Глава 48
АВГУСТИН: АПОЛОГИЯ НАСИЛИЯ

Одна их самый прекрасных фраз, сказанных христианами, звучит так: «Люби Бога, и делай что хочешь».

Вариант: «Возлюби Господа, и делай, что хочешь». Еще вариант: «Стань святым, и делай что хочешь».

В латинском оригинале — Dilige, et quod vis fac. Люби — и делай что хочешь. В переводе С. Неретиной ключевой тезис звучит так: «Будь милостив, и делай что хочешь».

Это блаженный Августин: «Эта краткая заповедь дается тебе раз и навсегда: люби и делай, что хочешь. Если ты молчишь, молчи из любви, если ты говоришь, говори из любви, если ты порицаешь, порицай из любви, если ты прощаешь, прощай из любви. Имей в глубине сердца корень любви: из этого корня не может выйти ничего плохого. Вот что такое Любовь! „Вот как проявилась Любовь Божья к нам: Он послал Своего единственного Сына в мир, чтобы мы жили через Него. Вот что такое Любовь: не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас первым“ (1 Ин. 4:9–10). Не мы первыми возлюбили Его, но Он возлюбил нас, чтобы мы любили Его. Да будет так!» (Рассуждения на Послание Иоанна к Парфянам, Iohannis Epistulam ad Parthos tractatus decem. VII, 8).

 

Простые ясные и красивые слова. Но сам Августин был сложнее этих слов. И буквально перед этим пассажем он говорит:

«Одного человека любовь заставляет быть жестоким, а другого беззаконие — ласковым. Отец бьет дитя, а вербовщик рабов ласков с ним. Если предложить две вещи: побои и ласку, кто не выберет ласку и не станет избегать побоев? Если посмотришь на личность действующего, то любовь бьет, беззаконие ласкает. Смотрите, к чему мы вас призываем: людские дела можно судить только по тому, происходят ли они из корня любви. Много можно увидеть такого, что на вид хорошо, но не происходит от корня любви. Ведь и у терниев [aspera] есть цветы, а что-то, наоборот, может показаться колючим [aspera], может показаться суровым, но совершается для научения по велению любви».

И вот эти слова про бьющую наотмашь колючую любовь оказались слышнее и востребованнее всего остального.

Именно взгляды гениального Августина и их эволюция сыграли огромную роль в истории становления инквизиции.

(В предыдущей книге я разбирал другой блестящий афоризм Августина: «Больше доблести в том, чтобы словами убивать войны, чем железом — людей» Но именно Августин заложил фундамент христианской теории «справедливой войны»).

На родине Августина, в христианской Африке, еще до его рождения начался раскол (донатизм):

В 303 году вышел антихристианский эдикт имп. Диоклетиана. К этому времени языческая власть уже довольно много знала о христианстве, и потому удар был нанесен точечно. Раз христианство это религия книги, то именно книги и надлежало у них отобрать. И раз христианские общины уже епископоцентричны, то отвечать за выдачу священных книг должны были лично епископы.

Умные епископы исполнили этот указ. Но они воспользовались тем, что языческие чиновники были не в состоянии отличить настоящее Евангелие от апокрифического (и сами христиане далеко не всегда были к этому способны). Поэтому епископы принесли судьям книги, одинаково вредные с точки зрения обеих сторон. А иногда римские дознаватели и сами предлагали епископу выдать именно ложные книги (см. письмо еп. Менсория Карфагенского (Mensurius of Carthage) еп. Секунду Нумидийскому (Secundus of Tigisis), еп.). Епископ Марин из Тибиллы вообще говорил: «я дал сыщикам вместо библейских книг медицинские, а священные книги мои целы».

Собственно, именно тогда и так и определился новозаветный библейский канон. Апокрифические книги сожгла не церковная инквизиция, а языческие судьи.

В Карфагене проконсул Анулин, императорский комиссар северной Африки, обратился к местному епископу Менсорий с требованием выдать ему священные книги. Менсорий отдал ему книги еретические. Прихожане, сами не различавшие книги со священными для них заглавиями, были возмущены.

Кроме того, Менсорий не одобрял энтузиазм добровольных мучеников, которых особенно много было именно в Африке. Он объявил, что лица, которые сами себя предадут языческой власти и будут казнены не за имя Христово, а потому, что навлекли на себя подобную казнь какими-нибудь другими обстоятельствами, не будут считаться Карфагенскою церковью за мучеников.

Менсорий не ограничился этим, а послал своего помощника архидиакона Цецилиана, который отгонял людей, собиравшихся около тюрьмы, в которой содержались мученики. И это опять настраивает часть прихожан против епископа.

В 311 году еп. Менсорий умер. Собор выбирает на его место Цецилиана, усердствовавшего в охлаждении мученического азарта. Противная сторона при активной поддержке нумидийских епископов избирает Майорина.

К этому времени во главе империи стал Константин и пришло время веротерпимости.

Сторонники Майорина обратились к нему за разрешением спорного вопроса, кого считать настоящим епископом. Константин предоставил этот спор на рассмотрение папы Мильтиада. Папа созвал собор в Риме, а следующий папа Сильвестр — в Арле. Решение было неблагоприятным для сторонников Доната. Оба собора утвердили епископом Цецилиана, а попутно осудили обычай в Африке перекрещивать еретиков (римская церковь признавала «единое крещение» независимо от того, кто его совершал).

В октябре 313 года альтернативным епископом Карфагена вместо Майорина становится Донат, от имени Доната всё движение получило наименование донатистов.

Лозунг донатистов был Deo laudes (хвала Богу); лозунг кафоликов — Deo gratias (благодарение Богу). Но обе стороны противостояли как враждебные религии.

Помимо полемики по уже потерявшему актуальность вопросу церковной этики (о пределах компромисса с языческими властями) линия фронта пролегла по вопросу о том, есть ли благодать Божия у тех священников, что согрешили (с точки зрения донатистов). Этот спор ведется среди христиан до сих пор.

(Для примера: был такой Василий Ратмиров. При белых служил священником в Ейске в 1918–1920 годах. После прихода большевиков стал тесно сотрудничать с органами ГПУ. 27 августа 1941 году назначен епископом в Калинин для работы в условиях возможной германской оккупации. С 14 октября до 16 декабря он выполнял функции прикрытия для советской разведывательно-диверсионной резидентуры… Человек был до того нравственно опустившийся, что спасенный им из тюрьмы Виталий Боровой, впоследствии профессор-протопресвитер, долго сомневался в благодатности своего священства, полученного из рук этого иерарха…)

Донатисты не признавали не только крещение, полученное у еретиков, но и крестин, совершенных в имперской церкви, и перекрещивали тех, кто оттуда переходил к ним. Римская церковь, как позднее и Августин, признавала «единое крещение», упомянутое в Символе веры, независимо от того, кто его совершил.

Богословская полемика очень скоро переходит к боевым столкновениям.

Сын Константина Констанций для переговоров о примирении между римлянами и донатистами посылает в Африку двух нотариев — Павла и Макария. Донатисты иронически называют их operarii unitatis, «деятелями единства» (Optatus. De schismata donatistarum. 1, 6. Один из донатистских памятников называет их зверьми, посланными в Африку (duabus bestiis ad Africam missis).

Официальной миссией Павла и Макария было распределение по церквам милостыни императора. Когда присланные обратились к Донату Карфагенскому, они получили от него ответ: Quid imperatoricum ecclesia (Что императору до церкви; Optatus. De schismata donatistarum. III, 3). Надо сказать, что эта прекрасная формула всё же была лукава в устах донатистов: именно они первыми обратились к императору. Константину была неприятна эта просьба. «Чего они просят от меня, светского человека, — сказал он. — Они просят меня быть судьей, тогда как я сам ожидаю себе суда от Христа» (там же. 1, 23).

И позже (в 411 году) донатистские риторы говорили хорошие слова: «По нашему мнению, истинная церковь та, которая терпит гонения, а не та, которая гонит». Но если какой регион оказывался в их власти, там их оппонентов ждали погромы.

Их православные оппоненты были в этом отношении честнее: «Не государство в церкви, а церковь в государстве. Ливан в Песни Песней есть римское государство, из которого выходит невеста Христа. Государство, следовательно, имеет право управлять церковью» (Optatus. De schismata donatistarum. III,3).

Около 340 г. близ городка Октавы произошло сражение донатистов с римскими войсками. В 347 г. при Багаи происходит новое, самое кровопролитное в истории всего движения сражение с римской конницей.

У Оптата Милевитанского дело представлено так: когда Павел и Макарий приближались к Багаи, епископ этого города Донат (тезка основателя раскола) послал гонцов по соседним селам и по всем рынкам (per nundinas), чтобы оповестить о том своих сторонников. Так как Макарий и Павел везли с собой сокровища, предназначенные для бедных, то они решили потребовать у комита Африки Сильвестра отряд для защиты. Сильвестр посылает отряд конницы. В это время большое количество донатистов собирается в Багаи, готовясь с оружием в руках встретить римское войско. Они укрепляют город, одну из церквей превращают в склад для провианта. Когда появляется отряд, который должен был обеспечить квартиры для римского войска, агонистики нападают на него, и отряд отступает. Вид раненых вызывает такое возмущение остальных солдат, что они сами бросаются на город, и офицеры не в состоянии их сдержать. Описание расправы с донатистами православный писатель Оптат заменяет примерами из ветхого завета, оправдывающими наказание нечестивых, а также назиданиями донатистам и рассуждениями о ложном мученичестве (Optatus. De schismata donatistarum. III, 4, 5, 6; написано в 370-е годы).

Однако сохранился и донатистский источник, который касается событий, предшествующих разгрому при Багаи — Passio Marculi.

Маркул — бывший адвокат, получивший риторическое образование и сделавшийся епископом одного из городов Нумидии. Собор донатистских епископов посылает его с девятью другими епископами к Макарию, чтобы предотвратить расправу. Миссия оказалась неудачной: делегацию арестовали, Маркул был подвергнут избиению, посажен в тюрьму и казнен. Донатиста Максимиана били ремнями и кнутами со свинцом. Некто Исаак, видя радость Максимиана в мучениях, сказал: «предатели судьи, приходите и рассказывайте нам о безумии вашего единства», за что был заключен в темницу, где и умер.

Так что военный разгром донатистов был предрешен заранее.

При Юлиане Отступнике донатисты воспользовались вновь дарованной свободой веры и с энтузиазмом разрушали православные храмы.

Далее при имп. Валентиниане врагом донатизма был комит Африки Роман. Аммиан Марцеллин отмечает его особое искусство опустошать провинции. После нападения одного из свободных берберийских племен на Лептис жители этого города просили у Романа помощи. Тот подошел с войском к Лептису, но заявил, что помощь будет оказана лишь в том случае, если будет доставлен провиант для солдат и заготовлен фураж на 4 тыс. верблюдов. Так как население Лептиса не могло выполнить этих требований, Роман вернулся с войском обратно, а город подвергся разрушению (Аммиан Марцеллин. Римская история. 28,6).

Рассказ Аммиана Марцеллина (27, 9) о безуспешных попытках жаловаться Валентиниану I и о злоупотреблениях чиновников при разборе дела Романа показывает, что комит был неограниченным властителем в провинции. То, что человек столь несимпатичный был гонителем донатистов, лишь способствовало умножению их популярности как оппозиционной церкви.

В 340 году на арену выходят донатистские боевики — циркумцеллионы (сами себя они называли «борцы» — аgonistici). Кровь проливали обе стороны.

Император Гонорий в 398 году издает закон: «Кто принадлежит к богохульникам, которые врываются в православные церкви и не щадят священников, клириков, даже самого богослужения и церковного здания, о том доводить до нашего сведения и указывать имена достоверно известных виновников этих оскорблений. Если преступление произведено целой толпой, то можно узнать имена не всех, а только некоторых, а через этих известных имена и других. Наместник провинции пусть знает, что изобличенных или признавшихся в преступлении против священников, против святых мест и богослужения, должно наказывать смертью. Наместник не должен ждать, пока епископ потребует от него удовлетворения за причиненную ему обиду, так как святости епископа приличествует только слава прощения. Но всем не только дозволено, но и похвально наказывать за оскорбления, причиненные священникам, как за государственные преступления; это составляет заслугу. Но если нечестивая толпа не может быть арестована ни высшей гражданской властью, ни земскими чинами и владетелями места, в случае если она будет защищаться оружием или своим притоном (то есть неприступностью места), то африканские судьи на основании законов могут требовать от комита Африки защиты вооруженной силой, чтобы виновные не оставались без наказаний за такое преступление» (Cod. Theod. XVI 5.52.5).

В 410 году Гонорий попробовал отменить этот свой закон и издал другой, снимающий запрещение со всех христианских сект. Этот эдикт, изданный, по всей вероятности, из опасения, как бы противники официальной церкви не соединились с Аларихом, вызвал переполох среди африканских католиков. Карфагенский собор направил к императору делегатов с просьбой отменить закон, и уже 25 августа закон этот отменяется, и восстанавливаются прежние распоряжения: «Ираклу, комиту Африки. Пусть все враги святого закона знают, что они будут наказаны изгнанием (проскрипцией) и кровью, если когда-либо попытаются снова встретиться публично, омерзенные безрассудством своего преступления» (Cod. Theod. XVI 5.51).

Январские 412 года законы Гонория определяли: «Тем, кого не исправили никакими средствами, последует конфискация всего их имущества». (Cod. Theod. XVI 5.52.3)

«Их клирики, служители церкви и наиболее пагубные священники, взятые с африканской земли, которую они осквернили святотатственными обрядами, должны быть отправлены в изгнание по одному в каждый регион под соответствующим преследованием; их церкви, монастыри и поместья, если какие-либо из их церквей были приобретены благодаря злонамеренной щедрости еретиков, должны быть объявлены собственностью католической власти, как мы уже постановили» (Cod. Theod. XVI 5.52.5)

Через месяц было подтверждение (405 febr. 12): «мы не терпим ошибок перекрещивающих» (Cod. Theod. XVI 6. 3–5: rebaptizantium non patimur devios errores).

«Чтобы секта донатистов или монтанистов, оскверненная повторным крещением, не осквернила божественную благодать, мы постановляем, что такие люди должны испытать наказующее порицание закона. Поэтому мы повелеваем, чтобы, если кто-либо будет обнаружен в последующем повторном крещении, он был доставлен к судье, председательствующему в провинции, чтобы он мог быть оштрафован (Cod. Theod. XVI 6.6).

«Всякий, кто будет обнаружен в повторном крещении, должен быть представлен судье, председательствующему в провинции, и, будучи оштрафован, он должен уплатить штраф» (Cod. Theod. XVI 6.4). Закон Cod. Theod. XVI.6.4.1 приговаривает к вечной ссылке хозяев, предоставивших свои дома для церковных собраний перекрестителей.

И вот посреди этой религиозно-гражданской войны и партизанщины вырастает св. Августин.

Сначала Августин — вполне гуманист: «Человек представляет собою большее чудо, чем всякое чудо, совершаемое человеком». «От нас уйдет ужас преходящей власти, а от вас пусть уйдет ужас бродящих вместе циркумцеллионов. Будем же рассуждать на основании дела, разума, примеров Священного Писания; мирные и спокойные, будем же мы насколько можно просить, искать, стучать, чтобы получить и найти, и чтобы открыли нам <…>», — так еще не-епископ священник Августин обратился к донатистскому епископу Максимину, приглашая его к беседе (Письмо 23, 7; время — 391–395 годы).

К донатистскому епископу Криспину он пишет: «Мы могли бы так устроить дело, что ты бы выплатил десять фунтов золота по императорским законам». При этом Августин даже не стал обращаться в суд, а предложил публичный диспут (Письмо 62).

Поначалу Августин был сторонником чисто словесной полемики. «Кто по истине любит мир, тот любит и врагов мира. Если ты любишь свет, то не гневается на слепого, а искренно сожалеешь о нем я увещеваю вашу любовь, дражайшие мои, оказывать в отношении к ним христианскую и православную кротость. Теперь предстоит их спасение. Глаза спасенных горят любовью, но спасение их требует очень большей осторожности и кротости. Никто пусть не начинает спора с другими, никто пусть не желает перед другими защищать свою веру, чтобы при этом не упала искра и ищущим повода не представилось случая [к спору]. Слушай, переноси, скрывай, проходи мимо оскорбления. Размышляй о спасении! Вспомни, как неприятны лекарства, которые, вместо исцеления, причиняют обжогу. Церковь просит тебя: переноси, если церковь порицают. Молчи тогда, когда будут поносить епископа. Как они могут опозорить твоего Бога? Если ты слышишь это, то не должен ли слышать Он! Если ты знаешь это, то не должен ли знать Он! И однако солнце его сияет на злые и благия, и дождит на праведные и неправедные (Матф. 5:45). Он показывает терпение и до другого времени отлагает свою власть. Поэтому не воздавай дурным словом за дурное, но молись за них! Отвечай твоему противнику, хотя он ненавидит тебя и выражает к тебе свое презрение, отвечай ему: ты мой брат! Скажи ему: ты очень злой и сварливый брат, однако ты мой брат; потому что ты молишься также, как и я: Отче наш, иже ecи на небесех. Мы называем одного, почему же мы не в одном? К Отцу мы имеем одну речь, почему же мы не имеем и одного мира?» Речь свою Августин заключает воззванием по поводу поста. «Если мы хвалили Бога, то хвалили Его и ради этого дела. Теперь мы торжественно постимся после Пятидесятницы, хотя мы и без этого повода постились бы. Когда постимся, мы с смиренным сердцем, благочестивым исповеданием и братскою любовью просим самого Врача. Предложим же мы Господу наше благочестие, братьям нашу любовь. Будем преуспевать в вашей милостыне, чтобы молитвы наши тем скорее были услышаны. Теперь время оказать гостеприимство, так как теперь идут к нам рабы Божии!» (Serm. 357; 411 год).

Но собор, к которому обращался Августин, вынес иной приговор устами госчиновника, префекта Марцеллина:

«Те, которые не исцеляются мягкими средствами, врачуются средствами острыми. Я увещеваю мужей всякого звания всеми силами и везде препятствовать собраниям донатистов и церкви, указанные мною, возвратить православным. Если донатисты будут сопротивляться, они будут наказаны. Пусть каждый донатистский епископ беспрепятственно возвратится в свою епархию и там или присоединится к единой истинной церкви, или понесет законное наказание. Диоцезы тех епископов, которые не обуздают циркумцеллионов, подвергнутся государственной опале».

 

Вообще стоит отметить, что римские власти не пробовали отделить просто инаковерующих от фанатиков-разбойников (по-современному: мусульман от исламистов-экстремистов). «Каких-либо особых распоряжений, направленных только против циркумцеллионов, издано не было. Однако наши источники нигде не говорят о том, что были изданы какие-либо распоряжения, определяющие наказания только за принадлежность к агонистикам. Объясняется это тем, что представители официальной церкви всячески стремились доказать общность их с донатистами для того, чтобы скомпрометировать последних перед правительством».

Донатисты были разозлены. В Иппоне священнику Иннокентию выкололи глаз и раздробили палец руки, а священника Реститута в той же церкви убили.

Иппон — это город св. Августина Иппонского. И он написал Марцеллину письмо с просьбой о пощаде преступникам: «Хотя злодеи обвинены не епископами, а гражданской властью, тем не менее я считаю себя обязанным объяснить тебе, что церковь не желает воздавать злом за зло. Церковь была бы довольна тем, если бы у злодеев была отнята только свобода производить насилия, и они сами обратились бы к истине. Поэтому исполни, христианский судья, долг благочестивого отца: негодуй на несправедливость, но вместе помни человечность, умеряй мстительность к злодеям, старайся исцелять раны грешников. Молю тебя: не оставь без внимания этой просьбы. Если ты не желаешь слушать меня, как друга, то я, как епископ, приказываю тебе» (Epist. 133).

Проконсулу Африки Апрингию, брата Марцеллина, Августин писал: «Я увещеваю тебя подражать милосердию своей матери — церкви. Правда, вы не без ума носите меч, вы слуги Божии, но положение церкви и государства различны. Государство в управлении должно руководиться строгостью, а церковь кротостью и снисходительностью. Ты, как верующий христианин, необходимо должен знать это. Если ты пощадишь злодеев, то ты сделаешь это ради церкви, которой ты сын. Воздай им добром за зло! Злодеи не щадили слуг Бога, возвещавших им спасение, а ты пощади арестованных и изобличенных. Если они преступным мечом пролили христианскую кровь, то ты, ради Христа, не пятнай своего судейского меча их кровью» оставь им жизнь для покаяния. Ты, как христианский судья, должен заботиться о пользе церкви. Об этом мы просим тебя, к этому увещеваем, об этом заклинаем тебя!» (Epist. 134)

Смертный приговор всё же не был отменен.

Марцеллин спрашивал Августина, как поступить с судебными актами о казни: прибить ли их к стенам донатистской церкви для обнародования, или нет.

Августин отвечал (Epist. 139), что он желает опубликования актов во всех церквах иппонского диоцеза. Также он предложил, чтобы к актам были присоединены два его защитительных письма. Пусть общество знает, что не церковь побудила судью к строгому приговору.

И в этом же письме Августин жаловался на новые насилия донатистов, особенно на епископа Макробия, который с толпой старался отворить двери одной православной церкви.

В 402 году Августин стал оправдывать старые насильственные действия императорских генералов: «Макарий, Таврин и Роман, что бы они ни делали судебной или исполнительной властью против твоей упрямой ярости, ясно, что они действовали по законам» (Contra Epistolam Petiliani, Donatistae Cirtensis episcopi III, 25, 29). Но это еще оправдание с точки зрения светского права, а не христианского богословия.

Независимо от пока еще либерального мнения Августина в 404 году Карфагенский собор обратился к императору Гонорию и пояснил ему, что тот должен не держать меч в ножнах, но карать религиозных диссидентов: «Царскому человеколюбию предлежит позаботиться, чтобы Церковь была ограждена их промышлением. Посему против неистовства оных отщепенцев просим дать нам Божественную помощь. Итак, мы просим о том, да неукоснительно подастся охранение чинам церквей в каждом граде. Сверх же всего сего потребна помощь от властей каждой области» (Карфагенского собора правило 104).

Циркумциллионы партизанили: «Они не только бьют нас палками и мечами, но и с невероятной жестокостью ослепляют глаза известью, смешанной с уксусом, грабят наши дома, изготовляют страшное оружие, вооружившись которым, разбегаются по сторонам, угрожая убийствами, грабежами, пожарами, ослеплениями» (Ep. 98, 8).

В конце концов при виде окровавленных дубинок даже Августин поддался уговорам коллег и пришел к выводу, что надо не просто защищаться, но выжигать гнезда раскольников огнем и мечом.

В 408 году Августин счел репрессивную практику критерием истины. И эта дата стала, быть может, одной из самых значительных в истории христианской церкви: богословие карательного меча обрело своего великого апологета. Августин присоединяется к большинству.

И не только как богослов-теоретик. Августин приказал арестовать и представить в Иппон двух донатистских пресвитеров, которые, вероятно, сильно досаждали ему. Один из этих пресвитеров, Донат из Мутуги, всячески сопротивлялся этому насилию; он падал на землю, когда хотели схватить его, а когда был привезен в Иппон, то, желая лишить себя жизни, бросился в колодезь. Когда вынули Доната из колодца, он заявил: Бог дал человеку свободу, и я желаю умереть донатистским мучеником.

Августин после этого пишет Донату: «Я приказал арестовать тебя, желая спасти тебя. Я считал своим святым долгом принудить тебя к признанию истины, чтобы не погибла твоя душа. Злой воле нельзя предоставить свободы. В Писании повелевается наказывать непослушного сына. Если употребили насилие над тобой, чтобы спасти твою земную жизнь, когда взяли тебя из колодца, то тем более нужно было употребить насилие для того, чтобы спасти тебя для вечной жизни» (Epist. 173).

И вот именно в этом письме Августин и дает полицейско-миссионерское звучание словам Евангелия: «Мы нашли вас у ограды и принуждаем вас войти. Теперь принуждают вас, а когда, войдете, то будете наслаждаться радостью. Укроти свой неправедный и строптивый дух, и ты найдешь спасение в истинной церкви Христа».

Он несколько раз обращался к чиновникам с просьбой принять меры против беспорядков, учиненных донатистами (Письма 86, 89, 97, 100).

Августин стал апологетом антидонатистских законов (Письма 185, 12–14), выступая лишь против смертной казни (Письма 100, 133, 134).

И именно в эти годы, в 407–415 гг., Августин и произносит свой великий афоризм «Люби — и делай что хочешь».

А если хочется убивать? И мотивом этого желания кажется любовь к ближним, что взывают к твоей защите?..

В той же проповеди о любви Августин говорит нечто двусмысленное: «Церковь началась от Иерусалима и наполнила все народы. Между тем, пока она занимает все народы, появились кое-какие сорняки, которые земледельцу надо выполоть, и они составили ереси и расколы» (Рассуждения на Послание Иоанна к Парфянам. 2, 2). А кто тут «земледелец»? Бог или те, кто живет на земле и реально ее обрабатывает — крестьяне-христиане? В русском переводе стоит маленькая буква, в латинском издании тоже (agricolae). Признаться, я вообще не могу сказать, когда в латыни слово Бог стали писать с заглавной буквы, а тем более — его ситуативные синонимы (Он, Судия, Владыка…). Но полагаю, что во времена Августина орфография еще не была столь благочестива. В устной же речи различное начертания прописной и заглавной буквы исчезает. И если проповедник не сказал специально, что он говорит не о крестьянах, а о Боге, то слушающие его земледельцы имели полное право понять так, что именно им поручено «выполоть ереси и расколы».

Да, практика — критерий истины. Даже если это практика репрессий… И эта практика показывала Августину: «Когда же присоединяется спасительное поучение к полезному страху, чтобы не только свет истины рассеял сумерки заблуждения, но и сила страха. Бог, исполнив свое обещание, что цари земли будут служить Христу, так позаботился о больных, так вылечил» (Письмо 93, 1).

«Мы видим, что целые города прежде были донатистскими, теперь же стали католическими, — пишет Августин в 408 г., — они ненавидят дьявольское разделение и пламенно любят единство»; они «стали католическими вследствие императорских законов».

Пришел Августин и к оправданию смертной казни за неправильную веру и обратился к донатистам: «Кто из нас, кто из вас не хвалит законы, данные царями против жертвоприношений язычников? И, конечно, там установлено гораздо более суровое наказание, ибо это — смертная казнь за нечестие. Quis nostrum, quis vestrum non iaudat leges ab imperatoribus datas adversus sacrificia paganorum? Et certe longe ibi poena severior constltuta est; iilius quippe impietatis capitale supplicium est» (Письмо 93, 1).

Прежде всего Августин убедил самого себя, ну а потом его богословский разум привел его в ту точку, где Августин назначил ему свидание:

«Вы придерживаетесь мнения, что никого не следует принуждать следовать праведности; и тем не менее вы читаете, что хозяин дома сказал своим слугам: „Кого найдете, всех принуждайте войти“. Вы также читаете, как тот, кто был сначала Савлом, а затем Павлом, был принужден великой силой, с которой принуждал его Христос, познать и принять истину. Вы также придерживаетесь мнения, что никакое принуждение не должно применяться к человеку для его избавления от пагубных последствий заблуждения; и тем не менее вы видите, что на примерах, которые нельзя оспаривать, это делает Бог, который любит нас с большей искренней заботой о нашей выгоде, чем кто-либо другой. Вы также знаете, что иногда вор разбрасывает еду перед стадом, чтобы увести его с пути, а иногда пастух возвращает заблудившихся овец обратно в стадо своим жезлом.

<…> 6. скорее Католическая Церковь терпит гонения из-за гордыни и нечестия тех плотских людей, которых она пытается исправить скорбями и ужасами временного характера. Поэтому что бы ни делала истинная и праведная Мать, даже когда ее дети испытывают что-то суровое и горькое, она не воздает злом за зло, но применяет благо наказания, чтобы противодействовать злу греха,

Когда добрые и злые совершают одни и те же поступки, и терпят одни и те же страдания, их следует различать не по тому, что они делают или терпят, а по причинам каждого из них: например: Фараон угнетал народ Божий тяжким рабством; Моисей подвергал тот же народ суровым наказаниям, когда они были виновны в нечестии: их поступки были схожи; но они различались по мотивам заботы о народном благе: один был охвачен жаждой власти, другой — любовью. Иезавель убивала пророков, Илия убивал лжепророков; полагаю, что заслуги действующих лиц и страдальцев в этих двух случаях были совершенно разными.

7. Меч Петра возвращается в ножны Христом, и нас учат, что его не следует вынимать из ножен, даже защищая Христа. Однако мы читаем не только о том, что иудеи избили апостола Павла, но и о том, что греки избили иудея Сосфена из-за апостола Павла. Разве сходство событий, по-видимому, не объединяет их; и в то же время, разве различие причин не создает реального различия? Павел был предан заключению и связан, но сатана, несомненно, хуже любого тюремщика: однако сам Павел предал ему одного человека во измождение плоти, чтобы дух был спасен в день Господа Иисуса. И что мы скажем на это? Вот, и тот и другой предают человека в рабство; но жестокий предает своего пленника менее суровому, а сострадательный — более жестокому. Апостол не считал добрым делом исправлять злых людей посредством лукавого?

8. В некоторых случаях и тот, кто подвергается гонениям, неправ, и тот, кто их причиняет, прав. Но истина в том, что всегда как плохие преследовали хороших, так и хорошие преследовали плохих: первые — причиняя вред своей неправедностью, последние — стремясь делать добро посредством применения дисциплины; первые — с жестокостью, последние — с умеренностью; первые движимы похотью, последние — по принуждению любви. Ибо тот, чья цель — убить, не заботится о том, как он ранит, но тот, чья цель — исцелить, осторожен со своим ланцетом; ибо один стремится уничтожить здоровое, другой — тленное. Нечестивые предавали пророков смерти; пророки также предавали нечестивых смерти. Иудеи бичевали Христа; Христос также бичевал иудеев. Апостолы были преданы людьми гражданским властям; сами апостолы предали людей во власть сатаны. Во всех этих случаях важно обратить внимание на следующее: кто был на стороне истины, а кто — на стороне беззакония; кто действовал из желания причинить вред, а кто — из желания исправить то, что было неправильно?..

<…> 16. Теперь вы видите, я полагаю, что, когда кого-либо принуждают, следует принимать во внимание не сам факт принуждения, а природу того, к чему его принуждают, будь то добро или зло: не то, что кто-либо может быть добрым вопреки своей воле, но то, что из-за страха пострадать от того, чего он не желает, он либо отказывается от своих враждебных предрассудков, либо вынужден исследовать истину, о которой он пребывал в удовлетворенном неведении; и под влиянием этого страха отрекается от заблуждения, которое привык защищать, или ищет истину, о которой прежде ничего не знал, а теперь охотно придерживается того, что прежде отвергал. Мы видим многие города, некогда донатистские, теперь католические, яростно ненавидящие дьявольский раскол и горячо любящие единство Церкви; и они стали католическими под влиянием того страха, который так оскорбляет вас по законам императоров, начиная с Константина, перед которым ваша партия по собственной воле обвинила Цецилиана.

17. Поэтому я уступил доказательствам, представленным этими примерами, которые мне привели мои коллеги. Ибо первоначально я считал, что никого не следует принуждать к единству во Христе, что мы должны действовать только словами, бороться только аргументами и побеждать силой разума, чтобы те, кого мы знали как отъявленных еретиков, не стали выдавать себя за католиков. Но старейшие и опытнейшие епископы, убедили меня смотреть на дело иначе. Это мое мнение было побеждено не словами тех, кто его опровергал, а убедительными примерами, на которые они могли указать. Прежде всего мне указали на мой отечественный город [Тагаст], который, хотя и был когда-то всецело на стороне Доната, пришел к католическому единству из-за страха перед императорскими указами. Сколь многие, как мы, несомненно, знаем, уже желали стать католиками, движимые неоспоримой ясностью истины, но ежедневно откладывали свое признание в ней из страха оскорбить свою партию! Сколь многие полагали, что секта Доната — истинная Церковь, лишь потому, что легкость сделала их слишком вялыми, или тщеславными, или ленивыми, чтобы потрудиться исследовать католическую истину! Сколько людей, полагая, что неважно, к какой партии принадлежит христианин, остались в расколе Доната только потому, что родились в нем, и никто не принуждал их оставить его и перейти в Католическую Церковь!

18. Люди говорят: Нам помешали войти в Церковь ложные слухи, о которых мы не могли знать, если бы не вошли в нее; и мы не вошли бы, если бы нас не принудили: благодарение Господу, который Своим бичом отнял у нас робкое колебание и научил нас, что единому Богу подобает поклоняться в единстве» (Письмо 93. К Лаврентию).

Дар слова Августина, дар его сильной и диалектической мысли, умение ставить вопросы, находить парадоксальные решения и выражать их в афористической форме — в итоге послужили к оправданию и добра и зла. С этой поры христианский мир получил крайне авторитетную санкцию на насилие против инакомыслящих христиан, не говоря уже обо всех остальных.

Среди богословских оппонентов Августина были не только донатисты, но и пелагиане — сторонники священника Пелагия, который по мнению Августина, слишком верил в силу человеческой свободы.

В 418 году западно-римский император Гонорий издал закон, запрещавший пропаганду пелагианства.

… Как известно, три мушкетера познакомились с д'Артаньяном на дуэли (гл. V). Причем по официальной версии Арамиса привело к поединку с гасконцем несогласие по некоему богословскому вопросу:

 

«— Я дерусь из-за несогласия по одному богословскому вопросу, — сказал Арамис, делая знак д'Артаньяну, чтобы тот скрыл истинную причину дуэли. — Да, одно место из блаженного Августина, по поводу которого мы не сошлись во мнениях, — сказал д'Артаньян».

 

Далее Августин упоминается XXVI главе («Диссертация Арамиса»), где Арамис спорит не с д'Артаньяном, а с неким иезуитом:

«Я выбрал этот текст. Скажите, милый д'Артаньян, нравится ли он вам: Non inutile est desiderium in oblatione, то есть: „Некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву Господу» (Un peu de regret ne messied pas dans une offrande au Seigneur).

— Остановитесь! — вскричал иезуит. — Остановитесь, этот текст граничит с ересью! Почти такое же положение имеется в Augustinus, книге ересиарха Янсения, которая рано или поздно будет сожжена рукой палача. Берегитесь, мой юный друг, вы близки к лжеучению! Вы погубите себя, мой юный друг! Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли, который является дьявольским соблазном. Вы вплотную подошли к ереси пелагианцев и полупелагианцев».

Тут Дюма допускает анахронизм. Годы действия романа — 1625–1628. А упомянутый трактат голландца Корнелия Вает-Янсена вышел позже, в 1640-м.

Трактат вызвал множество споров прежде всего во Франции, где «янсенисты» стали противниками кардинала Ришелье. И хотя на стороне янсенистов был великий философ и математик Блез Паскаль, больше гуманизма было всё же в позиции кардинала. «Aвгустин» Янсения отрицал роль человеческого выбора и свободы в деле спасения. Это в самом деле было близким ко взглядам позднего Августина. В 1653 году тезисы янсенистов были осуждены буллой папы Иннокентия Х Cum occasione.

Но отметим, что расхождение во мнениях «по поводу одного места из блаженного Августина» считалось дозволительным поводом для смертельного поединка…

Кстати, в 2004 году имя Пелагия напомнил широкой публике фильм «Король Артур»: по сюжету именно епископ Пелагий воспитывает главного героя фильма — Артура (чего он делать никак не мог, ибо на самом деле к этому времени жил в полной безвестности где-то на востоке Римской империи).

Для понимания логики богословия насилия важно это возмущение Августина против «ереси Пелагия». По ходу этой полемики августиновы взгляды на историю отношений человека с Богом стали такими:

1. Человек в Эдемском саду был похож на святого в европейской живописи: тарелочка или окружность, изображающая благодать, крепится над его головой («в католических изображениях этот венец является своего рода световой короной, то есть прилагаемой извне»). То есть Благодать короновала Адама, витала над ним, но не пронизала его всего.

2. По грехопадении человек был лишен этого венка, но сам не изменился.

3. Христос тоже не изменил природу человека, но готов вернуть ему благодатную корону (спасение).

В этом случае человечество без осеняющей его благодати не более чем massa damnata («масса осужденных (погибающих) грешников»). Только «внешнее управление» может перевести ее с дороги в ад на путь к раю. При этом поздний Августин вообще отрицает значение свободной воли человека для этого перевода стре́лок (Августин приходит к вере в абсолютное предопределение избранных: Cum tam multi salvi non fiant, non quia ipsi, sed quia Deus non vult — многие не будут спасены, не потому, что они сами не желают, а потому, что Бог не волит»). Ну, а если человек лишь ведом, то вполне логично сделать вывод о том, что Бог может влечь его земными вожжами.

Православные богословы со своей концепцией «синергии» предоставляют больше места свободе и усилию человека, за что в былые времена удостаивались от западных богословов клички «семипелагиан» (полупелагиан)…

Чем плох быстрый конь? — По неверно избранной дороге он унесет дальше. Чем проблемен гений? Его ошибки дольше непреодолимы (науковеды говорят: «Величие ученого определяется тем, насколько он затормозил развитие своей науки»).

Вот и сложно-красивая теория великого Августина через тысячу лет была мобилизована инквизиторами для оправдания своей работы.

Отправить