Глава 52
КОГДА ЦЕНЗУРА ДУХОВНА

Самая мягкая форма насилия — это цензура (если она не имеет судебно-наказательного продолжения).

На Руси она появилась вместе с первыми христианскими книгами.

Уже в «Изборнике Святослава» (1073 г.) приведены списки «истинных» и «ложных» книг — «Богословьцы от словес», сопровождавшиеся предупреждением читателям: «Книги ложные, их же не подобает чести и держати православным христианам».

О том, что было далее в века средние и непросвещенные, я говорить не буду. Тут всё очевидно: и практически пожизненный арест преп. Максима Грека, и вынужденное бегство из Москвы первопечатника диакона Ивана Федорова, и сожжения книг то старой, то киевской печати… И петровский запрет монахам держать в кельях чернила и бумагу («превентивная цензура»).

О тех веках есть добротные исследования.

Я же предложу лишь несколько историй из нашего любимого XIX столетия, а из XVIII расскажу одну малоизвестную:

Первым русским законом о печати считается указ Петра I от 5 октября 1720 г., запретивший печатать религиозные книги без цензуры Духовной коллегии.

Работало это, например, так:

Св. Дмитрий Ростовский написал недобросовестную книгу против староверов «Розыск о раскольнической брынской вере, о учении их, о делах их, и изъявление, яко вера их не права, учение их душевредно и дела их не богоугодны».

Синод поручил иеромонаху Арсению Мациевичу проверить эту книгу.

8 октября 1744 синод утвердил его доклад и послал свой доклад царице. После ее утверждения Синод снова уже 15 октября определяет:

«Когда сочиненная покойным преосвященным Дмитрием митрополитом ростовским книга, названная Розыск, печатана будет, тогда в той книге, где вспоминается святой священномученик Ипполит, папа римской, печатать только „священномученик Ипполит“, а следующих речей „папа римской“ для некоей благословной вины не печатать».

Для современной исторической науки и в самом деле неочевидно, был ли Ипполит папой, антипапой или просто епископом. Но в греко-византийской письменности он именно «папа». В русских Великих Четьих Минеях митр. Макария под 30 января память «Ипполита, папы Римского». Но позже, в XIX веке в переложениях Четьих Миней Димитрия Ростовского Ипполита уже не называли его папой, но «епископ порта Римского».

Знали об этих сложностях члены синода в 1744 году? Или просто не хотели, чтобы их обвинили в проповеди латинства?.. Как бы то ни было, они вмешались в текст книги усопшего автора, коллеги, митрополита, правда, тогда еще не объявленного святым.

А в XIX веке всё было ясно:

«Циркулярное отношенье управляющего министерством внутренних дел графа Кочубея гражданским губернаторам.

13-го февраля 1822 г.

Господин министр духовных дел и народного просвещения уведомил меня, что признает он необходимо нужным сделать повсеместно подтверждение о следующем:

1. Чтобы типографы не приступали ни под каким видом к набору и тиснению рукописей или и печатных книг, ни даже пepиoдических изданий, как то: журналов или газет, без точного на них одобрения цензуры.

2. Чтобы места, не дозволенные цензурою к напечатанию, отнюдь не были заменяемы точками, обнаруживающими в книге то, что цензурою не было пропущено.

Все cии предположения г. министр духовных дел и народного просвещения доводил до сведения Государя Императора и получил на то Высочайшее Его Величества утверждение».

Конечно, была ведомственная цензура, то есть контроль над собственно церковными изданиями. Она бывала крайне мелочной.

Например, 13 февраля 1859 года Синод имел суждение «об особом несвойственном духовному изданию направлении „Православного Собеседника“, издаваемого при Казанской духовной академии».

Синод нашел, что «…некоторые статьи, помещенные в последней книге этого журнала, содержат в себе совершенно неуместные выражения, которые неприятно видеть в печати, особенно в издании духовной академии». В декабрьской книге за 1858 год (на стр. 506) сказано: «…теперь Россия на заре своего возрождения». Подобно сему говорится и в февральской книге: «…видно, пришел час России». «Она стремилась к возрождению» (стр. 236), как будто возрождением одного-ли человека, или целого народа могло быть что-либо иное, кроме св. крещения, и как-будто позволительно правительственным мерам присваивать одинаковое название со св. таинством и одинаковую силу с благодатию, нисходящею в этом таинстве».

Интересна эта жажда табуировать слова, запрещая их внекультовое использование. Даже странно, что синод не запретил говорить «спасибо» в ответ на одолженный табачок или водочку.

А исторически это нечестно, так как сами синодалы очень охотно профанировали церковные термины, например, прилагая мессианские библейские эпитеты к русским царям, играясь с многозначностью слова «помазанник».

Ну и по поводу воскресений.

Вот обращение Верховного Главнокомандующего Действующей армии великого князя Николая:

«Поляки! Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов можете, осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа братского, примирения его с Великой Россией. Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя». Или: «Да воскреснет святая Русь в великом подвиге самоотвержения и любви Христовой»… Ну а потом понеслось: «Воскрес Христос — воскреснет Русь!»

Но при государственном статусе православного вероисповедания церковная цензура претендовала на контроль надо всем.

О бытии церковной цензуры могла бы напомнить даже школьная программа по литературе.

Ну, например, о том, что пушкинская «Сказка о попе и его работнике Балде» в своем первом издании оказалась без попа. Впервые сказка про купца Остолопа была опубликована в 1841 году под названием «Сказка о купце и его работнике Балде». Авторская же версия была напечатана только в 1882 году.

В «Кавказском пленнике» были такие строки:

Не долго на груди твоей
В забвенье дева отдыхала;
Не много радостных ночей
Судьба на долю ей послала!

Целомудренная цензура изменила следующим образом:

Немного радостных ей дней
Судьба на долю ниспослала.

«6 марта 1834 года. Митрополит „Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в „Онегине“, там, где он, описывая Москву, говорит: „…и стая галок на крестах“. Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призывали к ответу по этому поводу, сказал, что „…галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицеймейстер, допускающий это, а не поэт и цензор“. Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа: „еже писах, писах“».

Православнейший Гоголь не избежал цензурного топора. Вот запрет печатать его «Размышления о Божественной литургии»:

«Отношение комитета духовной цензуры профессору императорского Московского университета статскому советнику Осипу Максимовичу Бодянскому. С.П.Бургъ, 13-го августа 1856 г. № 277.

С.-Петербургский комитет для цензуры духовных книг, рассматривавший рукопись „Размышления о Божественной литургии“ сочинения Н. В. Гоголя, нашел, что в размышлениях о литургии Гоголя при множестве прекрасных мыслей, встречается не мало объяснений обрядов Богослужения произвольных и даже неправильных; есть даже выражения, противные учению православной церкви. Посему и размышления эти не могут быть одобрены в настоящем их виде.

Об этом канцелярия комитета честь имеет уведомить ваше высокородие с возвращением самой рукописи. Секретарь Иван Вознесенский».

В 1836 году вышли «Философические письма» Чаадаева. Да, они не были комплиментарны для господствующего вероисповедания. Чаадаев писал, что, приняв от Византии греческое вероисповедание, Россия не вошла в семью европейских народов, воспитанных в единении со средневековым католицизмом.

Петербургский митрополит Серафим тут же написал графу Бенкендорфу:

«Ваше сиятельство! В январе месяце 1835 года, ваше сиятельство объявили мне лично высочайшую Его Императорского Величества волю, чтоб в таких случаях, когда в издаваемых для всеобщего употребления сочинениях усматриваемы будут противные вере, нравственности и общественному устройству суждения либо неблагонамеренности, сообщал я замечания свои на то вашему сиятельству для доведения до Высочайшего сведения. Обращая на таковой предмет внимание свое, усмотрел я, что в № 15 издания под названием „Телескоп“, вышедший в Москве из печати в сентябре сего 1836 года, помещены две такие статьи, в коих все, что для нас россиян есть священного, поругано, уничтожено, оклеветано с невероятною продерзостью и с жестоким оскорблением как для народной чести нашей, так для правительства и даже для исповедуемой нами православной веры. Суждения о России, помещенные в сей негодной статье, столько оскорбительны для чувства, столько опасны, безрассудны и преступны сами по себе, что я не могу принудить себя даже к тому, чтобы хотя одно из них выяснить здесь для примера. Не могши представить себе, как возможно русскому издателю журнала дойти до такой дерзости, чтоб распространять между соотечественниками столь преступные хулы на отечество, веру и правительство свое, я долгом поставляю препроводить при сем к вашему сиятельству в подлиннике вышеозначенный № 15 «Телескопа» и прошу покорнейше вас все замеченные в ней места довести до высочайшаго государя императора сведения».

«Телескоп» был закрыт. Его издатель Надеждин арестован и сослан. Чаадаев арестован и отправлен в психиатрическую лечебницу.

Даже лауреатные и орденоносные русские классики вполне могли подвергнуться уже посмертной цензуре.

В 1819 году «Журнал Древней и Новой Словесности» опубликовал найденную в архиве работу Михаила Ломоносова «О размножении и сохранении русского народа».

Ломоносов в своем письме восстает на насильственное пострижение в монахи вдовых священников, на вредное в условиях постоянного недоедания соблюдение постов (особенно ранней весной, когда все запасы еды подошли к концу), на премногочисленное количество монахов.

И вот князь Александр Николаевич Голицын (обер-прокурор Святейшего Синода и министр народного просвещения) сделал замечание цензурному комитету, что не следовало пропускать такое сочинение, в котором «мысли предосудительныя, противныя православной церкви и оскорбляющия честь нашего духовенства». Цензору Яцепкову, одобрившему рукопись, угрожали увольнением, а распространение ломоносовского письма была запрещено.

Митрополит Московский Филарет в 1861 году возмутился текстом, который сегодня является почти общеизвестным даже в церковной среде. Это было (вовсе не первое в русской печати) сообщение о «всешутейших соборах» Петра Первого:

«В процессии идут диаконы, попы, монахи, архимандриты. Бутурлин являлся „петербургским владыкою“, а сам Петр — „протодиаконом“. Бахус несом монахами великой обители. „Что убо брате пришел еси, и чесаго просити от нашея немерности? — Пьянство Бахусово да будет с тобою. — Како содержиши закон Бахусов? — Бахусовым питием чрево свое, яко бочку наполняю. И тако всегда творю. И учити врученных мне обещаюсь. Инако же мудрствующия отвергаю“. И налагают руки архижрецы: „Рукополагаю аз пьяный сего нетрезваго“. Налагают шапку с возгласом: „Венец иглы Бахусовой налагаю на главу твою“. После сего поют аксиос» (журнал «Свѣточ», 1861, кн. IX; статья «Петр Великий как юморист»).

Филарет доносил: «Описывается избрание и постановление князя-папы и кощунственно предаются осмеянию и поруганию не только избрание и посвящение папы, но также и православные церковные действия и избрание и посвящение православных архиереев. Во всем этом явно пародируется чин православной архиерейской присяги и посвящения и выражения из него взяты и изуродованы. Так литература вдруг оскорбляет и религию, и нравственность, и царский род. То, что сие основано на современных письменных документах, не служит к оправданию. Нечистоты существуют: но их выносить на улицу и показывать народу может решиться только нездравомыслящий или потерявший чувство приличия».

В той же своей записке Филарет указывал на статью в «Северной пчеле» (№ 256 за 1861 г.). Статью (рецензия на хрестоматию: Невский А. А. Духовно-нравственное чтение для народа. Т. 1 Избранные места из св. Евангелистов. — М.,1861) и в самом деле трудно назвать умной. Это было одно из первых массовых изданий русского перевода Евангелия, текст которого юный рецензент сопроводил комментариями уровня восьмиклассника, который ищет, чем досадить учителю.

Автора подвергли полицейскому следствию. И он застрелился.

Аскоченский в 13 выпуске (31 марта 1862 г.) в своей «Домашней беседе» так известил об этом: «Страшное извещение. Бог видит, что не с злорадованием, а с желанием внушить, кому следует, осторожность, сообщаем следующее извещение: читатели „Домашней беседы“ без сомнения были глубоко возмущены сатанинским кощунством некоего Пиотровского, который дерзнул подвергнуть критике и кощунственному осмеянию слова самого Христа Спасителя; об этом ужасном кощунстве заявлено и в письме московского священнослужителя. Что же? В полицейских ведомостях мы читаем: 18 марта в Васильевской части, в 6-м часу пополудни, дворянин Игнатий Пиотровский, в 21 году от роду, в квартире своей застрелился от револьвера“. Ужасно! Но иначе и быть не могло. Бог поругаем не бывает!»

Но есть и другие мемуары: за участие в студенческой демонстрации перед университетом 12 октября 1861 года Пиотровский был арестован (в списках задержанных числился как «постороннее лицо») и два месяца провел в тюрьме. Вернувшись из заключения, Пиотровский наделал долги у Н. А. Некрасова и других знакомых и в начале 1862 года стал всюду получать отказы в субсидиях. Окончательно запутавшись в долгах, страдая от безденежья, Пиотровский отправил Чернышевскому письмо-завещание (со списком своих статей и просьбой издать сборник его работ «За полтора года») и 18 марта 1862 года покончил с собой (в возрасте 19 лет). Чернышевский, зная о его связях с революционными кружками (в бумагах Пиотровского сохранилась почти полная коллекция революционных прокламаций), замечал, что если покойный «не дорожил своей жизнью, то мог бы сделать из нее более разумное употребление, чем пустить себе пулю». По свидетельству А. Я. Панаевой, Некрасов уплатил долги Пиотровского и похоронил его в Петербурге за свой счет.

Но и самому Филарету приходилось не раз оправдываться перед царской цензурой.

«В 1830 году после закрытия библейских обществ и цензурных гонений митр. Московский Филарет считал себя обиженным, и в своих проповедях порой делал намеки почти оппозиционные.

Проповедь же его на молебствии по случаю холеры превзошла все остальные в этом отношении. Проповедь эту он построил на библейском тексте про то, как ангел предложил Давиду в наказание избрать войну, голод или мор; Давид избрал мор…

Вскоре император Николай приехал в Москву. Рассерженный этой выходкой митрополита, он послал министра двора князя Волконского сделать Филарету строгий выговор, грозя отправить его митрополитом в Грузию.

Филарет смиренно покорился и разослал новое слово по всем церквям, в котором пояснял, что напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к благочестивейшему императору, что Давид — это мы сами, погрязшие в грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались до ее смысла сразу».

Так что эффект Барбары Стрейзанд уместнее было бы назвать эффектом царя Николая…

В 1861 году до синода дошел слух, что Филарет ввел в московских храмах какие-то особые молитвы. Тот объяснял: «Сие прошение, с присоединением немногих выражений… Побуждение к употреблению сего прошения чаще обыкновенного выражено в следующих словах: понеже умножились грехи наши, наипаче требуется покаянная и умиленная молитва. С некоторого времени мысли и учения противухристианские и противунравственные обнаруживаются в литературе и распространяются в обществе, особенно в молодом поколении, и проникают до низших слоев общества. За умножением грехов мысленных следует умножение и грехов деятельных, часто незастенчиво обнаруживающее себя в прискорбных зрелищах пред глазами общества, частно примечаемое в признаках скрытой заразы».

В 1888 году обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев писал Е. М. Феоктистову, начальнику управления по делам печати о стихотворении Константина Фофанова: «Сегодня всё заседание в Синоде занято было толками об этом. Старцы страшно возмущены. Одни хотят отлучить от церкви торжественно Фофанова, другие хотят подавать всеподданнейший доклад от Синода» (Письмо от 11 мая 1888).

Результатом письма Победоносцева явилось следующее распоряжение министра внутренних дел от 14 мая 1888 г.: «Принимая в соображение, что редакция журнала решилась напечатать в мартовской его книжке стихотворение Фофанова под заглавием „Таинство любви“, отличающееся возмутительным кощунством, министр внутренних дел <…> определил: объявить этому журналу третье предостережение с приостановлением издания на шесть месяцев».

Точнее мотивы предостережения вырисовываются из следующего «всеподданнейшего доклада» министра внутренних дел Александру III от 14 мая: «В издаваемом без предварительной цензуры журнале „Наблюдатель“ помещено стихотворение, которое не могло не произвести удручающего впечатления на публику. Автор его, Фофанов, изображает, будто бы по понятиям еврейского народа, бога грозного, неумолимого, появляющегося среди грома и молнии; но этот еврейский бог нисходит к безгрешной деве Марии, объятой сном. Всё стихотворение представляется каким-то диким бредом. Автор дерзнул коснуться в нем величайшего таинства православной веры — архангельского благовеста о воплощении Сына Божия от девы Марии и Святого Духа и исказил его в языческом смысле. Самое заглавие стихотворения «Таинство любви» придает ему ненавистный для христианина смысл».

В стихотворении не было ни малейшей эротики, не было кощунства или богохульства. А было лишь следование библейской поэтике. На страницах Библии Бог не стесняется меняться: «Отныне Я…», «…и раскаялся Бог…» Вот об этой смене лика Бога с грозного на милующий и написал Фофанов:

Господь карающий, Бог грозный Иудеи,
Бог в дымной мантии тяжелых облаков,
Бог, шумно мечущий огнистых молний змеи
На избранных сынов;
Бог созидающий, чтобы разрушить снова
Созданье рук Своих, как злой самообман;
Бог, славы ищущий у племени людского,
Бог-деспот, Бог-тиран!
Бог, проносившийся грозою над Сионом,
Испепеливший в прах Гоморру и Содом;
Бог, улыбавшийся над кесаревым троном
И тяготевший над рабом!..
… Он понял мир земной, погрязший в тьме полночной;
Он стал его Отцом, бессмертный и благой,
Теперь очищенный любовью непорочной
И освященный сном невинности земной!..

Да, это противоречит догмату греческой философии о неизменности Бога, в Котором нет ни тени перемены. Да, тут есть подмеченный Паскалем конфликт «Бога философов» и «Бога Авраама, Исаака, Иакова, Бога Иисуса Христа». Но повода для анафемы вольного стиха (а не амвонной проповеди) — нет.

Европейским авторам тем более не позволяли никаких вольностей.

Первый полный перевод «Фауста» на русский язык был уничтожен. Переводчик Эдуард Губер в начале 1836 г. сообщал своему брату Федору, что над переводом «сидел почти пять лет; в прошедшем году он был готов, но цензура его не пропустила, и я с досады разорвал рукопись. В нынешнем году я по настоянию Пушкина начал его во второй раз переводить». Да, узнавший о запрете Пушкин посетил огорченного поэта, с которым ранее не был знаком. Между Губером и Пушкиным завязались литературные отношения, основанные на том, что Губер дал обещание начать вторично переводить «Фауста» и иначе не заходить к Пушкину, как принося с собой отрывок нового перевода.

Но и при второй попытке публикации трагедия Гете наткнулась на цензурные рогатки. В печатном тексте выпущено более 300 стихов, в которых суждения героев Гете о религии, духовенстве, монархах, политике и нравственности не соответствовали воззрениям на эти предметы, разрешенным в русской печати. Пропущен целиком «Пролог на небе». Вычеркнута попытка Фауста перевести «В начале было Слово». Убраны все упоминания про «попов».

В 1862 году цензура запретила печатать роман В. Гюго «Отверженные», поскольку, как писало министерство внутренних дел министерству народного просвещения, там в разговоре сенатора и епископа развиты основные мысли материализма. Обоснование крайне странное и пугливое. Сенатор горделиво декларирует свое неверие, явно задирая собеседника, но не приводит аргументов. Епископ отвечает вполне достойно:

«Какая великолепная штука этот материализм! Поистине чудесная! Он не каждому дается в руки. Да, того, кто овладел им, уже не проведешь, он не позволит так глупо изгнать себя из родного края, как это сделал Катон, побить себя камнями, как святой Стефан, или сжечь заживо, как Жанна д'Арк. Люди, которым удалось обзавестись этой превосходной философией, испытывают приятное чувство полнейшей безответственности и считают, что могут безмятежно пожирать все: должности, синекуры, высокие звания, власть, приобретенную как честным путем, так и нечестным. Они могут разрешать себе все: нарушение слова, когда это выгодно, измену, если она полезна, сделки с совестью, если они обещают наслаждение, а потом, по окончании пищеварительного процесса, спокойно сойти в могилу. Как это приятно!» (Глава восьмая «Философия за стаканом вина»).

(Анекдот из тех лет: император Александр входит в спальню к императрице и замечает, что та быстро припрятывает какую-то книжку. Он спрашивает: «Что вы читаете?.. Впрочем, можете не отвечать, я и так знаю. Это у Вас роман Гюго „Отверженные“. — Откуда вы можете это знать? — Всё очень просто. Это последняя книжка, которую я запретил»).

Александр Васильевич Никитенко работал цензором, но в 1834 году пропустил стихотворение Виктора Гюго Enfant, si j'étais roi («Красавица»).

И если б Богом был — селеньями святыми
Клянусь — я отдал бы прохладу райских струй,
И сонмы ангелов с их песнями живыми,
Гармонию миров и власть мою над ними
За твой единый поцелуй!

Стихи эти поразили А. Н. Муравьева (православнейшего автора «Путешествия к святым местам»), он донес на них митрополиту Серафиму, а тот испросил у императора (!) особенную аудиенцию, прочитал ему стихи и умолял его, как православного царя, оградить церковь от поругания. Государь приказал: цензора, пропустившего стихи, посадить на гауптвахту. Никитенко посадили на восемь дней.

Есть прекрасная страница из воспоминаний цензора Никитенко:

«16 ноября 1843 года. Некто [Николай I] увидел в Варшаве на сцене певицу Ассандри, которая очень красива, и захотел, чтобы она была в Петербурге. На беду Ассандри настолько же дурно поет, насколько она прекрасна. Ее жестоко ошикали. Публика знала, каким образом она попала в Петербург, и в шиканье ее, может быть, сказывалось и другое, тайное намерение.

Как бы то ни было, кому-то это не понравилось, и когда Ассандри вторично выступила на сцену в „Норме“, ей хлопали такие руки, которые могут всю Россию отхлопать по щекам.

Между тем в 256 номере „Пчелы“ сказано о первом представлении „Нормы“, где явилась прелестная Ассандри, следующее: „Мы не скажем об этом представлении ни словечка, по латинской пословице: aut bene, aut nihil… Гораздо более имели мы наслаждения в зверинце г-на Зама“ и пр. Из-за этой фразы над цензурой разразилась страшная гроза. Князь Волконский (министр двора) требует ответа для доклада государю: „На каком основании осмелились пропустить сию неприличную фразу (сравнение оперы со зверинцем), и кто ее сочинитель?“

Мы до пяти часов пробыли в цензурном комитете, изготовляя ответ на сей мудрый запрос. Ответили, что цензура „в простом сближении двух разнородных предметов — оперы и зверинца — она видит только дурной вкус автора статьи, против чего нет никаких цензурных правил, а, напротив, цензурный устав требует, чтобы цензора не вмешивались в дела личного вкуса“.

Поверит ли потомство такой ребяческой тяжбе со здравым смыслом слепой прихоти, требующей, чтобы в угоду ей черное называлось белым?.. Цензоры „Северной пчелы“ Очкин и Корсаков, приготовляются уже к гауптвахте. Посмотрим, что из этого выйдет».

В 1842 году Никитенко был подвергнут аресту на одну ночь при гауптвахте за пропуск в «Сыне отечества» повести П. В. Ефебовского «Гувернантка», насмешливо отозвавшейся о фельдъегерях.

И всё же в отставку ушел академиком и тайным советником.

Это я к тому, что обычно инквизиторами становились образованные люди. И порой они защищали обвиняемых от произвола толпы или власти.

И «николаевская эпоха» в этом эпизоде, конечно, во всей красе… И опять же видно, что Николай умел злиться, но умел и прощать (и декабристов, и Пушкина, и цензоров).

А так, в наш любимый гуманный XIX век православная цензура лаялась во все стороны.

Политика? Ну, само собой. Как в 1939 после пакта Молотова — Риббентропа советская цензура стала вычеркивать любую критику фашизма и Рейха, так и после Тильзитского мира царская цензура запретила любую критику в адрес Наполеона (который ранее, во дни Аустерлица именовался антихристом).

В 1823 году цензору А. В. Красовскому (он был сыном протоиерея Петропавловского собора) была представлена рукопись С. Калядина «О военной науке».

Мы можем сравнить авторский вариант и мутированный цензором:

Исходник: «Россияне имеют ту выгоду, что их религия идет всегда в одну сторону с правлением; священники, употребляемые ими в армиях, подчинены, как и другие офицеры, воинской дисциплине; они воодушевляют солдат, смотря по духу, внушенному в них генералами. Чернь, всегда легковерная по своему невежеству, слепо верит сим толкователям воли Неба и, без ропота покорившись под иго религии, равнодушно идет почти на видимую смерть, или по привычке к безответной покорности, или для получения награды, обещанной им в другом мире».

На выходе: «Россияне имеют ту выгоду, что их религия идет всегда в одну сторону с правлением; священники воодушевляют солдат, смотря по духу, внушенному в них генералами. А сей дух согласен с верою и любовью к порядку. Народ, не обольщаясь ложными умствованиями новейшей философии, к счастию и не зная их, верит толкователям воли Неба и без ропота покорившись под иго религии…»

Цензура ликвидировала газеты не только за то, что в них было, но и за то, чего в них не было: «Прекращаю ничтожную по достоинству газету „Народную летопись“ по случаю ее молчания о смерти цесаревича и появления 13 числа без черной каймы». Это про кончину наследника престола Николая Александровича в Ницце.

А музыка? Цензура запретила исполнять духовную музыку на светских концертах. Н. Римский — Корсаков рассказывал: «Все эти хоры Турчанинова, Бортнянского и Бахметева были не что иное, как православные песнопения этих авторов, исполненные на латинском языке ввиду того, что цензура не разрешала исполнения православных духовных песнопений в концертах совместно со светской музыкой. В число таких quasi католических молитв попал и хор восточных отшельников Даргомыжского на текст Пушкина с подставленными словами Ne perdas, чтобы не ввести в искушение духовную цензуру. Симфоническое же произведение с народным гимном Рубинштейна было не что иное, как его Festouvetüre, переименованная так с тою же целью. Итак, с помощью некоего музыкального маскарада духовную цензуру с ее дурацкими правилами надули». («Летопись моей музыкальной жизни». 5 мая 1868 года).

Кулинария? — Под запрет попала статья «О вредности грибов». На том основании, что «грибы — постная пища православных и писать о вредности их — значит подрывать веру и распространять неверие».

Живопись? — «Как могло случиться, что правительство позволило выставить публично картину кощунственную, глубоко оскорбляющую религиозные чувства, и при этом несомненно тенденциозную», — писал обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев Александру III. Это о картине Ге «Что есть истина?».

Кино? — 23 февраля 1917, в день начала уличных беспорядков в Петрограде, высший орган церковной власти рассмотрел множество дел (в первую очередь, бракоразводных) и вступил в конфликт с Министерством внутренних дел, которое санкционировало показ фильмов патриотического содержания на первой и четвертой седмице Великого поста. Синод решил, что, даже «и не будучи сопровождаемы музыкой и другими какими-либо развлечениями», демонстрация фильмов все-таки будет иметь «характер общественных забав», поэтому решение МВД не только не согласуется с законом, «но и противоречит общему желанию… верующих русских людей».

Это было последнее при-царское заседание Святейшего Синода. Духа прозорливости и реализма там явно не было.

А еще ранее, в 1858 году в Петербург приехал иностранец Роде. Он показывал «туманные картины» (проекционный «волшебный фонарь»), изображавшие постепенное образование земного шара. Эти картинки он показывал сначала в некоторых высших учебных заведениях, а потом и публике в здании цирка (теперешний Мариинский театр). Петербургский митрополит Григорий обратился к обер-прокурору Синода с отношением за № 641:

«Неоднократно доходили до меня слухи, что некто иностранец Роде здесь, в Петербурге, разными картинками, не упоминая ни слова о Боге создателе, показывает, что образование нашей земли, со всеми ея растениями и животными, не исключая и людей, произошло только от действия естественных сил какой-то первобытной материи, в продолжении не простых шести дней, а шести более или менее длинных периодов. В настоящее время, как сказывают, этот Роде уже делает свои представления публично, близ Большого театра, в цирке и для большего привлечения народа с торжественною музыкою. Такое представление, явно колеблющее основание христианства и истребляющее в народе всеми христианскими народами благоговейно признаваемую и чтимую истину в создании нашей земли от Всемогущего, Премудраго и Всеблагаго Творца Бога, весьма вредно для народной веры и нравственности. Посему покорнейше прошу ваше сиятельство, чтобы означенное даваемое в цирке представление было прекращено».

Одежда? — В 1858 году высшего церковного иерарха оскорбил журнал мод:

«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь,

При последнем (19) номере издаваемого здесь журнала под названием „Сын отечества“ разослана к подписчикам картинка парижских мод, на которой одна женская фигура представлена в платье, украшенном вместо обыкновенных женских уборов — крестами, подобно тому, как изображаются они на церковных священных облачениях. Находя таковое злоупотребление священного знамени креста крайне неприличным, оттого долгом считаю препроводить доставленную мне картинку к вашему высокопревосходительству с тем, не признаете ли нужным воспретить в здешних мастерских устройство означенных платьев и принять другие, по усмотрению вашему, меры, чтобы платья эти не были в употреблении. С совершенным почтением и преданностию имею честь быть вашего высокопревосходительства покорнейший слуга. Григорий, митрополит новгородский и с. — петербургский. № 110715 майя 1858».

Ответ:

«Конфиденциально. Ваше Высокопреосвященство, милостивый архипастырь.

При почтеннейшем отношении Вашего Высокопреосвященства от 15 числа сего месяца за № 1107, получив возвращаемую при сем картинку, принадлежащую к 19 № периодического издания „Сын отечества“, долгом поставляю доложить вам, высокоуважаемый мною архипастырь, что воспрещение изготовления в здешних мастерских подобных женских убранств оказывается неудобным, ибо многие таковые бывают привозимы из-за границы или по иностранным рисункам изготовляются в домашнем быту. Притом воспрещение сие дало бы повод к неуместной отговорке, что изображение уподобляется не церковному облачению, а математическому знаку умножения. Тем не менее сообщил я министру просвещения, что замечание ваше надлежало бы предписать к руководству цензуре при пропуске рисунков всякого рода. Примите уверение в душевном уважении и пр. Павел Игнатьев. С.-Петербургский генерал-губернатор».

Университеты? — В 1838 году св. Иннокентий (Борисов), будущий архиепископ Херсонский, а тогда ректор киевской академии и киевский викарий, подал записку о необходимости закрытия киевского университета как про-польского (университет был открыт за 4 года до этого).

Медицина? — В 1867 году петербургский митрополит Исидор, первенствующий член Святейшего Синода, направил в Правительствующий Сенат «обращение» с требованием отстранить академика Ивана Сеченова от работы в Медико-хирургической академии и сослать его в Соловецкий монастырь «для смирения и исправления» за его «предерзостное душепагубное и вредоносное учение». Имелись в виду не только личные беседы двух академиков Военно-медицинской академии — Сеченова и Исидора, но и работы Сеченова по психофизиологии, в первую очередь, классическая книга «Рефлексы головного мозга», обнародованная после выигранного Сеченовым судебного спора в августе 1867 года. Книга была запрещена к продаже, и то название, под которым мы ее знаем — «Рефлексы головного мозга» — это название позднее, цензурное. Потому что подлинное название Сеченова — «О влиянии физиологии на психическую деятельность» — было запрещено как безбожие. Требованию не был дан ход, Сеченов не был сослан на поселение в Соловки, но после получения Сенатом требования Исидора на всякий случай выехал за границу под благовидным предлогом «академического отпуска на двенадцать месяцев для лечения кожной аллергии».

Совет министра внутренних дел по делам книгопечатания в своем решении от 3 октября 1863 года записал:

«1) …рассуждение „Попытка ввести физиологические основы в психические процессы“ направлено к отрицанию нравственных основ общества, к потрясению догмата о бессмертии души и вообще религиозных начал;

2) хотя эти конечные выводы не выражены буквально в помянутой статье, но что они представляются неизбежным результатом того впечатления, которое должен испытать читатель по прочтении оной;

3) что помещение подобной статьи, противной § 1 высочайше утвержденных 12 мая 1862 г. временных цензурных правил, в журнале литературном, значительно распространенном в публике, послужило бы средством к пропаганде этих взглядов.

Посему Совет п о л а г а л: воспретить помещение этой статьи в «Современнике» и дозволить напечатание оной в медицинском или другом специальном периодическом издании с соблюдением следующих условий: во-первых, чтобы изменено было заглавие статьи, слишком ясно указывающее на конечные, вытекающие из нее выводы; во-вторых, чтобы в заключительном пункте статьи (последние 11 строк) исключено было или переделано место „как человек вечно будет ценить и предпочитать хорошую машину дурной из множества однородных“ и соответственно с сим изменены последующие строки».

Цензура выбросила следующие строки: «В заключение считаю долгом успокоить нравственное чувство моего читателя. Развитым перед этим учением нисколько не уничтожается значение доброго и прекрасного в человеке: основания для нашей любви друг к другу вечны, подобно тому, как человек вечно будет ценить хорошую машину и предпочитать ее дурной из ряда однородных. Но эта заслуга развитого мною учения еще отрицательная, а вот и положительная: только при развитом мной воззрении на действия человека в последнем возможна высочайшая из добродетелей человеческих всепрощающая любовь, т. е. полное снисхождение к своему ближнему».

Цензура верно поняла, что теория машино-человека отрицает постулат о свободе совести и выбора человека. Но от этого не перестала быть полицией мысли и слова.

Астрономия? — В 1758 году студент Академии наук Николай Поповский перевел сочинение Поупа «Опыт о человеке». Ломоносов предложил Николаю дополнить эту книжку стихами Сплуэтта. Но духовная цензура остановила печатание этого издания, найдя что «издатель оныя книги ни из св. Писания, ни из содержимых в православной нашей церкви узаконений ничего не заимствуя, единственно все свои мнения на естественных и натуральных понятиях полагает, присовокупляя к тому и Коперникову систему, також и мнения о множестве миров, с св. Писанием совсем несогласныя».

Архиепископ Амвросий озаботился, чтобы в переводе Поповского не осталось ничего о «множестве миров, Коперниковой системы и натурализму склоннаго».

Вырезаны были строки:

Хотя тем мирам нет пределов, ни числа,
В которых Бог свои являет нам дела.
Как многия живут и разны существа
На каждой из планет для славы божества.

В декабре 1756 года Синод послал императору донос: «Понеже усматриваем, что в ежемесячных, из санкт-петербургской Академии выходящих примечаниях не токмо много честным нравам и житию христианскому, но и вере святой противного пишется, особенно некоторыя и переводы и сочинения находятся, многия, а инде и безчисленные миры быти утверждающие, что и св. писанию, и вере христианской крайне противно есть, и многим неутвержденным душам причину к натуралезму и безбожию подает, того ради всенодданнейше о сем донося, падши к стопам вашего императорскаго величества»…

Далее следует прошение: во-первых — о запрещении во всей России писать и печатать о множестве миров, а во-вторых — конфисковать как «Ежемесячныя сочинения», так и перевод сочинения Фонтенелля о множестве миров. Впрочем, доклад этот остался без последствий.

Митрополит Макарий (Невский) даже спустя два столетия после Кеплера говорит о «попятных» движениях планет: «В мире христианства совершилось нечто подобное тому, что бывает в сферах небесных светил: некоторые планеты, как говорит астрономия, в периодическом движении своем около солнца, по временам начинают обратное течение, а потом с большею скоростью опять продолжают свое течение вперед».

А вообще труд цензора и стукача зело не благодарен. Ведь так часто то, что он вычеркивает и замарывает, или, напротив, «обращает внимание», потом признается великим, а имя цензора вспоминается лишь в связи с тем, что он мешал работать более талантливым людям.

Художник 16 века Даниеле Риччарелли (Даниеле да Вольтерра) сам по себе был хорошим мастером. Но в историю он вошел под позорной кличкой «штанописец» (Il Braghettone). В 1563 году Тридентский собор осудил наготу в церковном искусстве. Папа Пий IV повелел «прикрыть неприглядную наготу» на фреске Микеланджело «Страшный Суд». Даниеле да Вольтерра не просто прибавил одежд. Он даже вырезал кусок штукатурки с авторской живописью Микеланджело, чтобы повернуть главу св. Власия на 180 градусов. Во время последней реставрации, законченной в 1994 году, все поздние правки фрески были удалены; но оставлены многие цензурные записи, относящиеся к XVI веку, — «чтобы помнили».

* * *

Отправить