Глава 29
СУДЬБА ОТСТУПНИКОВ

Следуя византийскому образцу, Империя Третьего Рима (или Четвертого — если таковым считать Санкт-Петербург XVIII–XIX веков) всей своей мощью затыкала рот иноверным проповедникам и мстила ушедшим из госрелигии.

В XVII–XVIII веках если кто принимал православное крещение, а потом всё же возвращался к прежней своей вере — таких казнили, а тех, кто просто ленился ходить ко службе — штрафовали…

Одно время законы России были в этом отношении мало отличимы от законов Турции.

В 1605 году Борис Годунов послал армию в Дагестан. Она была разбита («Караманская битва»); в плен попал воевода Смирной Мамотов.

«Посылали к царю Борису грузинские цари, что им утеснение великое [творят] черкесы горские, [с тем] чтобы их царь пожаловал, велел оборонить. Царь же Борис, радея о чужих землях, послал три полка. Турки же пришли великой ратью и те города осадили… Многих же побили, иные от ран изнемогли, и тут их всех поганые перебили. Единых лишь смогли немногих взять, изнемогших от ран: воеводу князя Владимира Ивановича Бахтеярова, да Смирнова Маматова. Сей же окаянный Смирной у них обусурманился. Того же князя Владимира [Бахтеярова] с товарищами взяли у царя турского в Кафе, сидевших в тюрьме; а князя Владимира [Долгорукова] с товарищами [царь] пожаловал и отпустил их на Терек. Того же бусурманина Смирнова [Маматова], узнав, что он обусурманился, повелел [царь] мучить разными муками, а напоследок же его, окаянного, повелел обдать нефтью и повелел сжечь. Тут окаянный и скончался».

17 августа 1610 года святой патриарх Гермоген вручил свой «Наказ послам к королю Сигизмунду под Смоленск». Суть посольства: «Что Великий Государь Жигимонт дал на все государства Росийского царствия сына своего Владислава, о чем святейший Гермоген, патриарх Московский и всея Русии и весь освященный собор Бога молят и Государя Владислава королевича на Росийское государство хотят с радостию».

Условие: «Которые будет Московского государства люди духовного чину или служилые и приказные или которые гости (купцы) и торговые люди похотят своим малоумием от греческие веры отступити к римской вере — и государю королевичу Владиславу Жигимонтовичю поволити бояром и всей земле таких казнити смертью».

Причем патриарх подчеркнул, что смертную казнь вероотступникам послы должны были отстаивать "накрепко", требуя письменной фиксации этого закона.

Св. патриарх Гермоген, еще в бытность свою Казанским митрополитом, вызывал ропот — «причиной недовольства были суровые меры, которые применял Гермоген по отношению к провинившимся (тюремное заключение, телесные наказания, сидение на цепи)».

Церковная версия говорит, что Гермоген был уморен голодом полякам. Но бросаемый 82-летнему патриарху в камеру сноп овса был роскошной едой на фоне того голода, что сами поляки испытывали в осажденном Кремле. Охранники патриарха дошли до каннибализма: «В Крепости голод такой великий, что иные уже от голода умирали, ели, что могли добыть. Собак, кошек, крыс, сухие шкуры (кожи) и людей даже… Пришли однажды к пану войсковому судье немцы, на голод жалуясь. Тот, не имея, что им дать, отдал им двух колодников, потом трех, они их съели». Голодало даже высшее командование: «У старших такой же голод был, что и у товарищей. Однажды собралось товарищество у пана референдария и пана Зборовского, которые, приказав столы понакрыть, просили тех на банкет, и такие блюда изысканные поданы были: плесневелые сухари с хреном, каша с перцем, а вместо вина — квас или вода. Товарищи, один с другим тихонько говоря, никто громкого слова не сказал, съевши понемногу кушаний этих, на стены сразу шли».

И всё же эта полунасильственная смерть пастыря, требовавшего смертной казни для своих ослушников, заставляет вспомнить слова, близкие к Писанию:

Если по правде — давай без обид:
Тот, кто убил — тот и убит,
Кто в дождь отдал плащ — тот под плащом,
Тот, кто простил — тот и прощен.

Соборное уложение 1649 год определяло: «А будет кого бусурман какими нибудь мерами насильством или обманом русскаго человека к своей бусурманской вере принудит, и по своей бусурманской вере обрежет, а сыщется про то допряма, и того бусурмана по сыску казнить, зжечь огнем безо всякого милосердия. А кого он русскаго человека обусурманит, и того русскаго человека отослать к патриарху или к иной власти, и велети ему учинити указ по правилом Святых Апостол и Святых Отец» (ХХII, 24).

В 1738 за переход в иудаизм был сожжен капитан-лейтенант А. В. Возницын и его «совратитель» иудей Борух Лейбов:

«3 июля 1738. Понеже оные, Возницын в богохулении на Христа Спасителя нашего и в отвержении истиннаго христианскаго закона и в принятии Жидовской веры, а Жид Борох Лейбов, в превращении его чрез прелестныя свои увещания в Жидовство, сами повинились; и для того, больше ими розыскивать не в чем, дабы далее cиe богопротивное дело не продолжилось, и такиe, богохульник Возницын и превратитель в Жидовство Жид Борох, других прельщать не дерзали: того ради, за такия их богопротивныя вины, без дальняго продолжения, по силе Государственных прав, обоих казнить смертию с сжечь, чтоб другие смотря на то невежды и богопротивники, от Христианского закона отступать не могли, и таковые прелестники, как и оный Жид Борох, из Христианскаго закона прельщать и в свои законы превращать не дерзали».

Между прочим, дело это началось по доносу жены Возницына, получившей за то в награду указную часть из имения своего мужа, до ста душ.

6 октября 1740 г. имело место постановление Кабинета Министров о казни казака Исаева за возвращение в ислам.

«Табынский казак Роман Исаев в Мензелинске объявил взятый им Телевской волости у башкирца Барынгула Сабангулова камень ценою в 1500 рублей, который мог действительно светить и без огня, яко свет, что можно при нем писать. Казак Исаев, до солдатства волею своею из татар и с женою своею крестился, и потом из солдатства и с женою своею бежал в Уфимский уезд и обусурманился. Казак Исаев при указе ее Императорского Величества прислан в Комиссию, учрежденную для следствия по делам о тайном советнике Татищеве и, усмотря, он, Шемякин, тот камень взял себе и обещал ему, что хотя он и обусурманился и многое его преступление, токмо о винах его ее Императорскому Величеству он, Шемякин, донесет, и, может-де быть, ее Императорское Величество его, Исаева, простит; в чем статский советник Шемякин при допросе в Комиссии декабря 8 дня прошлого 1739 года запирался; а от показанного казака Исаева в отдаче Шемякину вышеписанного камня и в прочем явного вида и доказательства при деле не имеется; но по ответу генерал-майору Соймонова значит, что оный доноситель, и во время бунта при главных ворах башкирцах Килмаке с товарищами при нападении на генерала и кавалера Румянцева, статского советника Кирилова и на Вологодские роты был же; и по силе-де ее Императорского Величества указов давно он подлежит смертной казни, токмо ему оной не учинено за вышеписанным на статского советника Шемякина показательством, и что он же, Исаев, допросом показал, якобы знает в Башкирии серебряную руду, в чем, хотя по рассуждению Комиссии, оному казаку верить сумнительно, понеже может быть об отдаче означенного камня показывает он на него, Шемякина, отбывая за вины свои достойные казни; однако ж, ежели ее Императорское Величество соизволит указать в том следовать, то, по мнению Комиссии, надлежит означенного казака Романа Исаева с подлинными о том камне доказательствами привезть в Санкт-Петербург. Казак Исаев допросом показал что у него, Исаева, такого камня не бывало. И от Шемякина такого обещания, что хотя он и обусурманился и многие его преступления, токмо о винах его ее Императорскому Величеству донесет он, Шемякин, и, может-де быть, ее Императорское Величество его, Исаева, простит, не было.

Резолюция. Понеже из сего доношения видно, что означенный казак Исаев, крестясь в веру греческого исповедания и быв в солдатах, бежал, и обусурманился, и во время Башкирского бунта был в сообщении при главных ворах башкирцах, а генерал-майор Соймонов объявляет, что оный Исаев за то давно подлежит смертной казни. Того ради надлежит оного Исаева за показанные тяжчайшие его вины, не посылая к вышеозначенному генерал-майору Соймонову, казнить смертию в Санкт-Петербурге, дабы в провозе его не было напрасного казенного убытка».

В параллель — такая история из тех же лет о русском дважды конвертите:

Иеромонах Константин (Политанский) окончил Киевскую Академию, принял постриг в Киево-Печерской Лавре и служил в храме св. Софии.

В августе 1733 года был назначен посольским священником в Константинополь. Во время Русско-турецкой войны 1736–1739 гг. посольство покинуло Константинополь, а иеромонах Константин удалился на Афонскую гору и поселился в Лавре св. Афанасия. Оттуда в виде простого странника он посетил Иерусалим. Когда война кончилась, о. Константин возвратился в Константинополь. Послу он предоставил свидетельства о своем поведении за минувшие пять лет; свидетельства были подписаны Иерусалимским, Антиохийским и Константинопольским патриархами и афонскими архимандритами. Посол А. А. Вешняков принял его «с любовью и обращался с ним с чувством уважения и почтения».

Но вскоре его отношения с послом разладились. Они отправили в Россию доносы друг на друга.

В бумагах архиепископа Псковского Симона Тодорского нашлось письмо к нему иеромонаха Константина (от 18 апреля 1741 г.), в котором изображается мрачное состояние души его. «Некоторые возстали на меня и запрещается мне учить животворному слову Божию. И это делают не агаряне, не евреи, не еретики, но наши и притом иереи». Будучи в таком настроении, о. Константин решился на неожиданный поступок.

8 августа иером. Константин послал к послу сказать, что по болезни не сможет служить литургию. Позже в тот же день посол узнал о том, что Константин Политанский явился ко двору султана Махмуду I (1730–1754), «низверг монашества своего знаки и богомерзского Махомета лжепророка исповедал». Султан осыпал его милостями своими.

Но через несколько дней он раскаялся и «плакася горько». Константин скинул турецкое платье, повязав голову свою ветхим платком и в разодранной рясе он вновь явился в султанский дворец и объявил, что совершил отступничество в безумии, и отныне он снова христианин.

Он был схвачен и «деньгами тюремного стража закупал и палача заранее удобрил, яко дал ему время молитву покаянную заупокойную прочести по-гречески, как слышали предстоящие; а после единым разом разделил ему голову от тела и на дворцовой площади». Казнен он был 26 декабря 1742 года прямо у входа в султанский дворец. Константинопольская церковь причислила его как священномученика к лику святых и празднует память его 26 декабря.

Тут уместны два примечания:

1. Раннее византийское право не предусматривало смертной казни для «апостатов». Император Феодосий отступников, возвращавшихся к отеческой римской религии («христиане или верные, что перешли к языческим ритуалам и культам» — Christianis ac fidelibus, qui ad paganos ritus cultusque migrarunt), просто лишал права на составление завещаний (Кодекс Феодосия XVI.7.2 и 3). Причем их родственники могли получать наследство, но сторонние лица (то есть жреческие коллегии храмов) — не могли. Кроме того, он лишался всех почетных званий — «чтобы будучи исторгнутым из своего положения и поста, и вечно палимый позором считался бы ниже даже самых подлых простолюдинов» (XVI.7.5).

И даже по Эклоге VIII века делами вероотступников занимался только церковный суд. Эту норму перевел и русский «Закон Судный людем», постановив, что отступник по возвращении «иже от ратных являяйся от святую нашю веру христианскую отвергша, возвращающеся въ свою землю и градъ да [в] церковь предаеться» (ст. 23).

2. С XVIII века в России кары за оставление государственной веры смягчались, в то время как у османов они оставались и в XIX веке такими же.

В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года значилось:

«Ст. 190. За отвлечение, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и к наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 21 сего Уложения для пятой степени наказаний сего рода, с наложением клейм. Когда ж при том будет доказано, что им употреблено насилие для принуждения к отступлению от Христианства, то он присуждается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в рудниках на время от двенадцати до пятнадцати лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и к наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 21 для третией степени наказаний сего рода, с наложением клейм…»

«Ст. 195. За совращение из Православного в иное Христианское вероисповедание, виновный приговаривается: к лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ и к ссылке на житье в губернии Тобольскую или Томскую, или, буде он по закону не изъят от наказаний телесных, к наказанию розгами в мере, определенной статьею 35 сего Уложения для пятой степени наказаний сего рода и к отдаче в исправительные арестантские роты гражданского ведомства на время от одного года до двух лет. Когда ж будет доказано, что для совращения из Православного в другое Христианское вероисповедание были употреблены принуждение и насилие, то виновный подвергается: лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в Сибирь, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьею 22 сего Уложения для второй степени наказаний сего рода».

При этом под «отвлечением» понимается «совращение одного человека другим или другими людьми в иную веру путем принуждения и насилия, угроз, обольщения, подговоров, вступления в брак, воспитания детей, использования в услужении, проповедей, сочинений или их распространением, воспрепятствования добровольного присоединения к православию, невоспрепятствования отступлению от веры, допущения священнослужителями других вероисповеданий к исповеди, причащению или елеосвящению, а детей к крещению или миропомазанию». «Отступлением от веры» именовался сам факт перехода в другую веру, осуществляемый человеком самостоятельно, «без какого-либо постороннего влияния или под воздействием других людей либо священнослужителей» (Уложение, 1845. Ст. 206–212).

Ст. 187 «Уложения о наказаниях» обязывала членов семьи доносить: «те, кто, зная о намерениях жены, детей или других лиц, за которыми им предоставлено наблюдение и попечение, отступить от православного исповедания в иное христианское, не старались отклонить их от этого и не принимали мер, чтобы этому воспрепятствовать, подвергались административному аресту на срок до трех месяцев».

Поскольку этот закон предполагал более мягкие наказания за переход в католичество и лютеранство, чем в православный раскол («секту»), в 1896 году среди судей возник спор о том, как относиться к баптистам.

Обер-прокурор от имени Синода пояснял: «утверждение судом, что 196 ст. Уложения о наказаниях карает лишь за совращение в ереси и расколы, отпадшие от православия, является совершенно несогласным с точным смыслом этой статьи, которая воспрещает, согласно учению православной церкви, распространение всяких ересей и расколов, независимо от того, на какой бы почве ни возникло данное отклонение от чистоты православного вероисповедания». Сенат с Синодом в этом всё же не согласился…

Уголовное уложение 1903 года смягчало предыдущие законы, но оставляло такие ограничения: «Ст. 90. Виновный в произнесении или чтении, публично, проповеди, речи или сочинения или в распространении или публичном выставлении сочинения или изображения, возбуждающего к переходу православных в иное верооисповедание или в расколоучение или в секту, если сии деяния совершены с целью совращения православных, наказывается заключением в крепости не свыше одного года или арестом. Ст. 91. Раскольник или сектант, виновный в совершении по своим обрядам крещения или иной духовной требы, знаменующей принятие в раскол или секту, над лицом заведомо православным или подлежащим крещению по правилам церкви православной, если не подлежит наказанию за совращение, наказывается: арестом. Сему же наказанию подлежат раскольник или сектант, виновный в совершении иной духовной требы над лицом, заведомо во время ея совершения исповедывающим веру православную».

 

При обсуждении Манифеста о свободе вероисповедания отмечалось, что в некоторых областях Империи существуют значительные религиозные группы, известные под именем «упорствующих» или «отпавших от Православия».

В 1905 году в России дали свободу совести — и уже через 2 года обнаружилось, что в Империи свыше пяти миллионов сектантов, не считая староверов.

Причем в 1901 году еще считалось, что общее число сектантов и раскольников не превышает двух миллионов человек. Как только отпали уголовные кары за уход из Церкви — из нее ушли миллионы… В одной Холмской епархии в 1905–1907 годах от православия отпало 119 278 человек (в католичество). Статистика неполна, так как учитывает только тех, кто прошел регистрацию об уходе у православных священников. Большинство же просто фиксировались в новом статусе католическими священниками и тем самым на годы формально всё еще оставались православными для госстатистики.

Комитет министров 25 января 1905 г указал четыре наиболее значительные вероисповедные группы «отпавшие от Православия, в их числе:

а) латыши, преимущественно в Лифляндской губернии, отпавшие в протестантство, числом около 30 000 человек;

б) бывшие униаты, упорствующие в католицизме, около 100 000 человек;

в) в приволжских губерниях большое количество крещеных татар, отпавших в магометанство;

г) самая большая группа — раскольники и сектанты, отпавшие от православия, но официально числящиеся православными».

После указа, разрешающего свободный выбор вероисповедания, в украинских и белорусских землях свыше 200 тысяч человек оставили православие, перейдя к католикам и греко-католикам (170 тысяч человек). В Поволжье имели место переходы православных в ислам (36 тысяч).

По данным МВД, за 1905–1911 гг. по всей России к сектантам перешло 48 067 человек, в том числе из православия — 39 029. Динамика переходов в сектантство имела устойчивую тенденцию к росту — с 5 306 отпадений в 1905 г. до 8 592 в 1910 г. и 14 098 — в 1911 году.

Приход в Россию религиозной свободы в 1905 году, показал, сколь велик был «отложенный спрос» на свободу совести, на выбор своей личной веры.

При этом правительство всё равно еще годами тормозило выход из православия. «От просителей также требовалось доказать их связи с „предками“, исповедовавшими веру, к которой они, просители, теперь желали быть причислены. Разрешалось возвращаться исключительно в религию, которая считалась для данного индивида исторической. С другой стороны, вставал вопрос: из сколь далекого прошлого могли быть те «предки», чья нехристианская вера давала теперь основание для раз решения на переход? В представленном в Государственную думу в 1907 году законопроекте и в собственных административных распоряжениях Министерство внутренних дел (МВД) указывало, что под „предками“ надлежит понимать только родителей и их родителей, то есть тех, кого проситель мог «застать еще в живых, с которыми возможна более или менее близкая нравственная связь» и чье „непосредственное влияние“ он мог „чувствовать“. В соответствии с этим МВД удовлетворило совсем немного прошений марийцев о возвращении в язычество. В одном из таких случаев оно признало, что предки и родственники двух просителей «были и остаются язычниками и их отец перешел лишь в 1865 году» с целью воспользоваться материальной льготой. Обстановка, в которой жили просители, и недавняя история их семей указывали на то, что их связь с язычеством никогда не обрывалась. Напротив, прошения некоторых крещеных татар о признании их мусульманами были отклонены: в них говорилось, что предки просителей были крещены вскоре после завоевания Казани в 1552 году. В этом случае связь с исламом была сочтена слишком опосредованной для того, чтобы государство удовлетворило прошение… Составители законопроекта, удержавшись от криминализации обращения в нехристианские веры, тем не менее не соглашались признавать его законным».

Следующая демонстрация уровня реальной религиозности произошла Великим Постом 1917 года.

В марте 1917 года после прихода к власти Временного правительства в армии отменили обязательное причастие.

Великим постом 1916 года практически 100 % военнослужащих православного вероисповедания причастились и исповедались. Но через год в условиях, с одной стороны смертельно опасной войны, а с другой стороны — отсутствия начальственного надзора, только 10 % окопных жителей православного вероисповедания причастились.

Генерал Деникин вспоминал «один эпизод, весьма характерный для опять же до-большевистского настроения военной среды. Один из полков 4-ой стрелковой дивизии искусно, любовно, с большим старанием построил возле позиций походную церковь. Первые недели революции… Демагог поручик решил, что его рота размещена скверно, а храм — это предрассудок. Поставил самовольно в нем роту, а в алтаре вырыл ровик для… Я не удивляюсь, что в полку нашелся негодяй-офицер, что начальство было терроризовано и молчало. Но почему 2–3 тысячи русских православных людей, воспитанных в мистических формах культа, равнодушно отнеслись к такому осквернению и поруганию святыни?»

Отправить