Глава 28
ПОЛИЦЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ РУССКОЙ МИССИИ

Они говорят, что веруют в Бога, но на самом деле верят только в полицию.

Ф. Ницше

В историю русской православной миссии крепко вшит ее полицейский функционал.

В 1884 году состоялся первый с XVII века архиерейский собор русской церкви. Он прошел в Киеве. Он ничего не решал, а лишь предлагал на благоусмотрение Государя. Инициатива проведения собора принадлежала обер-прокурору Победоносцеву. Предмет обсуждения — распространение сект. Разрешение принять участие в соборе получили 9 епископов из 68 правящих архиереев того времени. Собор работал целый месяц.

Киевский собор 1884 года предложил царю восстановить отмененный в 1862 году закон, согласно которому для строительства неправославного храма требуется разрешение епархиального начальства.

От этого собора цензурное и полицейское ведомства получили указания следить за тем, чтобы православная вера не порицалась публично, чтобы не распространялись антиправославные книги и брошюры. В Министерство народного просвещения было направлено требование, чтобы учителя народных школ были православными и отличались приверженностью к Церкви.

На это предложение министерство ответило, что еще в 1868 году католикам было запрещено занимать какие-либо должности в Варшавском и Дерптском учебных округах.

Собор предложил давать иностранцам разрешение на переезд в Россию лишь при том условии, что они примут православие.

Православные священники не получили разрешения беспрепятственно входить в старообрядческие богадельни и больницы, о чем также просили участники совещания. Несмотря на просьбу совещания, старообрядцам не было запрещено употреблять за богослужением облачения, подобные православным, а штундистов, вопреки просьбе архиереев, не переселили вместе с семьями в отдаленные места.

Не утвердили и предложение об обязательном обучении детей в школах с наложением денежного штрафа на лиц, не отпускающих детей на учебу.

То есть государственная администрация оказалась толерантнее, нежели полицейские требования духовенства.

Утверждение, что в должностные обязанности священника входит наблюдение за тем, чтобы каждый прихожанин усвоил основные евангельские истины не только умом, но и сердцем, так и осталось благим пожеланием. Впрочем, благим ли? Владимир Соловьев в те годы говорил русским антиклерикалам: вы ругаете попов за то, что те больше заботятся о своих многодетных семьях и своем хозяйстве, нежели о нуждах своих прихожан. Но если бы они были безбрачны, как католики, то всё свое время они бы посвящали контролю над вашими семьями и домами. Вы точно этого хотите?

В 1897 году в Казани прошел Третий миссионерский съезд. С ним связана печальная история.

Во время заседаний съезда в либеральной печати (газетах Русские Ведомости, Неделя, Новости), по выражению нынешнего заведующего кафедрой миссиологии ПСТГУ А. Б. Ефимова, «началась травля миссионеров и миссионерского съезда».

Украинский сектант Сергий Журавлев и в наши дни уверяет, что «одним из главных докладчиков на Третьем Съезде был митрополит Мелетий, управляющий Рязанской епархией. Именно он предложил вниманию участников Съезда свой чудовищный проект создания специальных концлагерей за полярным кругом для „штундо-баптистов“. Мелетием Рязанским были продуманы условия содержания евангельских христиан в специальных бараках. Был им продуман и минимальный рацион питания, позволяющий с одной стороны верующему не умереть от голода, но с другой не жить нормальной жизнью. Этот убеленный сединой „святитель“ позаботился и о пулеметных вышках, и о рядах колючей проволоки вокруг деревянных бараков для мужчин и женщин».

В общем, это вранье. В материалах этого съезда нет ничего про бараки, концлагеря, «специальный рацион» и пулеметы.

Что было на самом деле? Своя партийная неправда и у Ефимова, и у Журавлева.

Съезд не говорил о пулеметах. Но он сам натравливал полицию на тех, кого счел сектантами и раскольниками.

Деяния 3-го Всероссийского миссионерского съезда в Казани опубликованы (Киев, 1897).

Вот выписки из предложений этого как бы апостольского собрания:

«В России не малое число евреев; опять сила, истощающая наши русские общества. Кагал — эта великая сила их космополитизма поддерживается сборами, а страсть к стяжаниям известна всему свету. Где ни появятся евреи, всюду выжимают достояние у честных граждан и доводят их до обеднения и безвыходного положения. Видно, не стало уже никакой возможности выносить это зло, что евреев стали ограничивать в правах их местожительства» (с. 35).

«Никакая сила не убедит очумелого сектанта, пока не ограничат его имущественных прав и не будут конфисковать кагальных касс, имеющих миссионерское противогосударственное значение» (с. 37).

«Комиссия съезда постановила просить г. Обер-прокурора св. Синода ходатайствовать пред кем следует о признании адвентистов наравне со штундою особо вредной сектой с безусловным воспрещением адвентистам общинных собраний» (с. 138).

«Съезд признал, что Толстовство, сходясь со штундой в отрицании Церкви, в политическом отношении заключает в себе преступные противогосударственные стремления и потому является сектой религиозно-социальной, для борьбы с которой недостаточно одного духовного увещания, а необходимы решительные меры ограничительного правительственного воздействия и не только в отношении распространителей, но и последователей секты, которые должны нести ответственность перед законом за самую принадлежность к Толстовству» (с. 182).

«Съезд не вправе был обойти молчанием вопросов внешнего правительственного воздействия на расколы и секты» (с. 197).

«Наш долг предостеречь стражей отечества, что сектанство представляет собой и в государственном отношении горючий материал (с. 32).

«Наши либералы в среде пишущей интеллигенции желали бы, чтобы православные миссионеры в православном Русском государстве находились бы в положении наших же миссионеров в Китае и Японии, т. е. чтобы с миссией не соприкасались бы никакие меры содействия правительственной власти в способах пресечения преступных деяния злой и корыстной воли и тупого фанатизма распространителей сект» (с. 198).

«Всеми признано, что шестидесятые и семидесятые годы, со всеми их либеральными затеями, оставили в жизни нашего народа такой глубокий след, который долго даст себя чувствовать» (с.253). (Отмечу, что в те же годы архиепископ Харьковский Амвросий Ключарев этот тезис формулировал определеннее: «Для прекращения этого зла нужно нашему просвещенному обществу прежде всего отрешиться от двух ложных понятий — о свободе совести и всепрощающей любви»).

«Съезд находит возможным для миссионера в случае систематического злонамеренного уклонения раскольников явиться на собеседования с миссионером просить законного содействия гражданского начальства» (с. 203).

Съезд счел нужным «наблюдение со стороны священнослужителей за книгоношами, которые нередко распространяют учение сектантов, и донесение епархиальному начальству о каждом случае распространения этими лицами сочинений и брошюр, противных православию, равно мнений, оскорбительных для достоинства православной Церкви и ея пастый [так в тексте; очевидно, имеется в виду — пастырей]» (с. 252–253)

«Раскольники и сектанты живут невенчанными законным браком; следовательно, их дети — незаконные, не имеющие права наследовать имущество» (с. 37).

«Статья 190 подвергает немалой ответственности (от 8 месяцев до 1 года и 4 месяцев тюремного заключения) родителей, обязанных по закону воспитывать своих детей в православии, если они будут приводить их к обрядам другого исповедания; над детьми же устанавливается опека. Но вопрос о распространении этого закона на родителей-сектантов неясен и судебная практика страдает здесь неопределенностью» (с. 231).

«Киевский суд при обвинении одного вожака штунды в некрещении детей своих обвинил за сие родителей на 8 месяцев тюремного заключения <…> В Самарской губернии в виде опыта дети нескольких семейств штундистов были администрацией водворены на воспитание и обучение — мальчики в мужской, и девочки — в женский монастыри. Выслушав изложенные сообщения, съезд, не подвергая осуждению последней меры, высказался, что подобная мера как отобрание детей, хотя и предусматривается законом, но на практике не может считаться желательной для миссии» (с. 232).

Миссионеры поделились своими трудностями: по их научению православные села порой изгоняют сектантов, но полиция не принимает мер. Тогда «более консервативные из православных прибегают к народному самосуду». Их власти наказывают, а сектанты ходят мучениками, что затрудняет миссию. Выводы съезда: а) надо обязать полицию исполнять решения сельских сходов по выдворению сектантов; б) суд по таким делам надо изъять из ведения судов присяжных, так как те склонны оправдывать сектантов и осуждать православных активистов (см. сс. 243–244).

Важно, что съезд установил «коллективную ответственность»: преступна сама принадлежность к известному исповеданию, даже если не доказано участие данного человека в каких-либо преступлениях (с. 108).

«Принадлежность к некоторым исповеданиям признать порочащим обстоятельством, которое давало бы обществу право высылать их последователей в Сибирь» (с. 26).

А главное, что свои благочестивые речи эти миссионеры обретали в правильных источниках. Например — в «Высочайше утвержденном 4 июля 1894 г. положении Кабинета министров и циркуляре МВД от 3 сентября 1894 о воспрещении собраний штунды».

В этом циркуляре министр МВД Дурново отчеканил: «Имея в виду, что последователи секты штунд, отвергая все церковные обряды и таинства <…> не признают никаких властей и не только восстают против присяги и военной службы, но и проповедуют социалистические принципы, как, например общее равенство, раздел имуществ и т. п., и что учение их подрывает в корне основные начала православной веры и русской народности, я, согласно сообщенному мне ныне статс-секретарем Победоносцевым определению Св. Синода, и с своей стороны признаю штунд одною из наиболее опасных и вредных сект в церковном и государственном отношениях. <…> Всякие общественные молитвенные собрания отнюдь не должны быть допускаемы под опасением привлечения виновных к строгой судебной ответственности» (с. 340).

Не прошло и трех лет, как Третий миссионерский съезд от своего имени дословно воспроизвел эти обвинения: «последователи этой секты [донские штундисты] проповедуют социалистические принципы, например, общее равенство, раздел имуществ и т. п.; их учение подрывает в корне основные начала православной веры и русской народности» (с. 152).

Кроме того, из этого циркуляра следует, что характеристика кого-то в качестве «опасной и вредной секты» была не богословской или религиоведческой оценкой, а юридической квалификацией, влекущей вполне определенные правовые последствия карательного характера (ну, как сегодня «иноагент» или «экстремист»).

Съезд в составе двух сотен миссионеров призвал:

— запретить сектантам служить при открытых окнах;

— следить за иностранными проповедниками;

— запретить ввоз иностранной религиозной литературы на русском языке,

— запретить меннонитам и лютеранам молиться на русском языке;

— запретить создание раскольниками и сектантами своих школ;

— закрыть староверческий храм на Рогожском кладбище в Москве;

— запретить раскольникам крестные ходы и колокольный звон;

— запретить носить длинные волосы раскольническим попам.

Но был и позитив: съезд выразил пожелание. чтобы священнику платилось жалованье 600 рублей, а епархиальный миссионер должен получать 1 200 рублей (с. 215 и 250).

Мне же больше всего понравилось одно словечко: «В монастырях было бы полезно организовывать из монашеской братии чичероне — руководителей, которые бы удовлетворяли религиозной любознательности массы при посещении святынь местных» (с. 227). «Чичероне» (итальянское cicerone) — это от латинского Cicero — Цицерон. Также узнал, что в ту пору было в ходу слово «плантации» применительно к России (съезд обращал особое внимание на работу с теми, кто трудился на плантациях).

Впрочем, «говорят, что сам Победоносцев был возмущен нетактичностью съезда. Отказавшись от рассмотрения постановлений съезда, он будто бы заявил, что при своей жизни не допустит более ни одного миссионерского съезда. И всероссийских миссионерских съездов, действительно, больше не было».

Резюме в дневнике генерала Киреева: «Август 1897. На Казанском съезде противораскольнических и сектантских деятелей договорились до чепухи. Выступил, между прочим, Рязанский епископ Мелетий с проектом отбирать у раскольников и сектантов их детей и воспитывать последних в монастырях».

А ведь начинал этот Мелетий как совестливый человек. Михаил Кузьмич Якимов (1835–1900) обучался в Казанской Духовной Академии, но был отчислен вследствие причастности к делу о панихиде по казненных в селе Бездна Казанской губернии.

Там было восстание. Руководивший карательной экспедицией граф Апраксин приказал сельскому священнику увещевать крестьян. Тот усиленно призывал их не верить стоявшему во главе восстания Антону Петрову и выдать его царским властям. Восстание охватило большой район. Крестьяне всюду отказывались выполнять барщину, грозились перебить священников и помещиков. При подавлении был убит и умер от ран 91 участник восстания; Антон Петров был казнен.

Эта расправа вызвала в стране широкое возмущение.

Свыше 300 студентов Казанского университета и 37 студентов Казанской духовной академии во главе с профессором университета и академии А. П. Щаповым в Вербное воскресенье провели панихиду по жертвам расстрела и сбор денег для помощи семьям расстрелянных крестьян.

Расследование этой политической демонстрации было поручено московскому митрополиту Филарету. Он послал в Казань своего представителя, архимандрита московского Данилова монастыря Иакова, туда же был направлен и обер-секретарь Синода Олферьев. Следствие проводилось под непосредственным наблюдением Филарета, который обвинил Щапова в том, что он в своем выступлении исказил учение Христа и сделал его «из духовного, нравственного, душеспасительного — политическим и демократическим». Филарет настаивал на суровом наказании Щапова. Однако правительство, опасаясь взрыва общественного недовольства, прекратило дело. Щапова исключили из Казанской духовной академии, наложив значительное денежное взыскание. Участник демонстрации, студент священник Яхонтов (он и будущий епископ, а тогда иеродиакон Мелетий были на панихиде «в облачении»), попал в Соловецкую тюрьму, где находился под строгим надзором в течение нескольких лет. Впоследствии Мелетий был назначен начальником иркутской духовной миссии. А став епископом, бывший правозащитник поменял взгляды.

К изданию материалов Третьего миссионерского съезда были приложены решения Второго миссионерского съезда (1891 г.), который определил:

«Выселение более упорных и вредных сектантов представляет одно из решительных средств в пресечении пропаганды. Вожаки сект были высылаемы административным порядком по представлению губернаторов министру внутренних дел и по надлежащем сношении с духовным начальством в места, кои правительство признает для этого удобнейшими. Съезд полагает со своей стороны, что наиболее влиятельных сектантов всего лучше было бы заключать в такие монастыри как Соловецкий и Спасо-Евфимиев, где не только будет пресечена им всякая возможность влияния на народ, но и открыт способ к их собственному вразумлению» (с. 312).

«Съезд полагает, что секту жидовствующих следовало бы отнести по закону к разряду наиболее вредных, а акт обрезания над детьми — к преступлениям, предусмотренным статьей 1482 уложения о наказаниях (о членовредительстве)» (с. 315)

«Великим соблазнением служит то обстоятельство, что духовенство австрийской секты в воссоединенном участке Бессарабии пользуется такими же в отношении богослужебных собраний правами, какие предоставлены клиру нашей Церкви» (с. 325).

«Раскольничьи лже-попы прибегают ко всяким мерам, не исключая и нравственно насилующих совесть последователей раскола, каковы наложение епитимий и проклятий» (с. 295).

«В видах поднятия уровня религиозно-нравственного состояния православного населения съезд нашел весьма желательным, чтобы в воскресные и праздничные дни была воспрещена продажа спиртных напитков, а также вообще торговля и базары, которые желательно перенести с праздничных на будние дни» (с. 313).

В защиту Третьего миссионерского съезда и его решений была в те дни посвящена статья профессора МДА И. Громогласова, участника съезда.

Оказалось, миссионерский съезд проходил довольно живенько:

Члены съезда посетили местную психиатрическую больницу, где содержались Кондрат Малеваный (основатель «малеванины») и Степан Чекмарев — «психопаты-параноики» (с. 34). В Казанском доме умалишенных Малеваный содержался до августа 1905 года.

А в докладе Кальнева про тираспольских самоубийц (зимой 1896–97 годов 25 человек закопали себя заживо из страха перед переписью) «живости и силе впечатления не мало содействовало и то обстоятельство, что доклад сопровождался демонстрированием фотографий самих заживо похороненных» (с. 57).

Громогласов говорит, что «съезду намечалась задача указать на необходимость в интересах охранения общественно-государственного порядка применения к некоторым из сект мер и способов воздействия, уже выходящих за переделы компетенции духовной миссии» (с. 31).

Товарищ председателя съезда по отделу расколоведения проф. Н. И. Ивановский это обосновал:

«Если сектантство справедливо называют тяжелой и упорной болезнью, то настоящий съезд вполне уместно сравнить с консилиумом врачей. Известно, что при болезнях эпидемического характера необходимо применение мер предосторожности: оздоровление местности, разобщение больных от здоровых. Врачи для достижения целей оздоровления обращаются к содействию учреждений и лиц, облеченных правом и обладающих средствами проводить в исполнение требование общественной гигиены» (с. 24–25).

В. М. Скворцов, делопроизводитель съезда, чиновник особых поручений при обер-прокуроре Святейшего Синода: «Долг миссии — показать государственной власти, предостеречь стражей отечества, что сектантство представляет собой в государственном отношении горючий материал, способный играть на руку врагов Церкви и отечества… Либеральные друзья сектантства и враги православной России верно рассчитывают, что эта школа сектантского своеволия с течением времени должна подготовить им из народной среды верных союзников в деле осуществления „безумных мечтаний“ наших конституционалистов. Кто устоит в неравном споре — это вопрос воли Божией» (с. 29 и 27).

Монархия всё же не устояла… Значит, воля Божия была не со «съездом миссионеров» и их Правительствующим Синодом. Значит, они миссионерили против воли Божией, хотя и от имени Бога?..

А «воля Божья» вынесла Скворцова из России в ходе Гражданской войны, и свои дни он доживал в Сараево…

Профессор Ивановский умер в 1913 году, а вот его сыну Кириллу пришлось уходить с отрядом (бандой) барона Унгерна; его дважды приговаривали к расстрелу, умер своей смертью в тюрьме Омска в 1942 году…

Илья Громогласов стал священником после революции, в 1922 году. Потом были аресты, лагеря и расстрел в 1937 году. И канонизация как священномученика в 2000-м.

Он был честным человеком, и со временем отошел от «тотальной апологии». «Как над дверями дантовского ада, над современной духовной школой могла бы быть водружена надпись, предупреждающая о безнадежности, по крайней мере — для большинства вступающих в нее, выхода к иным светлым сторонам жизни», — писал он в 1906 г. в журнале «Богословский вестник» (№ 3, с. 581). В 1911 его уволили из Академии «за прогрессивные взгляды», выраженные им в газетных публикациях.

В общем, многим участникам того съезда довелось на себе испытать те меры, которые они предлагали и одобряли для других.

Как видим, советская власть просто предложила этим «миссионерам» пройти на Соловки и в психбольницы ровно по тем граблям, которые те аккуратно и долго подкладывали другим…

Увы, главная задача так называемого «епархиального миссионера» была сыскной: он приезжал в какое-нибудь село, выявлял раскольника, вел с ним дискуссию, и в случае неудачи доносил в полицию, а та принимала свои меры.

А вот помещики были против таких сысков: «К сожалению, наши помещики прикрывают ереси мужиков своих, боясь лишиться их в случае доноса на них. Ибо их могут угнать на поселение в Сибирь», — жалуется некий епископ Порфирию Успенскому.

И даже в XX веке работа «епархиального» миссионера понималась не столько как весть о Христе, сколько как выявление врагов и информирование полиции об их сходках. «Миссионер, прибыв в селение, зараженное расколом, через местную полицию собирает сельчан на беседу. Отказаться от беседы под полицейским к ней понуждением не всегда возможно, и идут сельчане и выслушивают с озлоблением миссионера».

«Мне посчастливилось приблизительно около 10-го года этого столетия прийти в личное соприкосновение с бродячей Русью, ищущей Бога и Божьей правды. Я могу говорить об этом характерном для России явлении не по книгам, а по личным впечатлениям. И могу сказать, что это — одно из самых сильных впечатлений моей жизни. В Москве, в трактире около церкви Флора и Лавра, одно время каждое воскресенье происходили народные религиозные собеседования. Трактир этот тогда называли „Яма“. На этих собраниях, носивших народный стиль уже по замечательному русскому языку, присутствовали представители самых разнообразных сект… Присутствовавший православный миссионер был жалкой фигурой и производил впечатление полицейского чиновника» (Н. Бердяев. Русская идея).

Причем такое впечатление миссионеры производили даже на епископов:

«Архиереи теперь со всех сторон окружены надзором: то секретарями консистории, которые имеют непосредственный доклад к обер-прокурору, то разными наблюдателями, то миссионерами».

«Главным синодальным миссионером состоял чиновник при обер-пpoкypopе известный В. М. Скворцов, светский «генерал», создавший целую школу миссионеров — светских фрачников. В епархиях, в кругах церковных их боялись, но не любили и им не доверяли; светское же общество относилось к ним явно отрицательно. Эти миссионеры любили в своей деятельности опираться на гражданскую власть. Внесение правительством в Государственную Думу законопроектов о свободе вероисповедания вызвало большое негодование в церковном обществе, особенно среди епископов и духовенства, но это негодование подогревалось главным образом миссионерами».

«Миссия всегда была какой-то падчерицей в глазах благоволения нашего церковного начальства; ей поэтому приходилось вступать в разные непрочные и неблагодарные сделки и компромиссы и покрываться тенью какого-то даже полицейско-сыскного дела Ведь нельзя позабыть, что еще не так давно от миссии требовали выслеживания за раскольниками и сектантами, за их молитвенными домами, их противозаконными действиями и т. п., — что, собственно, есть сфера деятельности только чиновников…».

Призывы миссионеров к решительной борьбе с сектантами и их выдворения в дальние края не раз приносили свой кровавый и ожидаемый результат. Вот несколько писем от пострадавших:

«На второй день праздника Пасхи 1883 рабочие с жел. дороги и крестьяне из нескольких селений, по научению местного священника, собрались в Архангельск и напились пьяными. Поломали и разбросали дома, сады и все, что было у них [баптистов], а их били до полусмерти! После такого погрома явились опять власти. Этих бунтовщиков не привлекли к ответственности, а составили протокол против меня, (но я уже в то время был в Харькове), за совращение и распространение секты между крестьянами в селе Архангельске и передали в окружный суд; а жалобы потерявших от погрома Ивана Назаренко и Леона Грибениченко оставлены без последствия. <…>

25-го мая 1892 года священник шел в сопровождении народа святить степь, завернули на хутор одного из нас (Ивана Бодовского), принуждали его исполнить православный обряд: поцеловать крест. Когда Бодовский отказался, из толпы кто-то крикнул: „поставить старика Бодовского на огонь“. Разложили костер; священник, видя, что не напугал старика Бодовского, велел прекратить костер. Толпа хлынула в пасеку, где сделала беспорядки. <…>

Священник Киселевич обнаружил в нас штундизм. Он старался разжигать против нас страсти наших односельчан, которые по его влиянию причиняли нам много горя. Отобрали от нас землю, которую мы выплачивали несколько десятков лет, несмотря на семейства, которым пришлось страдать голодом и холодом. Словом, запретили нам власти все: держать скот, брать воду; не ходить на работу и на базар, ходить по другой улице; на меня и на других поставлен властями надзор. Если кто из нас пошел к другому — власти забирали, за это садили на два дня в обафте; если соберемся на разделы евангельского учения — забирали нас и отправляли в волостное правление; переписывали — отпускали. Вызывали, присуживали волостным судом по 20 ударов. Обвиняли за неповиновение власти; кто из нас покупал тайно землю, осеменял, если односельчане узнали — нарочно согнали рабочую скотину на производившийся посев, — в конец травили. А кто успел собрать в копны — ночью забирали. Жаловаться не было кому. Если в селе случится какая неудача — всё через нас. В 1895 году град побил хлеб, на другой год не было дождя — всё через нас. Не раз священник Киселевич являлся, например, на мирской сход, требовал выселки кого из нас. Священник не раз предавал нас Окружному уманьскому суду, который по ложным показаниям свидетелей присуживал в тюрьму Спиридона Рогачева, который просидел 16 месяцев, а других высылали на поселение на Кавказ. <…>

В сентябре 1901 года в с. Павловки на Воздвижение Креста священники доложили уряднику, а также призвали к себе, и попросили, чтоб доложил становому приставу, что в Павловках сектанты уже собираются толпами по улицам и проповедуют какую-то правду, то их нужно разогнать, тогда урядник, по просьбе священников, доложил становому приставу. Становой созвал полицию и приказал, чтоб ехали в Павловки, то полицейские и становой приехали на ночь 15-го числа против 16-го сентября.

Вдруг един полицейский урядник на лошади верхом и несмотря ни на что въехал в толпу и начал кнутом бить и лошадью топтать. Но мы толпой проходили мимо церкви-школы и на мосту стоит толпа народа, и городовые полицейские с мечами и кольями и начали нас удерживать и бить. И это было от церкви-школы сажен 20. И когда прибили нас к этой школе и, видя что бьют, тогда начали мы уговаривать, чтоб они одумались и перестали это делать, но они не брали и внимания о том и тем более стали бить чем попало.

Не доходя старой церкви саженей около 200, вдруг встречает нас становой пристав с множеством народа, окруженные вилами и кольями, а также и полицейские с мечами. И становой скричав „стойте!“, „удержите их“ и встречная толпа, которая была окружена кольями и бросилась к нам. Ну это было страшно попасть в руки разбойников и стали вырываться из толпы. Кто прорвался сквозь толпу, тот мог хотя немного спастись, а кто не прорвался, того убивали до смерти и позагоняли куда кого попало, так что некоторые были и в ограде старой церкви, то их убивали до смерти, а некоторые в огороде, а некоторые выбегали и в поле, то и за теми нашлись не здравого ума, что гонялись верхом на лошади и произвели убийства. И кто мог убежать, то велели перебивать ноги, чтоб нельзя было бежать. И семь человек убили до смерти около второй церкви. Которые бегли в поле, но толпа стояла на пути и убивала. Григорий Павленко, и Аврам Павленко, и Иван Новик, и Иван Даниленко, и Петр Кобыльченко, и Иван Кобыльченко, убиты были. А Тимофей Никитенко стали бить и убили до смерти псаломщик, с двумя причетниками Иваном Федорченко и Василием Новаком за то, что в его доме читали Евангелие и побили его до полусмерти. Человек 15 поприбивали так, что тому руку, тому ногу, тому ребра поломали и головы также поразбивали. И тогда начали нас извозить как дрова и возить в волостную темницу и когда привозили в темницу, то и там били. Так что когда привезли Никитенко, то урядник и сотский давай топтаться ногами и, потоптавши его, вкинули не живого в бухту, ну ноги остались, то дверьми придавили». (Примечание издателя: «Слово „убили“ здесь употребляется в том случае, когда человек теряет сознание. На самом деле при погроме в с. Павловке был действительно убит только один сектант»).

В 1902 году высокий госчиновник заносит в свой дневник: «Продолжительное заседание в гос[ударственном] совете. Рассматривают новый проект уголовного уложения. В этот день обсуждается глава о преступлениях против веры. Вместо Победоносцева является его товарищ Саблер, который в пространной речи настаивает на беспристрастии синода и отвращении его к насильственным полицейским мерам в сфере религиозных верований; но затем при обсуждении каждой статьи утверждает, что синод не может допустить вторжения враждебных ему элементов в сферу его деятельности и требует каторги, исправительного дома и т. п. за всякое проявление в какой бы то ни было форме твердого религиозного убеждения, не патентованного СИНОДОМ».

Продолжение этой истории (традиции) будет описано в моей следующей книге, посвященной современной жизни РПЦ и ее властных амбициям и полицейским методам.

Отправить