Глава 53
МОНАРХИЯ НАВСЕГДА?

Сергей непременно спросил бы об этом у батюшки, да раздумал после того, как поп поставил на колени одного парня за любопытство. Парень тот задал на уроке вопрос: «Какой царь главнее — земной или небесный?»

Голубева А. Мальчик из Уржума (1936)

Веками Церковь признавала православно-монархическое устроение общества нормативным.

В XVI веке преп. Иосиф Волоцкий говорил князю: «разумейте <…> вас Бог в себе место избрал на земли и на свой престол вознес, посади, милость и живот положи у вас, меч вышния божия десницы вручи вам» (Послание Василию III о еретиках). Князь на месте Бога…

Архиепископ Феофан Прокопович через двести лет уверял царя Петра от имени своей паствы: «согласно вси хощем, да ты к общей нашей пользе владееши над нами вечно, т. е. понеже смертен еси, то да по тебе ты же сам впредь да оставляеши нам наследного владетеля; мы же, единожды воли нашей совлекшеся, никогда же оной впредь, ниже по смерти твоей, употребляти не будем, но как тебе, так и наследником твоим по тебе повиноватися клятвенным обещанием одолжаемся и наших по нас наследников тымжде долженством обязуем».

И эта теория была официально издана, как сказано на титульном листе — «по согласию духовного и мирского главного правительства».

О сродненности христианства с монархической идеей хорошо говорит Мерлин в «Мерзейшей мощи» Клайва Льюиса: когда Мерлин осознаёт, сколь горек тот мир, в котором он пробудился после столетий спячки, он предлагает: «Воззовем к христианским королям!» И слышит в ответ: «Их нет или они бессильны». — «Ну, тогда воззовем к византийскому императору!» — «Императора тоже нет». И Мерлин говорит: «В страшные времена я проснулся».

Но богослов в нашем столетии имеет полное право спросить: а точно ли монархия угодна Творцу и Промыслителю?

В недавнем ХХ-м веке Промысл Божий устранил с мировой арены все православные монархии. Россия, Греция, Сербия, Болгария, Румыния стали «республиками» со светским строем. Объяснять исчезновение православных монархий только происками врагов религиозно неинтересно. Лучше вдуматься в то, что Господь хочет сказать нам на языке истории. Это ведь одно из удивительнейших отличий библейской веры от языческой: пророки стали искать волю Бога не в облаках и кометах, а в истории. Не облака, а история стала восприниматься как пространство теофании, как место диалога Бога и человека.

Может быть, потому и не стало православных монархий, что слишком много надежд с ними связывалось.

Да, империя — это ограда для Православия. Но если слишком много вкладывать сил в поддержание ограды, в ее украшение и укрепление, то можно не заметить, что в пределах самой ограды земля перестала плодоносить. Она вытоптана, превратилась в армейский плац, а потому стала малоплодной. И сегодня меня скорее пугают призывы восстановить православную монархию. Слишком часто интонация и мотивация этих призывов такова, что приходится перефразировать слова Ницше: «Эти люди делают вид, что они верят в Бога, а на самом деле они верят только в полицию».

Мне кажется, что нам объявили о нашем совершеннолетии. Пока ребеночек мал, ему нужен манежик. Нужно внешнее ограждение, которое защищало бы его от еще неполезных для малыша приключений. «Итак, самодержавие совершенно необходимо именно для того, чтобы дать Церкви нормальные условия существования, оградить ее от множества врагов», — говорит азбука православного монархизма. При этом, правда, остается безответным вопрос — как же это апостолы шли по Римской империи без сопровождения жандармов? Там-то врагов у них было побольше, чем у православных монахов времен православных империй…

Детство человечества однажды кончается. Православию по душе патерналистская модель общества (от патер — отец). Соответственно, князь или царь — это отец солдатам, а все остальные — его неразумные детишки. Но из коротких штанишек однажды надо вырастать.

И второе тысячелетие русской национальной истории — неплохой повод для того, чтобы выйти из ясельного возраста и все-таки начать думать самостоятельно.

Тем более, что история не только XX, но уже и XXI века научила нас, к чему приводит слепое доверие общенациональному лидеру.

Уповать на то, что всегда власть будет мудрее всех нас, не приходится.

Плюс к этому, чтобы власть была мудрой, она должна быть в состоянии полемики. Для того, чтобы любой человек мог достойно исполнять свои обязанности, он должен быть доступен в режиме онлайн. Не только подхалимы должны приносить ему радостные отчеты о том, как всё хорошо, царь батюшка, в нашем государстве. Он должен иметь перед глазами реальное зеркало, иногда даже такое зеркало, которое бывает у женщин в ванных комнатах, с увеличительным стеклом, чтобы каждый прыщик можно было разглядеть. И умный лидер поймет: сейчас это прыщик, а завтра — злокачественная опухоль. А если ему будут припудривать и говорить, что завтра рассосется, это будет плохо и для лидера, и для страны. Помогите власти, подскажите ей, в чем она неправа. Не всякая критика есть революция.

Но как заметил о. Александр Шмеман «Православное сознание „не заметило“ крушения Византии, Петровской реформы, революции, не заметило революции сознания, науки, быта, форм жизни… Короче говоря, оно не заметило истории…Завтрак с тремя православными священниками: русским, сербом и молодым, очень милым греком. Shop talk о „церковных делах“. Меня всегда поражает, как в такого рода разговорах все, оказывается, во всем согласны: о кризисе Православия, об этницизме и т. д. При этом так ясно, однако, что никто „пальцем не двинет“. Тут бытие не определяет сознание, а они просто сосуществуют. Страшный, уже в плоть и кровь вошедший номинализм Православия».

Византийский ладан крепок, и слова всегда победят реальность.

Вопрос в том, насколько широк будет круг завсегдатаев этой кальянной, где предлагаются не крафтовые смеси (не-подлежащие проверке мифы о Небе), а легко проверяемые мифы об истории и современности.

Ведь люди с другими вкусами попробуют и вынесут свой вердикт об этих древностях:

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он, если честно,
Унылое говно.
Его в котлах варили
И пили всей семьей.
Ведь нечего бывало
Ни есть, ни пить порой.
Но в памяти народа
Гвоздем закреплено:
Что был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.
(Виталий Пуханов).

И всё же еще раз: православных царей уже нет и не предвидится. Так, может, вместо мечты о внешне-понуждающей к благочестию силе лучше напрямую обращаться к верующим людям: «У вашей веры нет социального защитника, а потому отдайте себе отчет в том, что вы сами ответственны за веру свою и своих детей». Неужели и сегодня для того, чтобы свой ум держать в рамках Православия, вам нужен православный городничий?

Что может дать монархия православному проповеднику? Принудительно собранную аудиторию, которая не будет иметь права вступить с проповедником государственной Церкви в дискуссию. Ну и на всякий случай (вдруг раздражение против навязываемой веры будет слишком горячим) — тело-хранителей, которые будут защищать физическую жизнь православного проповедника. Но не странно ли рисковать жизнью других людей для спасения своей? Впрочем, слово «спасение» здесь двусмысленно: именно в том случае, если враги Православия убьют тело православного проповедника, его душа будет спасена. Так от чего же защищают телохранители? От пути в Царство Божие? Не лучше ли положиться на Промысл Божий? Тем более что священник или миссионер, ходящий с вооруженной охраной, вряд ли будет вызывать симпатии к той вере, которую он проповедует.

Сегодня в строке Псалтыря о не-надеянии на «князи и сыны человеческие» хорошо бы услышать именно миссионерское звучание.

«Я посылаю вас, как овец посреди волков» (ср.: Мф. 10, 16). «Как овец» — значит, без телохранителей, без электрических парализаторов и скорострельных ружей.

Так не слишком ли много потом «овцы» взяли у «волков»? Стоит ли овцам мечтать о вставной волчьей челюсти?

Как сказал один философ, «Церковь сама спровоцировала свое сокрушительное поражение в битве за культуру. Слишком часто вместо того, чтобы исполнить заповедь любви, она настаивала на ужесточении закона; вместо того, чтобы тихонько стучаться в двери, взламывала их; вместо того, чтобы просто быть здесь — открытой для нуждающихся и готовой служить им, она громко требовала, чтобы служили ей; вместо того, чтобы униженно принимать оскорбления, гордо давала отпор».

Автор этих слов — католик. Но вот и слова православного святого, который испытал и славу профессора богословия, и тюрьму: «Сила и слава Церкви созидается не железным мечом императора, не пышностью культа, не привилегиями духовенства, не проклятиями инакомыслящих, а единственно осуществлением евангельской любви во взаимных отношениях верующих».

По законам Ньютона действие равно противодействию. Синяки появляются не только, когда бьют нас, но и когда бьем мы. Особенно, если бьем головой (по головам «православных активистов» это очень заметно).

Вдруг выступающие на церковной жизни синяки обернутся тотальным посинением? Уже говорят, что религия в нашей стране мертва. Ибо о ней можно говорить только как о покойнике: или хорошо, или ничего.

Так, может, в другую сторону надо посмотреть с надеждой? Планы восстановления «православной государственности» лучше оставить Богу (ибо иначе как чудом оно не может быть), и не действовать вместо Него, и не вычислять сроков вместо Него. А самим начать делать то, что и в самом деле зависит от нас, — например, понудить себя к получению серьезного богословского и церковно-исторического образования и к доброделанию (волонтерству).

Так сможем ли мы сами, без понуканий сверху, явить людям такой образ нашей веры, чтобы Православие вновь стало народной религией? Не государственной, а именно народной. Может, мы уже достаточно большие, достаточно пуганые сами и достаточно сами же пугавшие других в своей истории, чтобы научиться ценить свободу совестного выбора? Не пора ли задачу христианской миссии вернуть Церкви, раз уж Промысл отобрал ее у государства?

Может ли наша вера влиять на нашу жизнь в обществе, минуя государственные приказы о принудительности такового влияния?

Еще говорят, что православная монархия нужна не только для защиты веры, но и для того, чтобы привлекать людей в церковь. Однако на те беседы, которые действительно интересны, люди приходят без всякого понукания со стороны государства. У бесталанного же проповедника храм пуст. Но, будучи не в силах честно признаться себе в своей собственной бесталанности, он начинает искать причины где-то вовне, и, соответственно, меры для улучшения ситуации он видит также чисто внешние. Его визиты в школьный класс не находят отклика. И вместо признания — «моя вина, что дети меня не слушают», — он начинает мечтать: «Вот был бы православный царь, он устроил бы такую школу, в которой дети были бы обязаны меня слушать».

Сама по себе идея придания православию статуса государственной религии России не вызывает у меня аллергии.

Теория и традиция допускают и такую форму общества. Но рассматривать эту формулу — всё равно что говорить о высшей математике… А в природе всё же нет ни идеальных геометрических фигур, ни химических веществ в чистом виде. Идеальные формы и вещества можно только найти в учебниках по химии и математике. Так вот, в каком-нибудь учебнике по высшей социологии, описывающем идеальное взаимодействие идеального государства и идеальной церкви в сферическом вакууме и в невесомости, можно было бы рассмотреть пользу от их симбиоза.

Но в нашей жизни мы имеем вовсе не идеальное государство и никак не идеальную церковь.

И поэтому я боюсь, что при всё большем взаимном проникновении и сближении они, скорее, будут не обогащать друг друга, а напротив, чем-нибудь друг друга заражать.

У нашего реального государства есть многовековая и въедливая привычка контролировать всех и вся. Причем идеал такого контроля оно видит в советском своем опыте, но теперь желает его вновь реализовать уже с помощью современной западной техники контроля за мозгами — информационно-электронных технологий, рекламы, пропаганды и т. п.

Аппетиты нашего родного Левиафанчика безмерны. Разборчивость в средствах ему не свойственна. В умении забывать даже очевидные национальные интересы ради личной корысти наши чиновники также вполне компетентны.

Становиться помощником вот такому государству означает, во-первых, соучастие в не очень хорошем деле, а во-вторых, это гарантия скорого превращения «помощника» в банальный инструмент этого госаппарата и правящей партии.

Даже сейчас, когда церковь формально отделена от государства, мы не видим, чтобы эта дистанция использовалась ею для того, чтобы «быть немножко инопланетянами», смотреть на государственные потуги несколько со стороны и давать независимую нравственную оценку тому, что происходит в нашем «государственном строительстве».

А уж если патриархия станет официальным подотделом пропаганды при Администрации Президента, то голос церкви станет совсем серым и скучным. Уже, говорите?..

Известно, что телевизионные новости спорта — это пять минут правды между блоком политики и прогнозом погоды. В случае воссоздания церковно-государственной симфонии будут говорить, что все те же новости спорта — это пять минут правды между блоком политики и «словом пастыря».

Такое официальное единомыслие принесет вред и государству, и церкви. Кроме того, наше государство занимается не только выплатой пенсий и озеленением улиц. У него сформировалась своя, довольно агрессивная и самовлюбленная идеология. Поэтому союз с ним будет требовать согласия с его многочисленными сомнительными лозунгами, акциями, реформами, информационно-торговыми войнами и т. д.

Если бы у нашей церкви была воспитанная веками привычка «опротестовывать» какие-то безнравственные действия государственных властей, то тогда я бы сказал: а почему бы и не стать патриарху высокой частью госаппарата с тем, чтобы изнутри видеть его работу и корректировать ее своим моральным критицизмом.

Например, если бы правительство Украины было бы дружественным по отношению к России, то и разумный русский патриот мог бы выступать за то, чтобы Украина стала членом НАТО, потому что тогда «наши люди» в Брюсселе могли бы блокировать те или иные решения, которые недоброжелательны по отношению к России.

Аналогично, если бы у нашей церкви была традиция влиять на решения и политику государства не в своих корпоративно-эгоистических интересах, а в интересах бедных слоев населения, то тогда епископам было бы безопасно и даже полезно войти внутрь госаппарата для того, чтобы изнутри него защищать права людей, их честь, достоинство, свободы и влиять на совесть чиновников.

Увы, пока потребительские стандарты и амбиции наших епископов не уступают аналогичным чиновническим. И геополитические их представления, равно как и этика, редуцированная к формуле «наша цель — оправдать наши средства», у них одинаковы.

И получается, что фильм-притча «Левиафан» — это практически слепок с натуры.

Симбиоз церковного и светского чиновничества в их нынешнем виде приведет лишь к тому, что на довольно-таки свинские стереотипы поведения наших чиновников будет наброшено тяжелое парчовое церковно-славянское риторическое покрывало.

Православные монархисты, мечтающие о возрождении «симфонии» должны бы понять, что эта «музыка» предполагает, что церковь обязана освящать любую государеву дурь и жестокость.

И для христианской совести не так уж и важно, чьими руками церковная иерархия гнала и убивала еретиков. Цари, судьи, солдаты и палачи — все они были «смиренными послушниками Его Святейшества».

И спор цезарепапистов с папоцезаристами ничего не меняет. Все смещения-назначения патриархов царской дланью не мешали императорам при своей собственной интронизации обращаться к патриарху — «Всесвятейший мой владыка».

А в ответ они слышали, от, например патриарха Вальсамона (XII век): «Мощь и деятельность императора касаются тела и души (человека), тогда как мощь и деятельность патриарха касаются только одной души (έις μόνην ψυχικήν λυσιτέλειαν). Император и патриархи подобны молотильщикам на гумне: они как бы лопатой отделяют мякину от настоящей пшеницы, или подобны крепким осям колесницы, или корабельным мачтам и парусам; частью через императорское благопопечение, частью через духовную власть они спасают мир» (Толкование на 69-е правило Трулльского собора). Тут ясно сказано, кто в Царьграде главный.

Церковный византолог прот. Иоанн Мейендорф считает важным настоять, что «Цезарепапизм, однако, так никогда и не превратился в общепринятое начало византийской жизни. Бесчисленные подвижники веры всё время превозносились именно за свое противодействие императорам-еретикам; воспевавшиеся в церквах гимны славили Василия за неповиновение Валенту, Максима — за мученичество при Констанции, и неисчислимое множество монахов, сопротивлявшихся императорам-иконоборцам в VIII в. Подобные литургические хвалы сами по себе уже достаточно действенно охраняли тот принцип, что императору подобает защищать веру, а не определять ее. На протяжении всей византийской истории именно монахи по-настоящему свидетельствовали о внутренней независимости Церкви. И то, что Византийская Церковь по преимуществу была Церковью монашествующих, нашло свое отражение в характере греческого богословия. Не удивительно поэтому, что те императоры, которые решились усилить иконоборчество, должны были прежде поддерживать антимонашеское движение в Церкви, поскольку монашество было, по необходимости, враждебно цезарепапистскому строю, к которому отдельные императоры выказывали предрасположенность».

Статус императора был столь высок, что любое, даже косвенное несогласие с ним по любому вопросу квалифицировалось как оскорбление царского величия. Еще в 392 году св. император Феодосий Великий издал рескрипт, запрещающий языческий культ, как оскорбление его царского величества. Ты веришь иначе, чем Государь? Значит, ты считаешь себя умнее его? Так ты царя дураком обозвал?!!

В 1282 году константинопольский патриарх св. Иосиф I Галисиот, «ожидая скорой смерти, сделал духовное завещание. В завещании нужно было упомянуть и о царе и написать молитву за него. Иосиф действительно упомянул и молился, но не прибавил названия o αγιος (святой), которое обыкновенно носили цари миропомазанные. Когда завещание в такой форме было прислано, царь, увидев его и, выразив негодование, тотчас написал и патриарху, написал и начальнику города, чтобы он спросил и узнал, как это сталось, что от царского его титула отнято слово o αγιος. Не считает ли меня Иосиф недостойным святости, говорил царь, что так пишет? А Иосиф причину этого сложил на окружающих его монахов, и в доказательство представлял другой, точно такой же экземпляр, только с прибавлением святости. Объявив этот подлинный документ, он сказал, чтобы сперва сняли с него копию; но монахи соблазнились им и сообщили ему такой вид, в каком он перешел в руки царя», — рассказывает византийский историк XIII века Георгий Пахимер (История о Михаиле и Андронике. Кн. 6,31).

Император Михаил Палеолог был адептом унии с Римом и вовсе не отличился милосердием или подвижничеством («Исступленный дикими мыслями и подозрениями, он производил ужасы <…> Он оправдывался указанием на царские законы, [прибавлял] что нехорошо и несправедливо римлянам управляться монашескими уставами, по которым преступления можно изглаживать покаянием» — 6,24). Но — должность красит человека нимбом…

«Придворные церемониалы, ритуал византийского двора был кощунственно испещрен священно-религиозными терминами, выражениями, заимствованными из богослужения и чинов церковных. Примеров применения к государству священных терминов достаточно. Стоит только напомнить о „предстоятеле священной опочивальни“ (praepositus sacri cubiculi), о божественной Консистории, как называлось тайное отделение императорской канцелярии, о „священном жилище“, о „священном гардеробе“, о „священном блюде“, из которого ест император. Итак, немудрено, что в числе многих богослужебных перенесений на придворный ритуал оказалась перенесенной и формула посвящения» (Н. П. Аксаков).

«Совершающийся ныне на архиерейской литургии малый выход есть не что иное, как торжественный приход патриарха из патриархии для богослужения и для встречи Императора и его свиты, появлявшихся в это время к богослужению. Отсюда-то и понятно становится, почему наши епископы до малого выхода активного участия в совершении литургии и ныне не принимают.

Патриарх, сидя на кресле у красных ворот, ожидал императора. Для встречи его сюда выходили клирики, имея в руках святое евангелие, крест и кадило. При появлении императора в храме, уже сложившего с себя корону или стемму, патриарх целовался с ним и, взявшись за руки, оба они шествовали к солее. Здесь патриарх с клириками останавливался с левой стороны, а придворные сановники занимали место на правой стороне. Император, взяв в правую руку от канстрисия кадило, а в левую от препозита дикирий, направлялся через царские двери в алтарь, при чем целовал висящие на них иконы Спасителя и Божией Матери. Здесь Император кадил со всех сторон престол, затем — Св. Константиновский крест с частью животворящего Древа Господня и, положив у подножья апокомвий (денежный подарок), выходил в храм и присоединялся к своей свите, предварительно передав в руки патриарха кадило и дикирий. В это время патриарх со своими чинами пел: „Господи, спаси Благочестивые (т. е. Императоров) и услыши ны“.

После этого входил в алтарь патриарх и совершал тоже каждение, при чем Император со свитой пели: „Тон деспотин кэ архиереа“» (проф. А. А. Дмитриевский).

Люди, знающие чин православной литургии, увидят, что сегодня все описанные действия совершает епископ (кроме принесения апокомвия).

С этим опытом один греческий архиерей в XVII веке приехал в Москву.

Паисий, митрополит Газский, выступил на Московском соборе 1666 года: «Аpxиeрей будет тверд в вере самодержца, будет во всем покорен и послушен царю. <…> Кто не любит царя, тот не любит Господа Христа. Петр сказал: „Бога бойтесь, царя чтите“. Смотрите, смотрите, как после Бога небеснаго, сейчас упоминается о земном, т. е. о царе. Следовательно, кто не чтит царя, тот нечествует против Бога. По сим и подобным причинами царь именуется Богом. И ты, богоподобный Алексей Михайлович, имеешь право на такое богоименование».

 

А вот цена человеческой жизни на фоне Его Величества в России:

В 1719 году настоятель Александро-Свирского монастыря архимандрит Александр отказался совершать в своей обители торжественное богослужение в день тезоименитства новой императрицы Екатерины, объяснив свое поведение тем, что считает второй брак царя незаконным, а самого Петра нарушителем православных обычаев.

«Не праздновал святой великомученицы Екатерины, такожде и молебна не пел в день тезоименитства царицы Екатерины Алексеевны сицевая ради вины: ради их Царского Величества брака. По сем восхотел Его Царское Величество венчаться с нею: не взял на сие от первого архиерея благословения и еже всхоте, то и сотвори царскою своею властию никому о сем возбраняющу: вшед в Божию церковь Его Царское Величество с нею обвенчался. А ежели о сицевом бразе ведано было первому архиерею, такожде и прочим архиереям и всему освященному собору: то бы никогда же таковому браку соизволили бытии во святой Божией церкви венчании».

Его арестовали, пытали на дыбе. Остальные иерархи поняли, что царь прав, и Петр Первый не стал Генрихом Восьмым.

Когда отпевали правого публициста Каткова, священник отождествил «служение царю» и Богослужение: «Общественное служение сего достохвального покойника может по справедливости быть названо богослужением, ибо он служил царю, который есть помазанник Божий».

Хорошо, пусть не было в Византии цезарепапизма.

Но это не означает, что «свободные» патриархи считали своим долгом заступаться за обиженных или протестовать против неправды чрезмерности императорского насилия. Царская ересь и царская постель — вот исчерпывающий список для патриарших протестов. В истории православия почти все конфликты патриарха (митрополита) и царя (князя) порождались причинами или богословскими, или сексуальными. То есть патриарх обличал царя лишь за ересь (вариант: за нарушение имущественных прав и притязаний церкви), или за неправильное сексуальное поведение (развод, второй брак и т. п.).

Если независимость церкви приходится доказывать мученичеством — это как раз и означает, что политическая система никакой независимости за церковью не признает.

Если независимость церкви приходится осуществлять в монашеском исходе — это опять же означает, что политическая система «в нормальном режиме» никакой независимости за церковью не признает. В пу́стыни ушли те, кому новое, константиновское имперское христианство было не по нраву. Еще недавно принятие крещения было равносильно подаче заявления «прошу казнить меня по собственному желанию». А теперь крещение стало карьерным лифтом, средством придворной карьеры. Алеша Карамазов не пожелал стать Молчалиным — так возникло православное монашеское движение.

Человек, всю жизнь посвятивший изучению Византии и при этом живший в СССР, не мог не заметить роднящих черт, и потому с горечью сказал: «Когда я думаю об истории Византии и ее значении для XX века, я всегда в возвращаюсь к одной и той же мысли: Византия оставила нам уникальный опыт европейского тоталитаризма. Для меня Византия не столько колыбель православия или хранилище сокровищ древней Эллады, сколько тысячелетний эксперимент тоталитарной политической практики, и без этого понимания мы, кажется, не сможем осознать своего места в историческом процессе».

Каждан говорит о простой свободе совести. А эта идея была ненавистна Византии всю тысячу лет ее истории. Очень православным и князьям церкви она ненавистна до сих пор.

Принцип свободы совести и «не-подавления свобод всех тех, кто исповедовал другую веру» (держим в уме именно эти слова патриарха Кирилла) никак не совместим с византийским принципом симфонии церкви и государства.

Византийская двуглавая симфония давала своеобразную свободу действий обеим ветвям власти — и царской и патриаршей.

Церковь независимо от императора и свободно определяет, что есть ортодоксия, а что есть ересь. Император послушно арестовывает лиц, осужденных собором или синодом. И церковь не мешает ему арестовывать и казнить вдобавок тех, кого он сам пожелает.

То есть церковь свои решения воплощала в жизнь государевым мечом.

Государство же независимо от церкви ведет свою политику во всех иных вопросах — и внутренних и внешних. Поддержка патриархии считается при этом автоматически обеспеченной. Тем самым любая реформа или война обретают статус священных. Церковь не вмешивается действия императора в рамках его компетентности. Это вопросы внешней и внутренней политики, войны и мира, налоговой политики, административных назначений суда, казни и так далее. Это не «неотмирность», а именно политическая лояльность, ибо церковь заранее одобряет действия государя, заранее выдает ему индульгенцию на любые деяния. «Патент на убийство».

Как замечательно сказано в Синтагме: «если воин находится в экспедиции, т. е. в военных занятиях, для народа полезных…» Цель «экспедиции» и ее ход тут совершенно неважны. Даже самый грабительский и захватнический поход «для народа полезен».

Как отчеканил 4 сентября 1892 кайзер Вильгельм протестующим горожанам Меца (столицы Лотарингии): «Вы — немцы. И вы ими останетесь с помощью Бога и немецкого оружия». Конечно, у Бога других забот нет, как помогать цесарям-кайзерам удерживать их военную добычу…

Сама модель симфонизма предполагает, что церковь слагает с себя обязанность какой-то нравственной критической оценки действий политической власти. Церковь отказывается быть и субъектом политики, становясь пристяжной лошадкой, влекомой танком.

Ну как в идеальной семье: жена не нервирует мужа советами, как ему вести машину, а муж не стоит у нее над плечом во время готовки. Этика тут ни при чем. Просто четкое распределение функционала. По вопросам повышения пенсий или дурного обращения с заключенными в Патриархию не пишите.

У патриархов не принятовосставать против своего царя, чтобы удержать его от войны. Не было первоиерархов, которые протестовали против тех войн, что вели их собственные и актуальные государи. За одним исключением:

Патриарх Арсений «много раз возбранял царю (Михаилу Палеологу) воевать против христиан, представляя ему, что он не будет иметь успеха в войнах междоусобных» (Георгий Пахимер. История 3,26).

 

Даже если правитель был султаном или атеистическим генсеком — патриарх защищал его войны:

Константинопольский патриарх Мелетий (1845 г.), дабы выслужиться перед турецким султаном Абдул — Меджидом, любил говаривать: «Дайте мне хоть небольшой кусок тела какого-нибудь русского, и я изрублю его на мельчайшие части».

Когда началась Первая мировая война, Константинопольский патриарх разослал во все подчиненные себе в Турции митрополии Послание, в котором предписывал в каждое воскресенье за литургией молиться о здравии султана и о победе Турции над Россией, о чем с возмущением писала русская церковная пресса.

Но были сложные ситуации:

1. Было осуждение былых войн и насилий, совершенных православными правителями в прошлом.

Вот прекрасный текст: «Византия из всех христианских культур более всего содействовала освящению социального зла. Она приняла без возражений всё социальное наследие языческого мира и как бы дала ему сакральное помазание. На протяжении тысячелетия в Византии и средневековой Европе и на протяжении столетий в России, — с тех пор (ХVI в.) как наша родина осознала себя наследницей Византии, — под видом церковного Предания хранились гражданские законы римской языческой империи. Но этому коренным образом противоречит социальная традиция раннего христианства и великих отцов Церкви, мессианская проповедь Спасителя и всё — никогда не стареющее — содержание пророческого откровения Ветхого Завета».

Это были те странные годы, когда ортодоксальная русская церковь вынужденно и натужно вынашивала в себе «богословие революции» (на словах революционное, оно на самом деле было всё тем же сервилизмом — но уже по отношению к антимонархической советской власти, которая считала себя «революционной»).

И приведенные слова на деле были очередным проявлением безпозвоночности церковно-политической апологетики. Нужно было осудить войну чужого кесаря — и пожалуйста: патриарх рассылает послания с требованием «Остановить войну во Вьетнаме!» (на церковном языке это звучало: «аще кто вьетнамолюбив, приидите насладитеся уготованной трапезой»).

Нужно было оправдать войну своего кесаря и придать ей священный характер — и тут готов кейс священных цитат, примеров и прецедентов.

Нужно предстать миру белыми голубями — и те же риторы будут уверять, что даже православные государи вели свои армии за границу из обычных земных политических побуждений, а потому наша страна и церковь никогда не были запятнаны ведением религиозных войн.

Нужно очернить врагов кесаря — и ровно те же риторы скажут, что враги их нынешнего кесаря уж точно сатанисты, ненавидящие нас за нашу православную веру, а потому текущая война — священна. Если же эти «сатанисты» победят… И их «миропомажут».

Также в сложной арифметике апологетов если православное государство преследует оппонентов церкви или воюет с иноверцами — это нельзя считать религиозной войной. Но если иноверцы напали на православную страну (пусть даже просто по вопросу торговой политики, как в 1812-м) — то это священная война за нашу веру и святыню.

Однако, благодаря «красному богословию» XX века, на какое-то время Русской Церкви удалось освободиться от, казалось бы, навеки въевшейся имперско-монархической риторики… Я пришел в церковь именно тогда, и поэтому остаюсь христианским демократом, то есть — консерватором.

2. Были тайные письма под-турецких патриархов и митрополитов, которые втайне от султана просили московских царей поскорее начать их освобождение.

Так, в 1686 году константинопольский патриарх Дионисий просил Москву поскорее начать войну против своей Турции.

3. Накануне неизбежного завоевания своей страны патриархи считали возможным заранее перейти на сторону вчерашнего врага.

В 633 году иерусалимский патриарх Софроний в своем окружном послании (Синодике) призывал к активной молитве о победе императора над арабами, что «ныне нечаянно восстали на нас за грехи и все разрушают с жестокостью и зверской целью, нечестивой и безбожной дерзостью» (PG 87 col.3197). Но уже через 4 года он призвал жителей своего Иерусалима открыть ворота перед армией халифа Абу Убайды. Патриарх даже предложил халифу Умару помолиться в храме Гроба Господня. И услышал в ответ: «Если я помолюсь в твоем храме, ты потеряешь его, так как после моей смерти мусульмане заберут храм у тебя, говоря: „Здесь молился Умар“».

4. Когда враги уже вошли в родную хату, патриарх мог призвать остатки своей родной армии к капитуляции.

В 838 г. халиф аль-Мутасим отправился в поход в центральные области Анатолии. Антиохийский патриарх Иов сопровождал арабскую армию в этом походе и уговаривал гарнизоны византийских городов Анкиры и Амория сдаваться. По свидетельству Евтихия Александрийского, Иов каждый день ходил к стенам осажденных крепостей и, обращаясь по-гречески к их защитникам, призывал ромеев сложить оружие и покориться власти халифа. Евтихий писал, что византийцы оскорбляли его и бросали в него камни.

Глава румынской церкви, митрополит Конон Арэмеску-Донич, оставшийся в 1916 году в занятом немцами Бухаресте, призывал румынских солдат сложить оружие и разойтись по домам.

5. Церковный иерарх, уехавший из своей страны, благословляет власти страны-убежища на войну со своей родиной. Так, живущий в Германии митрополит Зарубежной Церкви Анастасий приветствовал вторжение Гитлера в Россию, а, переехав в США, призывал к атомным бомбардировкам Советского Союза.

Своего суверена удерживал от войны разве что провинциальный миссионер св. мученик Бруно (Бонифаций) Квертфуртский. Римский папа Сильвестр II согласовал с германским королем Генрихом Вторым назначение Бруно епископом Польши.

Тут не могу избежать отклонения от основного сюжета.

Только что упомянутый папа Сильвестр — это тот человек, ради изучения рукописи которого Воланд и прибыл в Москву: «Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я — единственный в мире специалист» (гл. 1).

Герберт Аврилакский (Герберт Орильякский, Герберт д’Орильяк, Герберт Орийякский, Gerbert d’Aurillac) — это римский папа Сильвестр II, папа позапрошлого «миллениума»: он правил со 2 апреля 999 по 12 мая 1003.

Сам Сильвестр считал себя последним папой, ибо ожидал в 1000 году завершения мировой истории.

Также интересна его мечта облагородить род «европейских выскочек» франкских королей Капетингом союзом с византийской императорской семьей. Даже сегодня во французской историографии принято считать, что Капетинги обязаны неизвестному франкам имени Филипп браку с киевской княжной Анной, которая по материнской линии происходила из Македонской династии.

Герберта считают одним из создателей идеи крестового похода. «Еще во второй половине XIX века ученые полагали, что первая идея о крестовых походах и первый призыв к ним вышел в конце X века из-под пера знаменитого Герберта, бывшего папой под именем Сильвестра II. Но в настоящее время в этом послании „От лица разоренной Иерусалимской церкви к церкви Вселенской“ находящемся в собрании писем Герберта, где Иерусалимская церковь обращается к Вселенской с просьбой прийти ей на помощь своими щедротами, лучшие знатоки вопроса о Герберте видят, во-первых, подлинное произведение Герберта, написанное им еще до времени папствования, вопреки мнению некоторых о позднейшей фальсификации послания, и, во-вторых, видят в нем не проект крестового похода, а простое окружное послание к верующим для побуждения их к посылке милостыни на поддержание христианских учреждений Иерусалима. Не надо забывать и того, что в конце X века положение христиан в Палестине не давало еще никаких оснований для крестового предприятия».

Герберт был энциклопедистом. Еще не будучи папой, он изучал у арабских ученых математику. Он был первым ученым, который познакомил европейцев с арабскими цифрами.

В 967 году барселонский граф Боррель II совершил паломничество в монастырь в Орийяке, чтобы поклониться мощам святого Жеро (Герольда). Здесь местный аббат Адральд посоветовал графу взять с собой в Барселону монаха Герберта. Герберт был отдан Боррелем на обучение епископу Вика Ато, который обладал выдающимися для того времени познаниями в математике. В конце 970 года он совершил паломничество в Рим. В поездке его сопровождали епископ Вика Ато и Герберт Орийякский. Во время своего пребывания в Риме граф Боррель II по просьбе Иоанна XIII отослал к папе римскому Герберта, поразившего Иоанна своей ученостью. В свою очередь, папа римский представил Герберта императору Священной Римской империи Оттону I Великому, который назначил того учителем своего сына, будущего императора Оттона II.

Однако менее образованные сослужители и конкуренты подозревали его в занятиях магией. Вряд ли эти обвинения были основательны — иначе он не был бы избран на папский престол. Тем не менее фигура Сильвестра стала одним из прототипов легенды о докторе Фаусте. Легенда гласила, что Герберт уговорил дочь мавританского учителя, у которого он учился, похитить магическую книгу ее отца. С помощью этой книги он вызвал дьявола, а уж дьявол сделал его папой и всегда сопровождал его в образе черного лохматого пса.

Герберту также приписывали владение искусством изготовления терафима — говорящей мертвой головы (ср. беседу Воланда с головой Берлиоза).

Но и без обвинения в магии современники отзывались о нем критически: «Я лишь по имени назвал Герберта; полагаю, будет уместно рассказать о нем более подробно. Будучи родом из западных земель, он с детства овладел свободными искусствами и, наконец, неправедным образом стал правителем города Реймса. Он умел отлично распознавать звёзды, а знанием различных наук превосходил всех своих современников. Наконец, изгнанный из своего края, он обратился к императору Оттону; долгое время живя у него в Магдебурге, он смастерил солнечные часы; чтобы правильно их установить, он посредством [зрительной] трубы наблюдал за звездой, указующей путь морякам. А после того, как названный папа Григорий умер, он милостью императора стал его преемником, получив имя Сильвестр, и занимал эту должность вплоть до времени короля Генриха» (Титмар из Мерзебурга. Хроника 6,100) А поскольку он получил престол с помощью императора, то «Никогда прежде императоры не были окружены большим блеском ни при въезде в Рим, ни при выезде из него» (4, 44), как при Сильвестре.

…Итак, св. Бруно оказался современником первого Фауста на папском престоле. Бруно — сакс; его церковная жизнь прошла в Риме и Италии. Рукоположение состоялось в 1004 г., однако вспыхнула польско-немецкая война. Вскоре она затихла, и Бруно смог посетить Польшу, где познакомился с королем Болеславом. «Много добра получил он от Болеслава и прочих богачей, быстро раздав его церквям, своим друзьям и беднякам, себе же ничего не оставив» (Титмар Мерзебургский. Хроника 6,94).

Бруно возмущен, что Генрих начал войну с христианским королем Польши, взяв себе в союзники еще языческое племя лютичей.

И вот из Польши он пишет Генриху:

«Ты, храбрый государь, достойный обладать всею вселенной, <…> именно по вашим благим внушениям и сделался епископом, и, подобно св. Петру, распространяю Евангелие Христово между языческими народами. Если кто станет говорить вам, что я королю [Болеславу Храброму] оказываю преданность и большую дружбу, то знайте, что это правда: действительно, я люблю его как свою душу, и больше, чем жизнь. Но я свидетельствуюсь Богом, что я не во вред вам люблю Болеслава, потому что, сколько мне силы мои позволяют, стараюсь примирить его с вами. О как бы мне желалось, чтобы ты — не врагом, а союзником имел того, о ком я говорю, т. е. короля Болеслава! может быть, и ты наконец ответишь: „желаю!“ Итак, сделай милость, отложи свою злобу. Если хочешь иметь его союзником, — не преследуй его; если желаешь найти в нем вассала, — старайся достигнуть этого посредством добра, для привлечения его на свою сторону. Берегись государь, чтобы Иисус не отступился от тебя, если ты будешь всё делать одною силою, а не милосердием, которое так любезно Ему. Король Болеслав, добровольно решившийся поддерживать меня средствами и духовными, и материальными, для обращения пруссов, — остановлен войною, в которую ты, мудрый государь, вовлек его невольно, так что помогать мне теперь, в деле распространения христианства, он не имеет ни досуга, ни средств. А всё зло происходит оттого, что государь не верит Болеславу, а Болеслав — разгневанному государю. Увы! как несчастны наши времена! Являются люди, способные преследовать христианина, и почти никого нет, кто бы решился обратить язычника! Государь, если ты дашь мир христианам, решившись, в пользу их, сражаться с язычниками, то получишь блаженство, Болеслав твердо уверяет, что он никогда не изменит вам и готов всегда усердно помогать вам в покорении язычников и охотно исполнять волю вашу. О какие блага и, выгоды проистекли бы для охранения христианства и обращения язычников, если бы Болеслав с вами, государем, единственною надеждою вселенной, жил так, как отец его Мешко [Мечислав] жил с покойным императором [Оттоном III]».

Бруно — не пацифист. Он жаждет разжечь священную войну против язычников.

Но вот конкретную текущую войну немцев с поляками св. Бруно желает остановить, потому что она мешает его миссионерской работе. В этой своей миссионерской поездке он побывал в Венгрии, в Киеве, у печенегов, у пруссов и поляков. Его «гражданство» размыто, но Генриха он зовет «повелитель мой». И именно его он просит остановить войну и его он обвиняет в ее развязывании.

Это странствующий епископ «в стране неверных». От гнева немецкого короля он защищен расстоянием, польским королем и римским папой. Но вообще Бруно был бесстрашен, что доказал своими миссиями у венгров (неудачной), печенегов (крестил 30 человек) и пруссов (был ими убит прямо на границе). Так что это его письмо сочтем уникальным и мужественным антивоенным манифестом.

Столь же одинок в истории и случай поддержки православным патриархом народного восстания против царя. Правда, это был акт скорее трусости, чем мужества, так как восставшие уже явно побеждали (см. в Приложении).

Но «что редко, то не закон для церкви». Норма — вот тут:

«Служителям алтаря вменяется в непременную обязанность повсеместно возвестить мир и повиновение законной власти, удержать легкомысленных от преступного увлечения в мятеж, а увлеченных возвратить к долгу силою слова Божия и именем Святой Его Церкви», — гласило Объявление военного губернатора М. Н. Муравьева населению Литвы и Белоруссии в июне 1863 года. В данной конкретной ситуации он, пожалуй, был прав, защищая православное крестьянское большинство от католической шляхты и ее авантюр. Но формулу он «отлил в граните» универсальную.

Есть в Житии св. Николая Чудотворца «Деяние о стратилатах». Сюжет таков:

«Во времена императора Константина случилось во Фригии восстание таифалов».

Фригия — это внутренняя часть Малой Азии (нынешней Турции). Таифалы — германское (готское) племя, переселенное туда Империей для охраны имперских границ (своего рода казачество). Грейтунгские готы под властью царя Одофея были побеждены римлянами на нижнем Дунае в 386 году, впоследствии поселились во Фригии, получившей от них имя Gothograecia. Так что Житие тут содержит анахронизм: и Николай и имп. Константин жили до этого переселения готов.

«Донесено было о них благочестивому императору. Тотчас же послал он туда трех полководцев. Отправившись из счастливейшего Константинополя, приплыли они в Ликийскую провинцию, к пристани Андриака — гавани, отстоявшей от города Миры на три мили. Сошли же и некоторые воины, желая запастись продовольствием. Их задели, а они как солдаты ответили. Смятение и волнение случилось тогда на рынке Андриака, так что и в городе Миры услышали об этом и возмутились из-за воинов, что они действуют бесчинно и возбуждают мятеж.

Услышав об этом, святой епископ Божий Николай, пастырь и учитель тамошней Церкви, обратившись к народу, его успокоил, чтобы те не сделали ничего необдуманного или дерзостного, и тотчас же сам пришел в Андриаку.

Узнав же об этом, стратилаты и сами поклонились и поприветствовали его. И на его вопрос, кто они такие и откуда и по какой причине прибыли сюда, они ответили: „С миром мы: посланы мы благочестивейшим нашим императором во Фригию и идем на войну с мятежниками. Так что пусть помолится за нас твоя святость, чтобы нам удачно совершить путь“. А святой епископ позвал их подняться с ним в город и взять у него благословение. Тогда стратилаты, устыдившись прихода и ласковости святого, приказали всем успокоиться и никому из солдат не дерзать покушаться на что-либо или творить какое-либо бесчинство… Стратилаты, откушав со святейшим епископом, попросили его совершить молитву о них. Взяв же у него благословение и попрощавшись с ним, уплыли они оттуда. Достигли они Фригии и умиротворили те места, убрав из их среды всех бунтовщиков и мятежников».

Святой Николай — образец православного епископа, «правило веры и образ кротости». Но автор жития и не думает делать его противником карательного похода. Св. Николай не пробует расспросить генералов о том, в чем причина восстания, и можно ли договориться о мире. Он не призывает их обойтись без кровопролития и жестокостей. Он знает, что в этом отряде немало солдат-отморозков. Он знает, что стратилаты не вполне контролируют свое склонное к погромам войско. И он ничего не говорит против их карательной миссии. Он спокойно принимает их оксюморон: «С миром мы: идем на войну». И дает им свое благословение. Ибо… — см. выше объявление Муравьева-вешателя.

Кстати, и борьба за престол, и дворцовые перевороты — это тоже церкви не касалось и церковную совесть не возбуждало.

25 декабря 820 г. «Было тогда у святого клира в обычае собираться у Слоновых ворот, чтобы воздать утренние славословия господу Богу нашему. С ними-то и смешались заговорщики, держа под мышками кинжалы, которые им в потемках удалось скрыть под священническими одеждами. Они спокойно прошли вместе с клиром и затаились в ожидании сигнала в одном темном месте. Закончился гимн, царь стоял вблизи певчих, ибо часто сам начинал свое любимое „Отрешили страстью всевышнего“ (был он по природе сладкоголос и в исполнении псалмов искусней всех современников), вот тогда-то сообща и бросились заговорщики, однако с первого раза ошиблись, напав на главу клира, обманутые то ли телесным сходством, то ли похожими уборами головы. Император Лев Пятый (Армянин), скрывшись в алтаре, спастись не смог, но сопротивляться все-таки попытался. Он схватил цепь от кадильницы (другие утверждают- божий крест) и решил защищаться от нападающих. Однако тех было много, они бросились на него скопом и ранили, ведь царь оборонялся и материей креста отражал их удары. Но, словно зверь, постепенно слабел он под сыпавшимися отовсюду ударами, отчаялся, а увидев, как замахнулся на него человек огромного, гигантского роста, без обиняков запросил пощады и взмолился, заклиная милостью, обитающей в храме. Этот человек сказал: „Ныне время не заклинаний, а убийств“, и, поклявшись Божьей милостью, ударил царя по руке с такой силой и мощью, что не только выскочила из ключицы сама рука, но и далеко отлетела отсеченная верхушка креста. Кто-то отрубил ему голову, оставив тело валяться, словно булыжник» (Продолжатель Феофана. 1,25).

Между прочим, руководитель заговорщиков и будущий император Михаил Травл был арестован за несколько дней до этого. Но жена императора Льва уговорила мужа не сжигать преступника (в печи царской бани), дабы не портить Рождество…

А что патриарх? Патриарх Феодот I Милиссин-Касситера был «муж, безгласнее рыбы и зловреднее жабы» (Георгий Амартол).

Напротив, император Алексей II подписал указ о казни собственной матери:

В 1180 году принцу Алексию было 10 лет, когда умер его отец император Мануил. Через два года регентом стал двоюродный дядя Алексея — Андроник Комнин.

Вскоре Андроник заставил мальчика провозгласить его со-правителем. «Все, стоявшие около Андроника, тотчас же единогласно закричали, что это предложение — предмет давнишнего их желания, что теперь не время долее откладывать, и что они готовы употребить даже силу, если их убеждения не будут иметь успеха. И точно, они начали возглашать благожелание и во всё горло, чуть не надрываясь от крика, запели такое провозглашение: „Алексею и Андронику, великим царям и самодержцам римским, Комниным, многие лета“. Когда слух об этом знаменитом деле разнесся между городскими дураками, — константинопольский народ стоит такого названия, — толпы людей всякого рода, всякого ремесла и всякого возраста, подобно несметному рою пчел, высыпали и стеклись к месту собрания… Является туда и царь Алексей, услышав во дворце радостные клики. Видя, что почти все провозглашают Андроника царем, он поневоле должен был добровольно уступить силе событий, и потому начал и сам, вместе с другими, льстить старикашке, упрашивая Андроника царствовать вместе с собою. Андроник жеманился и шутил над собранием. Тогда более жаркие из приверженцев Андроника, схватив его обеими руками, посадили на златотканое ложе, на котором восседал царь. На следующий день, когда в великой церкви началось провозглашение царей, порядок в провозглашении имен был изменен: имя Андроника возглашено было прежде, а имя Алексея снесено на второе место. И причина на это нашлась как нельзя более прекрасная и благовидная: неприлично, говорили, ребенка, человека, еще не достигшего совершенного возраста и безбородого, упоминать прежде Андроника — седовласого, внушающего почтение своею мудростию и одаренного от природы обширным умом… Подойдя к чаше Причастия, Андроник поднял руки и, притворившись растроганным, вслух почти всех, бывших тогда в св. алтаре, поклялся страшными тайнами, что он принял царскую власть единственно из желания помочь ему и поддержать его власть, указывая при этом на стоявшего тут царя и племянника своего Алексея» (Никита Хониат. История. Царствование Алексия Багрянородного, 18).

В этот день Андроник внес мальчика в храм на своих плечах.

Но уже через несколько дней Андроник арестовал императрицу-мать. Мария Антиохийская была главой политической партии, враждебной Андронику. Суд над ней был весьма скор: ее заточили в монастырь святого Диомеда, где держали впроголодь. Но подписать смертный приговор, столь желанный регенту, мог только сам император.

И Андроник уговорил мальчика Алексея подписать смертный приговор своей собственной матери, «немедленно скрепляется царем-сыном бумага, написанная в прямом смысле брызгами материнской крови, осуждавшая ее на смерть» (Никита Хониат. История. Царствование Алексия Багрянородного, 17).

Царица была задушена, а затем пришла очередь и ее царствующего сына: по приказу своего дяди Андроника 13-летний Алексей II Комнин был задушен тетивой от лука.

Совет приближенных Андроника посоветовал ему «пресечь многоначалие». На мальчика «напали на него ночью и удавили тетивою лука. Когда тело покойника принесли к Андронику, он толкнул его ногою в бок и обругал его родителей, назвав отца клятвопреступником и обидчиком, а мать бесстыдною и всем известною кокеткою; потом иглою прокололи ему ухо, продели нитку, прилепили к ней воск и приложили печать, которая была на перстне Андроника. Затем приказано было отрубить голову и тотчас принесть к Андронику, а остальное тело бросить в воду. Когда приказание было исполнено, голову тайно бросили в так называемый катават, а тело, закупоренное в свинцовом ящике, опустили на дно моря. Судном, на котором везли этот несчастнейший груз, с песнями и плясками управляли два знаменитых человека, именно: каниклий Иоанн Каматир, бывший впоследствии архипастырем главного города Болгарии…»

А что же столичный патриарх, на глазах которого всё это происходило и который, кстати, тоже входил в число регентов?

О, он сильно обличал Андроника и в 1183 году даже оставил кафедру и удалился в монастырь. Но причина конфликта была обычно-постельной: Андроник хотел повенчать свою внебрачную дочь Ирину, прижитую им от своей же двоюродной племянницы Феодоры, на бастарде Алексее, сыне царя Мануила от Феодоры Комнин. Такой брак патриарх счел близкородственным и потому канонически недопустимым. Феодосий предпочел расстаться с патриаршим престолом, и в августе 1183 года удалился в монастырь.

Убийство Алексея произошло позже, в октябре. Но патриарх понимал замысел Андроника. Регент, «беседуя с ним, с притворною грустию говорил, что он один остался попечителем царя Алексея, что нет у него ни сотрудника, ни помощника, что даже сам его святейшество не помогает ему, хотя царь Мануил, отец царя Алексея, возложил на патриарха попечение о сыне и, преимущественно пред всеми близкими по родству, вверил ему управление государством. Патриарх ответил на это, что он давно уже отложил попечение о царе, то есть считает его в числе умерших с тех пор, как Андроник вошел в царственный город и управляет общественными делами. От этого ответа патриарха Андроник покраснел и спросил, что значит выражение „отложил попечение“ и в каком смысле оно сказано, притворяясь, будто не понял его, хотя вполне знал, что слова, сказанные сим святым мужем, намекали на смерть, грозящую отроку-царю. Патриарх, не желая еще более раздражать против себя зверя, и без того уже разъяренного, или возбуждать верблюда к обычной ему блевотине, истолковал сказанные слова не в истинном смысле и не в том значении, с каким они были произнесены, но сказал, что он перестал заботиться о царе, и давно уже оставил о нем попечение как потому, что церковные правила, да и преклонность лет, не дозволяют ему вмешиваться в мирские дела, так в особенности потому, что Андроник сам вполне сумеет и без всякой посторонней помощи воспитать отрока-царя» (Никита Хониат. История. Царствование Алексия Багрянородного, 12, а также Евстафий Солунский. Взятие Солуни).

Едва патр. Феодосий удалился, Андроник призвал охридского архиепископа, который в эти дни был в столице. Тот и сам добивался патриаршего престола, и Василий, который, как говорили, «сам склонил на такой выбор Андроника тем, что один из всех письменно обещал Андронику исполнять во время своего архиерейства всё, что будет угодно Андронику, хотя бы это было и совершенно беззаконно».

Он стал известен как патриарх Василий II Филакопул. Когда Василий II был возведен в сан патриарха, он сразу же выполнил все приказы императора Андроника, благословил брак и оправдал убийц молодого императора Алексея II Комнина.

А что же ему было делать, если родная история ему напоминала вот об этом:

Свержение императора Никифора 11 декабря 969 года.

Два солдата, укрытые царицей Феофано в собственных покоях, спустили со стены дворца на веревке вместительную корзину. Один за другим отправлялись в ней наверх вооруженные люди. Последним в корзине поднялся царский племянник генерал Иоанн Цимисхий. Заговорщики с обнаженными мечами ворвались в спальню императора, но Никифора в постели не оказалось. Охваченные ужасом, они, решив, что василевса успели предупредить, собрались бежать, как вдруг кто-то заметил царя спящим на полу у камина.

«Иоанн схватил его за бороду и безжалостно терзал ее, а заговорщики так яростно и бесчеловечно били его рукоятками мечей по щекам, что зубы расшатались и стали выпадать из челюстей. Когда они пресытились уже мучениями Никифора, Иоанн толкнул его ногой в грудь, взмахнул мечом и рассек ему надвое череп. Он приказал и другим наносить удары [Никифору], и они безжалостно расправлялись с ним, а один ударил его акуфием в спину и пронзил до самой груди» (Лев Диакон. История 5,8).

Заподозрив неладное, охранники Никифора попытались выбить двери спальни, но, когда им сквозь решетку показали отрезанную голову господина, посовещавшись, провозгласили Цимисхия императором.

Его славянское житие (несомненно, имеющее под собой некую не дошедшую до нас греческую основу), однако, говорит, что Никифор, прежде чем был убит сам, успел убить Цимисхия ударом псалтиря по голове.

В отличие от аналогичного случая с русским императором Павлом, заговорщики не стали врать, будто тот погиб «от апоплектического удара табакеркой». Отрезанную голову Никифора показали его охранникам — и те сразу поняли, что императора на самом деле теперь зовут Иоанном.

В городе тоже не было сомнений в том, кто виновен в убийстве императора. Иоанн Цимисхий тотчас был провозглашен императором и еще до рассвета отправился в церковь св. Софии для коронации. Но патриарх Полиевкт «объявил, что не дозволит государю войти в храм» и остановил его словами, что нельзя ему, еще с дымящимися кровию руками, вступать в церковь Божию, а нужно принести покаяние (см. Лев Диакон. История 6,4). Это был тот патриарх, который крестил киевскую княгиню Ольгу, бабку св. князя Владимира… Он патриаршествовал уже 14 лет и был опытным царедворцем. Условием прощения Цимисхия он поставил изгнание царицы Феофано, с которой он был в конфликте, и отмену антиклерикального «томоса» убитого императора Никифора.

Цимисхий соврал, что он вовсе не налагал рук на императора, а вот такие-то убили его по распоряжению императрицы.

Но скандал был слишком велик и не мог быть разрешен просто келейной договоренностью патриарха с узурпатором. О последующих событиях спустя триста лет рассказывает антиохийский патриарх и канонист Вальсамон в толковании на 12 правило Анкирского собора. Собор имел место в 314 году, он определил, что крещением смываются все прежние грехи («Прежде крещения идоложертвовавших, и потом крестившихся, рассуждено производити в чин священный, яко омывших грех»).

Патриарх Вальсамон истолковал:

«Пользуясь настоящим правилом, святейший патриарх Полиевкт прежде извергнул из священной ограды церкви императора Иоанна Цимисхия, как убийцу императора Никифора, а напоследок принял. Ибо вместе со святым синодом в состоявшемся в то время соборном деянии сказал, что, как помазание святого крещения изглаждает соделанные прежде того грехи, каковы бы и сколько бы их ни было, так, конечно, и помазание на царство изгладило совершенное прежде его Цимисхием убийство».

Прямо скажем — это весьма произвольное расширение правила на совершенно чуждую для него сферу. Прецедент уже был: помазание царей на Востоке было введено именно для очищения узурпаторов, занявших трон путем убийства (и впервые совершено над Василием I Македонянином в IX веке — за сто лет до Иоанна Цимисхия). Но Полиевкт впервые подвел богословско-каноническую базу, увидев в старом каноне основание для освящения цареубийцы.

С той поры помазание императоров на царство (сначала елеем, а потом и миром) стало традицией — первоначально только для успешных убийц. Вплоть до взятия Константинополя крестоносцами в 1204 году оно совершалось лишь над теми византийскими василевсами, которые восходили на престол в результате заговоров. Лишь при Ласкарисах (с 1207 года) оно стало совершаться над всеми византийскими автократорами — в противовес латинским императорам Константинополя, которые по западному образцу ввели обряд помазания миром для каждого вступающего на константинопольский престол государя.

Цимисхий же вошел еще и в русскую историю тем, что в 970 году победил князя Святослава под Доростолом.

А Вальсамон не ограничился рассказом о том, как патриарх Полиевкт изощрился прощать убийства одних крещеных христиан другими. Он решил резко расширить круг «святых грешников»:

«Итак, следуя сему деянию, те, которые более расположены к снисходительности и Божие милосердие ставят выше суда, говорят, что помазанием архиерейства изглаждаются соделанные до него прегрешения, и справедливо отстаивают мысль, что архиереи не подлежат наказанию за душевные скверны, соделанные до архиерейства; ибо, как цари называются и суть помазанники Господни, таковы же суть и именуются и архиереи. Для неопровержимого утверждения всего этого они пользуются также словом великого Григория Богослова, написанным им к отцу своему после своей хиротонии, которое начинается: опять на меня помазание и Дух. И знай, что нисколько не менее удостаивается благодати Всесвятого Духа тот, кто недостойно принял хиротонию, если после хиротонии проводил жизнь в чистоте, чем принявший хиротонию достойно и в той же чистоте оставивший жизнь среди нас. Это об архиереях; хиротония архиереев и помазание царей изглаждают соделанные прежде хиротонии и помазания грехи, каковы бы они ни были.Ибо потому епископы имеют и власть отпускать грехи, что слышат при хиротонии: елика свяжете на земли, будут связана на небеси, и елика разрешите на земли, будут разрешена на небесех. А рукоположение священников и других посвященных лиц изглаждает малые грехи, например поползновение ко греху и ложь и другие подобные, не подвергающие извержению; но не изглаждает блудодеяния. Почему священники и не могут отпускать грехов».

В общем, церковь всегда против бунтовщиков. Если только они не приходят к власти. Тут уж «Мятеж не может кончиться удачей. В противном случае его зовут иначе» (Джон Харингтон (1561–1612) в переводе Маршака).

Вот и в Византии помазание царей родилось именно из желания замазать кровь мятежника, убившего предыдущего императора.

Впрочем, у Бога может быть точка зрения, отличная от патриаршей: Иоанн Цимисхий запрещал строить новые храмы, но на свои средства он перестроил купольный храм Христа Халкита при императорском дворце. Турки в этом храме разместили султанский зверинец. Храм постепенно ветшал и был окончательно разрушен после того, как сильно пострадал в пожаре в 1802 г. С религиозной точки зрения это позволяет поставить вопрос: а может, Бог не захотел принять такой дар из таких кровавых рук?

Но Бог молчит. А патриархи и богословы говорят от Его имени к пользе своих актуальных земных властителей.

Византия и после Византии глаголет устами патриарха Кирилла: «Мы видим, как во многих процветающих странах прилагаются усилия в законном порядке утвердить право на любой выбор человека, включая наиболее греховный, который идет вразрез со словом Божиим, с понятием святости, с понятием о Боге».

Однако, как показывает история всей Европы, установление тотального единомыслия у граждан на самом деле ослабляет любое государство. Из-за этого пролилась кровь в Англии, в Германии, на Балканах…

Столетиями и сотнями тысяч жизней Европа и мир учились, что претензии на обладание Истиной надо уравновешивать гласным и реальным признанием права других людей верить и думать иначе. Если кто погрешил перед Истиной — то она сама однажды вразумит его. Но именно Она, а не патриарший или папский палач.

Один из уроков этой тяжелой истории: все те империи, которые думали по-кирилловски и пробовали насаждать свой вариант веры в качестве единственного, исчезали. Просто по той причине, что инаковерующих они автоматически делали своими недругами и подрывали то самое «народное единство».

Если бы польский король Сигизмунд III на рубеже XVI–XVII веков мог думать толерантно и независимо от своих католических духовников, судьба Европы была бы иной.

Сигизмунд был сыном шведского короля Юхана III и Катерины Ягеллонки — младшей дочери польского короля Сигизмунда Старого. Соответственно, Швеция признала его и своим королем. Она же вскоре отторгла его, потому что он оспаривал ее протестантский выбор. Сигизмунд пообещал брать на государственную службу только лютеран, но не исполнил это обещание. Если бы он был более веротерпим и разрешил бы своему сыну Владиславу принять православие — могла бы возникнуть огромная империя из Польши (а это и Литва, и Белоруссия и Украина), Швеции (а это и Финляндия, и Эстония, и Латвия, и пара немецких городов) и России. Впрочем, Швеция еще раньше готова была признать 4-летнего королевича Владислава своим королем при условии принятия им лютеранства.

«Сейчас столкновение Речи Посполитой и России часто изображают как борьбу двух разных миров. Это абсолютно не так. Когда в Речи Посполитой заканчивается правление династии Ягеллонов, на польский престол выдвигается Иван Грозный — он действительно считает себя преемником польской династии. Когда потомок Ягеллонов по материнской линии, Сигизмунд III Ваза принимает решение пойти на Смоленск, он наступает как преемник московской линии Рюриковичей. Парадоксально, но это так.

Этот шведский королевич, ставший польским королем, единственную каплю польской крови заполучил через род своей русской прабабушки из тверской линии Рюриковичей, поскольку ее бабка была из галицко-волынских Рюриковичей и была дочерью польской принцессы из рода Пястов. Это огромная сеть семейных контактов.

Для Сигизмунда московский престол не был как корона Индии для королевы Виктории. Есть его манифест, где он обращается к русскому обществу: «Я — законный потомок ваших государей». Мало того, приглядитесь к элитам двух государств: что такое Боярская дума? Ее возглавляет князь Мстиславский — он Гедиминович, родственник польского короля! Кто вместе с Филаретом возглавляет посольство под Смоленск? Голицын — тоже Гедиминович, кузен Ягеллонов, так же, как Куракины и Трубецкие. Это — обрусевшая литовская знать. В свою очередь, в Речи Посполитой вокруг престола и в сенате сидят сановники, произошедшие от дома Рюрика. Здесь всё взаимосвязано. Половина войск Сапеги были московскими подданными. Умирая в Кремле, бывший «гетман» Тушинского вора, а теперь начальник польского гарнизона Ян Петр Сапега, якобы поборник католических идей, просит похоронить его в родовой церкви, а не в костеле, потому что его родители были православными.

Еще один пример: переговоры Жолкевского и Боярской думы под Москвой. Уполномоченные Жолкевского — православный Домарацкий и Александр Балабан, православный русин, племянник гетмана, сын родного брата православного епископа.

Моментом, который определил активное и открытое участие Речи Посполитой в Смуте, стал Выборгский договор России со Швецией в 1609 году. Между Речью Посполитой и Швецией уже почти десять лет бушевала война, и альянс Василия Шуйского с Карлом IX, дядей польского короля Сигизмунда, лишившим племянника престола и наследства, воспринимался как настоящий casus belli. Это сильно изменило ракурс политических представлений польской шляхты. Ведь когда появился первый Самозванец, реакция Сейма и сеймиков на участие поляков в российских делах была отрицательной: некоторые сеймики даже требовали казнить участников этой авантюры! Против участия Польши — в том числе против короля — выступают гетман коронный и католические иерархи. Что же меняет обстановку?

Россия была нужна королю как решающий элемент в возвращении себе шведского престола. Это всегда был треугольник, о роли Швеции нельзя забывать.

Не забывайте, что когда решается судьба интриги Самозванца, в Речи Посполитой идет гражданская война, столкновение короля и шляхты. Здесь сказывается разница в политической структуре: в России были не в состоянии поверить, что в государстве какие-то магнаты без разрешения короля ведут какую-то политику. Когда на московский престол избирают Владислава и польские войска стоят у стен Кремля, Боярская дума обращается к полководцу Станиславу Жолкевскому с предложением вместе защищать Москву от «тушинского вора». И польские хоругви идут против польских наемников самозванца. Об этом писал сам Жолкевский. Самозванец в тушинском лагере опирается на поляков, в то время как русские выступают за польскую кандидатуру».

В конце концов сильнее стали те государства, которые быстрее поняли, что этническое и религиозное разнообразие в некоей стране — это ее богатство, а не ее болезнь.

Те общества, которые после долгой борьбы всё же отказались от тотальных потуг и разрешили своим гражданам свободу совести, оказываются устойчивее и динамичнее тех, кто упрямо навязывает имперское единомыслие.

Но это — опыт конца второго тысячелетия христианской истории, еще недоступный правителям Византии.

Отправить