Приложение 2
ТРАНСГРАНИЧНАЯ ЦЕНЗУРА ВСЕЛЕНСКОГО ПАТРИАРХА

А у не-русских православных не иначе, даже если они и сами не вполне свободны.

В 1858 году «Русской беседа» напечатала большую, 58-страничную статью о притеснениях болгар греческим духовенством в Османской империи («Возрождение болгар или Реакция в Европейской Турции»).

И тут же последовал протест Вселенского патриарха из Стамбула:

«Московский Цензурный Комитет в Москве, 5 июля 1858 года № 3.

В Редакцию журнала „Русская беседа“.

Обер-прокурор Святейшего Синода сообщили г. министру народного просвещения о глубоко горестном впечатлении, произведенном на святейшего патриарха Константинопольского и тамошний Синод статьей, допущенной Московской цензурой в духе самом враждебном против Греческой церкви, какой никогда еще в России не появлялось, и помещенной в Русской Беседе (кн. 2). Нельзя и представить себе, пишет граф А. П. Толстой, чтобы Православный Христианин мог решиться писать в сем духе, но должно скорее предположить, что статья эта есть плод внушений заграничной пропаганды. С первого разу можно уже видеть в ней явное оскорбление главной иepapxии Восточной Православной Церкви и что она не столько ведет к возбуждению сочувствия нуждам Болгар (которое можно возбуждать и не оскорбляя иepapxии), сколько к тому, чтобы поселить в Русском народе ненависть к единоверному Греческому народу и к Константинопольской церкви, от которой отечество наше получило свет веры Христовой. Вследствие сего г. министр народного просвещения предлагает Московскому Цензурному Комитету истребовать от редактора журнала „Русская Беседа“ по поводу вышеозначенной статьи, надлежащее объясните, и Комитет имеет честь сообщить о сем в редакцию журнала, покорнейше прося доставить в оный требуемое г. министром объяснение. Член Комитета Н. Фон-Крузе».

Объяснение редакции было таким:

«Официальных данных не было и быть не могло, ибо все они в руках Турецкой власти и Греко-Фанариотскаго начальства. Иностранные свидетельства крайне ненадежны и неполны. Оставалось только одно: обратиться к показаниям самого народа, отстраняя, елико возможно, то раздражение, которое по необходимости истекает из долгих страданий и постоянной неправды. „Русская Беседа“ просила сведения у молодых уроженцев Болгарии, воспитывающихся в России, т. е. у таких людей, которые самим выбором места, в котором они желали получить образование, доказывают свою верность духовным и народным началам своей родины, и предпочитают видимую скудость средств научных в земле единоверной и единокровной богатству научному на Западе, к которому уже устремились многие из их соотечественников. Из молодых болгар статью доставил г. Даскалов. Статья не могла и не должна была быть холодною: стыдно было бы Болгарину говорить без глубокого и горячего негодования о постоянном угнетении своих единоплеменников, о постоянном и хитром насилии Греко-Фанариотов над Славянскими народностями, о постоянном их стремлении искоренить всякую умственную жизнь, местную, непокорную или лучше сказать нерабствующую перед своекорыстием Греческаго Фанара. Но, с другой стороны, ни одно слово в целой статье не обращено не только против Веры Православной, но даже и против законов церковной иерархии. Еще более: обличая поступки Фанариотов, автор ограничивается только теми, которые прямо враждебны духовной жизни Болгарского народа или разорительны для его вещественного благосостояния, и не касается многих и слишком плачевных явлений в Цареградской иерархии, которые известны, к несчастью, всем видевшим ее вблизи, но не прямо падают на страдальческие головы Задунайских Славян. В этом уже видно самое ясное доказательство, что пером его водила не вражда, не неверие, не непочтение к закону иерархическому. по единственно тяжелая необходимость исполнить священный долг».

Этот подход верен и этически и методологически. Да, в условиях жесткой цензуры порой только сообщениям беженцев-эмигрантов и можно верить.

Но статья Даскалова всё же вовсе не отличалась риторическим аскетизмом:

«Настоящий фанариот должен быть духовное лицо, которое некоторое время воспитывался в известных правилах и, по мере его усердия к выгодам ислама, постепенно возвышается по ступеням иерархической и светской лестницы. <…> Фанариот должен предстать лицемером, беспощадным к славянам, <…> он должен быть другом турок. <…> Патриарх Константинопольский со своими сателлитами есть привилегированное сословие, извне носящее личину христианина, но втайне преданное делу ислама».

Но главное — Даскалов обвинял греческого епископа в уничтожении древней болгарской библиотеки. С его подачи «В ХІХ в. в Болгарии ходили слухи, что Илларион Критский — греческий епископ в городе Тырново (1821–1838) подверг сожжению на костре древнее тырновское книгохранилище, где сохранялись болгарские рукописные книги. Само сожжение книг пока не доказано в болгарской исторической литературе».

В статье же Даскалова это прямо утверждается: мол, книги были сожжены в церкви «Св. Апостола» в присутствии представителей дубильщиков.

Епископ Илларион в описании Христо Даскалова — лицемерный человек: на первый взгляд, он производит впечатление благовоспитанного и смиренного духовника, со своими мирянами говорит на турецком, то есть на государственном языке. В какой-то момент, однако, почувствовав их молчаливое сопротивление, он начинает злиться, срываясь на крик:

«Последнее выражение вывело экзарха из себя; он и без того чуть сдерживал свою ярость. Его впалые, сверкающие глаза, его бледное, могильное лицо, его черная, лоснящаяся ряса и массивный поднятый жезл испугали бы в эту минуту и не таких людей, каковы были бедные, простые, богобоязненные болгары. Кажется, что в его поведении есть что-то нероновское — он ведет себя, как сатрап, опираясь на их набожность и суеверие, а также и на дикую силу (возле двери церкви стоял монах-фанариот с ключами и дубиной в руках). Называет болгарские церковные книги «дрянью» и «чернокнижием», а своих мирян — «еретиками»… Болгары грянулись оземь. Трепеща всем телом и проливая слезы, они, однако ж, поднялись, но от страха язык не шевелился… Они опять переглянулись и машинально посмотрели на ворота; но там стоял монах-фанариот с ключами и дубиною. Им хотелось бежать, но куда? Знали они очень хорошо, что из этого здания редко люди выходят, как из других; знали они, что оно пропитано славянскою кровью…»

При этом Даскалов признает и обратное — болгарские патриоты сжигали греческие богослужебные книги: «В Тернове, где большую часть народонаселения составляли огреченные болгары, где существовали два эллинских училища, где только что был открыт заговор, борьба приняла ожесточенный характер. Многие друзья поссорились; молодежь дралась кулаками на улицах; в церквах происходили беспорядки в богослужении, ибо некоторые отчаянные патриоты скрывали или уничтожали греческие книги, — и я помню, как однажды по этому случаю Апостол не был прочитан».

Обер-прокурор синода граф Толстой поручил Т. Филиппову написать статью с возражениями, которая была напечатана в «Московских ведомостях» («Ответ «Русскому вестнику» по болгарским делам»). Там было сказано, что болгары, стремясь добиться национальной иерархии, поступают неправильно, подавая в патриархию не прошения, а «наглые пасквили».

А в главном Даскалов всё же был прав, и в скором времени (1872) описанная им боль вылилась в почти столетнюю «болгарскую схизму».

* * *

Отправить