из села Романково с двумя сыновьями 9 и 8 лет. Фамилия дьячка была Неумытый. Владыка сделал честь благочинному и стал экзаменовать его сына. Первое испытание состояло в гласном чтении церковно-славянской псалтыри, но благочиннический 12-тилетний сын читал плохо… Архиерей взял из рук мальчика книгу и передал ее старшему дьячкову сыну. Тот зачитал бойко и внятно, без одной ошибки. Платон заставил читать младшего, 8-милетнего, — и тот прочел превосходно. Тогда преосвященный поднялся с места, схватил благочинного за бороду и за косы и оттаскал его жестоким обычаем при всех бывших здесь „просителях“ и при прислуге. А бил преосв. Платон ужасно „могуче“, потому что роста он был огромного и силы страшной. За свою лихую ухватку и скорость на руку пр. Платон получил от духовенства и мирян прозвище „Запорожец“. Дьячку, который хорошо учил своих детей, преосвященный дал хорошее место, а ребят его сам наблюдал в училище…“ Интересно, что Лесков здесь всецело на стороне „демократичного“ архиепископа Платона — даже его рукоприкладство по отношению к благочинному представлено целиком в положительном свете».

 

Подобные действия были свойственны и вологодскому епископу Серапиону Лятошевичу (как и Платон, он выпускник Киевской академии). У него в порядке вещей было отослать священника на расправу с предписанием — «учинив жестокое на теле наказание плетьми».

В бытность его Переславльским епископом наказание священников плетями им было возложено на отставного солдата Феодора Ускова. В 1751 году солдат Усков скончался; после его смерти епархиальная консистория, указав на возможность пристрастия со стороны солдата, постановила «определить честнаго из градских священников и быть при том наблюдательстве по приличеству из десятоначальников Вознесенскому священнику Андрею Иванову, которому и давать с переменою по неделе из консистории солдат по человеку» (с. 67).

В 1748 году в консистории заслушан был донос пономаря села Лихачёва, Волоколамской десятины, на своего приходского попа в том, что он 6 сентября в день тезоименитства Императрицы Елизаветы Петровны, не служил литургии, а ограничился лишь служением часов и благодарственного молебна со звоном. Поп на допросе оправдывался «приключившеюся ему головною и внутреннею болезнью, отчего тогда из носа его, попова, и кровь шла». Консистория нашла такие показания «вероятию сумнительными» и определила «учинить попу при консистории плетьми наказание до 50 ударов» (с. 72).

В 1753 году в марте в Переславской духовной консистории поп села Воронцова Симеон Стефанов в разговорах с консисторскими приказными и солдатами передал им один из случаев своей жизни: «Однажды зашел я в кабак и увидал там своих мужиков за вином. Я подошел к ним, закричал „слово и дело Государево“, и они со страху разбежались в разныя стороны, а я оставленное ими вино выпил». На другой день приказные представили в консисторию донос по поводу вчерашнего разговора. Консистория постановила: означенному попу учинить в консистории жестокое плетьми наказание и отослать его закованнаго в железах в Переславский Борисоглебский монастырь на Горе» (с. 74–75).

В июле 1746 года священник Филипповской церкви города Переславля Иван Титов подал жалобу на иеромонаха Никитского монастыря Исаакия, будто бы тот ежедневно, а иногда и по несколько раз в день ходит через его огород к вдове Переславской рыбной слободы Фёкле Фёдоровне, а зачем — неизвестно. Шатаясь постоянно чрез огород, он, по словам жалобщика, стоптал ему капусту и изломал частокол. 30 июня священник, увидя иеромонаха на огороде, снова подтвердил ему свой запрет. «Тогда иеромонах Исаакий, — продолжает в своей жалобе обиженный, — стал бранить меня всячески, называл плутом и винопродавцем и угрожал, что де я тебя сделаю без скуфьи». — На допросе иеромонах Исаакий сознался, что в дом вдовы Фёклы, живущей с своим сыном, он действительно многократно хаживал «для обучения сына ея в деле печей и труб», в остальном же он запирался. На докладе консистории епископ Серапион написал: «Учинить ему Исаакию иеромонаху по силе Духовнаго Регламента жестокое наказание за безобразия и соблазн, который в противность монашеству и священству вознеистовился показать. И дать ему Исаакию по нагому телу до 70 ударов плетью в духовной консистории, а впредь взять подписку, что он Исаакий до той вдовы и в другие мирские дома никуда без благословения отходить не будет под страхом сугубаго наказания» (с. 105).

После порки иеромонах Исаакий обратился в консисторию со встречной жалобой на попа Филипповской церкви. «В первых числах июля, — писал Исаакий, — проходил я мимо огорода Филипповскаго попа Ивана Титова, остановился, поклонился и доброхотно поздравил. Он же, не взирая на мой поклон, бранил меня неподобно и хотел меня колом бить. Не вытерпя обиды, я назвал его шинкарём, понеже действительно в 1739 году у него найдено было корчёмное вино, о чем имеющееся дело следствием и решением еще и поныне не окончено». Иеромонах Исаакий просил вновь формально и обстоятельно пересмотреть дело и копию с жалобы Филипповского попа дать ему.

«Учинить требование с надлежащим разсмотрением означеннаго просителя в духовной консистории без опущения и без замедлительной волокиты, — написал епископ Серапион, — а за то, что в противность Духовному Ея Императорскаго Величества Самодержицы Всероссийския Регламенту не в монастыре, в трапезе из общей чернильницы, но за монастырем без ведома начальническаго такое свое означенное донесение писал, или дать ему Исаакию шелепами по самой рубашке 200 ударов или без клобука и камилавки ходить при особливом послушании двадесять недель, и что сие избирёт, то ему Исаакию учинить в духовной консистории непременно».

Исаакий избрал особливое послушание и временное запрещение носить клобук и камилавку (с. 106).

Преступлением считался и не-немедленный донос. На одном из них владыка начертал: «за то, что означенный дьячёк на другой день об опущении церемонии не донес, дать поучения шелепами по нагому телу 25 ударов» (с. 92).

Для смирения провинившихся священников при консисториях того времени отводились особые помещения, назначаемые «для колодников» (с. 70).

Досифей Богданович-Любимский, архиепископ Белгородский в 1733 году лишен кафедры за жестокое обращение с подчиненными.

Однажды он взялся за дело выселения евреев, что не входило в сферу деятельности духовной власти.

В 1732 году Досифей дал Харьковскому протопопу Григорию Александрову следующее предписание: «понеже по имянному Ея Императорского Величества Екатерины I указу, в 727 году состоявшемуся, велено жидов как мужского, так и женского пола, которые обретаются в Украйне и других российских городах выслать вон из России зарубеж, и впредь их ни под каким видом в Россию не впускать, а ныне его преосвященству ведомо учинилось, что в Харьковском уезде в селе Люботине под владением отставного капитана Черноглазова живут жиды, того ради ехать тебе к означенному капитану и объявить ему книгу, в коей заключается сей указ, и по объявлении жидов выслать, а книгу прислать обратно».

Также архиепископ повелел выгнать евреев из слободы Ракитное, имения князя Юсупова. Управляющий слободой отказался евреев высылать, и тогда архиепископ предписал местному духовенству готовиться отлучить управляющего от Церкви. Управитель сдался и евреев выслал.

За это дело Святейший Синод потребовал от него объяснений «по какому указу он высылку жидов чинил, что паче до светских командиров надлежало, и в отлучении помянутого управителя, в противность духовного регламента, суровость употребил».

Досифей отвечал: «означенной слободы Ракитиной священницы и жители ему, архиепископу, доносили словесно, что де в той их слободе имеется не простой жид, но раввин, и с ним прочий жидове, и в оной де слободе сделали дом, в коем действуют всякие свои богопротивные церемонии, и обрезание и свадьбы, на которые церемонии и прочее из малороссийских и слободских полков жидове ж к ним съезжались. Да они ж сделали себе дом, в коем содержали скверные свои напитки и беззаконных жен для всякаго богомерзкого беззакония, и многие Ракитинские жители оное богомерзкое дело чинили, и питьем их и всяким беззаконием сквернились. И по оному словесному объявлению, охраняя паству свою от иноверия и всякого зазора, о высылке жидов из выше реченой слободы послал он в Белоградскую губернскую канцелярию промеморию, по которой из той канцелярии о высылке тех жидов и указ того же числа отправлен. А понеже управитель оной слободы тому указу учинился ослушен и жидов не выслал, и от оного богопротивного их беззаконноделания им не воспрещал, а наступали уже страстная и великая недели, того ради он, архиепископ, принужден был к священникам оной слободы отправить указ, в котором было написано: ежели управитель оных жидов из той Ракитинской слободы не вышлет, и имянному Ея Императорского Величества, в 1727 году состоявшемуся о немедленной высылке заграницу жидов указу учинится ослушен, то бы в дом к нему священники ни с какими потребами не входили, и от входа церковного его отлучили. А понеже он, управитель, по тому указу оных жидов из означенной слободы выслал, того ради не токмо под запрещением и от входа церковного отлучением он не был, но за оную высылку он, архиепископ, его и благодарил. Всепокорно просил архиепископ Святейший Синод дабы того, что он вышеявленную жидам высылку учинил не причтено было в вину ибо всячески де он чтится по крайней своей присяжной должности, чтобы в пастве его скверные, проклятые и богомерзские жиды не были и стада Христова не повреждали и не сквернили».

Главы двух харьковских обителей — архимандрит Преображенского монастыря Иосиф Зайкевич и игумен Покровского монастыря Митрофан Слотвинский, бывший одновременно и ректором местного «коллегиума» (училища) — поехали в Петербург искать правды. Они обвинили архиепископа в «растощении Харьковского коллегиума» и «неумеренных архиерейских поступках и жестокости».

Вдогонку им Досифей отправил «проклинательное письмо» с «вечной анафемой». Когда Синод потребовал от архиепископа объяснений, тот ответил неприлично: «Какое дело до Харьковского коллегиума цыгану, бляднику, насильнику, растлителю девиц, плуту архимандриту Иосифу Зайкевичу: ведал бы он шинкарок харьковских да девок Анну да Марью, которых он насильно растлил, а не коллегиум Харковское».

«Синод, видя с великим удивлением толь необычную и весьма нечаянную для архиерея ярость», отреагировал резко: «Его преосвященству таковых продерзливостей употреблять весьма не надлежало».

Кроме того: «По некоторому Святейшему Cиноду известно является, что некакой игумен от помянутаго Досифея, архиепископа белоградскаго, нападения и от страха утопился было в реке Ворскле, котораго едва от утопления спасли прилучившиеся посторонние люди, а его преосвященство, не изследовав о том онаго игумена топления, допустил его и до священнослужения; и о том следователем чрез кого надлежит справитца и какия тому игумену от архиерея нападки и страхи были, кого надлежит допросить обстоятелно и изследовать всесовершенно; и буде покажется, то онаго apxиepeя допросить, что о том игуменском топлении его преосвященство ведал ли, и надлежащим образом следовали ли, и по тому следованию игуменская виновность явилась ли, и буде явилась, то за таковым его игуменским подозрением в чину игуменства оставил и допустил до священнослужения по прежнему, для чего? А буде о том его преосвященством следования никакаго не учинено, то так просто, без действа, оставлено чего ради? (о всем допросить обстоятельно)».

Севский епископ Кирилл Флоринский (1770-е годы; Брянщина; окончил Харьковский коллегиум). Он называл себя «архиерей-принц» и парижанин. Приказывал, чтобы во время богослужения иподиаконы и диаконы «были причесаны с пуклями, под пудрою». «Этот преосвященный всегда и даже в самом священнодействии обыкновенно доходил до такого позора, что иному из окружающих его подчиненных или сослужащих трикириями бороду подожжет, иному клок волос вырвет, иному кулаком даст в зубы, иного пхнет ногою в брюхо. Всё cиe делает он при чрезвычайном на всю церковь крике бранными словами, где бы то ни было: в алтаре, или среди церкви, а особенно в ту пору, когда его облачают в священныя одежды. Можно сказать, что он тогда похож на храброго воина, отбивающегося от окружающих его неприятелей…

Он начал громогласно при многих случаях гласить, что, „он до меня давно добирается“, изречение, несообразное ни с саном, ни с правилом воспитанья, но в духовном деспотизме — обыкновенное. Между тем, как я тревожился и ожидал не зная сам чего, apxиepeй разрешил мое недоумение следующим маневром.

Во время оно, егда его преосвященство священнодействовал, и по принесении безкровныя жертвы шествовал от престол к своей кафедре, на которой, должен он был сесть и выслушать читаемые мною, вместо него, благодарственные молитвы, за то, что он удостоился приобщиться святых таин; то, вместо всего этого, схватил он меня за волосы обеими руками весьма плотно, и впился в них, как клещ в тело. Мужчина он был большой, сухощавый и сильный; следственно руки его не были похожи на пуховые. Во всем пространном алтаре не осталось места ни на вершок, с котораго бы мы не подняли пыли. Первый удар моими ногами был об ноги малорослаго архимандрита Карпинскаго, который в надлежащей важности отпрыгнул к окну, — хотя мне и не досужно было разсматривать, в какой кто важности, куда прыгал. Некоторые сослужащие и причетники разсеялись по разным местам алтаря, некоторые выбежали в церковь, все высматривали из-за плечей один другого, ожидая с благоговением, со страхом и трепетом окончания святительскаго на мне рукоположения. Кадм дракона не убивал с таким мужеством, волк агнца не терзал с такою жадностью, Сампсон, злясь на филистимлян, не связывал с таким проворством лисицам хвостов, и даже самый Дух праотцу Иакову не ломал лядвия столь безжалостно, как меня сей архипастырь по алтарю потаскивал. Он до тех пор меня из рук не выпустил, пока не осталось в них всё то, что оными захватываемо было, кроме самой головы и шеи, по которым досталось только несколько кулачных совков и оплеух под пение концерта.

Наконец гнев утолился, разъяренный иерарх утрудился, настала тишина, открыта моя вина. Какая вина? Вина та, что пред кафедрою не было орлец. Apxиepeй стоял уже на кафедре. Разумеется, что орлец был уже у него под ногами. Я начал ему сгоряча драть благодарственные по причащении молитвы, в которых ни он, ни я от жару не понимали. Он однакож ел, сидя, мягкую просфору и запивал красным кагорским вином, а я читал в молитвах, чтобы «благодарение его преосвященства было ему в радость, здравие и веселие; в страшное же и второе пришествие сподоблен он был стати одесную».

Тобольский митрополит Павел Конюскевич. Выпускник Киевской Академии В течение девятилетнего периода управления епархией на митрополита Павла поступило в Синод свыше 30 жалоб, в которых деятельность его рисовалась черными красками: строгость его в отношении к подчиненному клиру граничила с жестокостью, находящихся под следствием он держал при архиерейском доме в тягчайших работах, вдовых священников и причетников насильно постригал в монашество, мало-мальски провинившихся «чрез побои жестоко наказывал». Преподаватель местной семинарии иером. Савватий (Исаевич) писал в Петербург, что «в Тобольске семинаристы по большей части бывают в работах, учители наказываются плетьми, да и они были де иеромонахи по угрозам архиерейским того ж ожидают» (1765 год). Императрица Екатерина писала про Павла: «невежа и фанатик… Этот прелат, кроме того, был горд и мстителен — пороки, за которые он недавно был вынужден оставить свою епархию».

Причислен к лику святых митрополитом Киевским Владимиром Сабоданом в 2008 году.

Иоасаф Горленко, епископ Белгородский, выпускник и преподаватель Киевской Академии. Святитель Иоасаф пас свою духовную паству жезлом твердым и грозным, щедро применяя телесные наказания не только к лицам мирским (из простонародья), но и духовным. Примеров множество.

Секли даже монахинь. В 1754 году св. Иоасаф повелел выпороть 17 монахинь: «при собрании всех монахинь наказать плетьми за то, что они без указа выбрали себе в игуменью из белиц московскую помещицу Марью Гергетову, чтобы впредь без указа не избирали, а наипаче из белиц, и для того наказания определить иеромонаха Иоиля». Репортом от 8 октября иеромонах Иоиль в консисторию доносил, что означенные монахини им наказаны.

2 ноября 1749 года беглых монахов Харьковского Покровского монастыря Дорофея и Феофана поймали с фальшиво-составленным паспортами (открепительными бумажками): «Хотя означенные монахи за составление себе о пропуске воровского паспорта, и подлежали, по лишении монашеского сана, к отсылке в светский суд для учинения им гражданского наказания, но его преосвященство, милосердуя о них, пастырски указал к гражданскому наказанию не отсылать, а лиша иеромонашеского и монашеского чинов, сняв клобуки, учинить в консистории жестокое плетьми наказание и сослать в ссылку — Дорофея в Старо-Оскольский Троицкий, а Феофана ― в Вольновский Троицкий же монастырь с тем, чтобы содержать их в тех монастырях в оковах даже до кончины живота их неисходно».

В 1751 году во время объезда епархии, усмотрев в селе Изюмце, Изюмского уезда, у священника в доме в углу нечто вроде рукоумывальницы, в которой в зимнее время священник крестил детей, преосвященный определил: «наказать попа в духовном правлении плетьми, чтобы он вымыслов не чинил, а содержал бы место к тому потребное по правилам в церкви».

Тамбовский епископ Пахомий Симанский (тоже выпускник Киево-Могилянской академии) заслужил репутацию «человека слишком заметного по жестокости»; он часто прибегал к телесным наказаниям, «сек священников плетьми и заковывал их в ручные и ножные кандалы» даже за «неосторожное или неумелое слово». Консисторские приставы «схватывали заподозренных в чем-либо священнослужителей» и без объяснений помещали в тюрьму. При аресте приставы отбирали часть «домового имущества» как «вольную плату за свой труд». Этот человек выделялся своей жестокостью даже в те суровые времена. Он был ласков только к посторонним лицам, особенно к помещикам. А для духовенства епископ был тем же, чем были в его времена помещики для крепостных крестьян. Он сёк священников плетьми и заковывал их в ручные кандалы, а сыновей и дочерей их нередко дарил или продавал своим приятелям. Со всех ставленников за посвящение брал взятки от 10 до 50 рублей с человека и их же потом Пахомий заставлял работать на архиерейском дворе: рыть канавы, возить лес и кирпичи, бить сваи и зимой возить снег. Некоторые ставленники несли такую барщину по пяти лет.

Но был и протест московского митрополита Платона, прозвучавший в связи с этим: 3 февраля 1753 года он дал по своей епархии такое предписание: «Понеже небезызвестно нам, что епархии нашей некоторые монастырские настоятели наказания чинят весьма жестоко и не по монашеску, сверх данной им властии. Ибо оным начальствующим, при произведении их в то начальство, в наставлении архипастырском при вручении жезла, объявляется, дабы oные начальствующии братию отечески утверждали в житии их монашеском не жезлом ярости и биения, но словесы кроткого наставления. Непокаряющияся же монашеским уставам благочинны творяще словом, а не яростью или смертными побои и наказании. А оные начальствующии, не разсуждая кто есть иеромонах, иеродиакон и монах, и о согрешениях их, против чего и по какой причине оное воспоследовало; но тотчас уведав, и не удостоверясь подлинно, яко злодеев безчеловечно ранами на теле, обнажа их пред мирскими, кто при том наказании бывает, смертно бьют и наказуют и безразсудные жестокости над братиею своею употребляют».

Телесные наказания в отношении священнослужителей были отменены лишь указом «антиклерикальной» Екатерины II от 30 июня 1767 года.

Между епископами и царями были многовековые прения о том, чьему суду и правежу подлежат преступники и как собственно духовного звания, так и миряне, живущие на церковных землях. Но когда услышите очередной плач нынешних церковников о том, что царица-немка отобрала у них церковное имущество («секуляризация церковных земель»), то имейте в виду, что это плач в том числе и о праве епископов выжимать деньги и кровь из своих крепостных.

И если таково было отношение епископов к своему духовенству, можно ли было ожидать от них милости к мирянам и тем более к некрещеным «иноверцам», если те вдруг становились объектами их миссии?

Отправить