Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Вернемся к началу этой главы, к теме «Пушкин и цензура». Все знают о пребывании Пушкина в селе Михайловском, в ссылке. Но за что именно так наказали поэта?
Современным детям учебники не открывают эту тайну.
Вот учебник «Литература 9 класс. Часть 1. В. Я. Коровина, В. П. Журавлев, В. И. Коровин. — М., 2023».
Там вдруг появляется «стихотворение написано в Михайловской ссылке» (с. 272) безо всяких уточнений.
В учебнике тех же авторов для 8 класса еще загадочнее: «после возвращения из Михайловской ссылки» (с. 62).
В учебнике тех же авторов для 7 класса аналогично: «в 1826 году ссылка Пушкина в Михайловском закончилась» (с. 34).
Вы будете смеяться, но так же и в учебнике для 6 класса: «Пущин навестил Пушкина в трудные годы ссылки в Михайловском» (с. 52).
Отставить смех, ибо в учебнике для 5 класса тех же авторов сказано:
«Стихотворение „Зимний вечер“ написано Пушкиным во время вынужденного проживания в селе Михайловском» (с. 52). За что его так, если ранее в учебнике приведен лишь один пушкинский стих («Зимнее утро») и описаны лишь годы его школьной учебы?
То, что это методический ляп, это понятно. Но это просто ошибка авторов или же цензура (самоцензура)?
Ведь причина увольнения А. С. Пушкина со службы и ссылки под надзор в псковское село была в его тогдашнем не-православии. И была она наказанием за одно вполне конкретное письмо — после того, как это «афеистическое» письмо стало известно полиции.
«Читая Шекспира и Библию, Святый Дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. Ты хочешь знать, что я делаю, — пишу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu'il ne peut exister d'être intelligent, Créateur et régulateur, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная».
Именно в этом письме сам Пушкин видел причину своих несчастий, о чем писал царю Николаю в 1826 году: «В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства». То же свое убеждение он высказывал и в дружественном письме: «Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное, конечно, всякого порицания».
Так писал он и для самого себя в «Воображаемом разговоре с Александром I»: «„Но вы же и афей? вот что уж никуда не годится“. — „Ваше величество, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь? Ваше Величество, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление и две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь?“»
Сторона официоза тоже считала именно так.
11 июля 1824 года министр иностранных дел граф К. В. Нессельроде (по ведомству которого Пушкин служил) писал генерал-губернатору Новороссии и полномочному наместнику Бессарабской области графу М. С. Воронцову:
«Граф! Я подавал на рассмотрение императора письма, которые ваше сиятельство прислали мне по поводу коллежского секретаря Пушкина. Его величество вполне согласился с вашим предположением об удалении его из Одессы, после рассмотрения тех основательных доводов, на которых вы основываете ваши предположения, и подкрепленных в это время другими сведениями, полученными его величеством об этом молодом человеке. Все доказывает к несчастию, что он слишком проникся вредными началами, так пагубно выразившимися при первом вступлении его на общественное поприще. Вы убедитесь в этом из приложенного при сем письма. Его величество поручил мне переслать его вам; об нем узнала московская полиция, потому что оно ходило из рук в руки и получило всеобщую известность. Вследствие этого его величество в видах законного наказания приказал мне исключить его из списков чиновников министерства иностранных дел за дурное поведение; впрочем его величество не соглашается оставить его совершенно без надзора на том основании, что, пользуясь своим независимым положением, он будет без сомнения всё более и более распространять те вредные идеи, которых он держится и вынудит начальство употребить против него самые строгие меры. Чтобы отдалить по возможности такие последствия, император думает, что в этом случае нельзя ограничиться только его отставкою, но находит необходимым удалить его в имение родителей, в Псковскую губернию, под надзор местного начальства. Ваше сиятельство не замедлит сообщить г. Пушкину это решение, которое он должен выполнить в точности и отправить его без отлагательства в Псков, снабдив прогонными деньгами».
Итак, дело в атеизме. Но разве же можно детям позднего путинизма-симфонизма сообщать о такой страничке в биографии «нашего всё»?
Впрочем, и советским детям это письмо не показывали. Ведь в нем Пушкин отзывается об атеизме не слишком комплиментарно: «Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная». Позже, в письме П. А. Вяземскому: «Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись на нее, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего».
Вот так одним письмом Пушкин не угодил сразу трем цензурам: царской, советской и путинской.
Как вынужденный эмигрант, отмечу и эту тему у Александра Сергеевича. Государь (Николай Павлович) сказал Пушкину: «Мне бы хотелось, чтобы король нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме». — «В таком случае, — подхватил Пушкин, — попрошусь у Вашего Величества туда в дворники»…
И всерьез:
«Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно — услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай да умница».
Войти с помощью соц. сетей: