Глава 41
ПЕТЕРБУРГСКИЙ ОБЕР-ИНКВИЗИТОР

Тут первое слово — воинским уставам: «Артикул воинский с кратким толкованием», изданный в 1715 году, начинался так:

«Артикул 1. Богу токмо молитися и на него надежду полагати надлежит во всех делах и предприятиях. Того радии всё идолопоклонство, чародейство (чернокнижество) наикрепчайше запрещается, и таким образом, что никоторое из оных отнюдь ни в лагере и нигде инде не будет допущено и терпимо. И ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохулительный чародей: оный по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весма сожжен имеет быть.

Толкование. Наказание сожжения есть обыкновенная казнь чернокнижцам, ежели оный своим чародейством вред кому учинил, или действительно с диаволом обязательство имеет. А ежели ж он чародейством своим никому никакова вреду не учинил и обязательства с сатаною никакова не имеет, то надлежит, по изобретению дела, того наказать другими вышеупомянутыми наказаниями, и притом церковным публичным покаянием».

Аналогичная норма почти теми же словами постулировалась «Уставом морским», изданным в 1720 г.:

«Все идолопоклонства, чародейства с великим подтверждением запрещаются. И ежели кто такой найдется или сему подобной суеверный и Богохулительный чародей, оный по состоянию дел, в жестоком заключении в железах и кошками наказан или весма сожжен имеет быть.

Толкование: Наказание сожжения есть обыкновенная казнь чернокнижницам и тем которые чрез отраву вред какой учинят, или во оных писмах или словах хула имени Божию или отвержение от оного найдется. А ежели во оных писмах или словах хулы имени Божию не будет и отвержения от оного нет, но точию суверныя бредни, то надлежит по изобретению дела того наказать вышупомянутыми наказаниями и притом церковным публичным покаянием» (Устав морской. Кн. 4, 1).

Причем наказание вплоть до казни полагалось тому, кто слышал, но не донес.

Эти нормы были взяты Петром из Ново-шведского военного артикула 1683 года.

Это — первый в истории России закон, в котором колдун одновременно обвиняется в сатанизме. До этого на Руси действенность колдовства не приписывалась вмешательству дьявола. Но с 1716 года подследственным начинают задавать вопросы об их связях с дьяволом.

Воинский Артикул ограждал цареву веру не только от колдунов-сатанистов:

«Кто имени Божия хуление приносит и оное презирает, и службу Божию поносит и ругается слову Божию и святым таинствам, а весьма в том он обличен будет, хотя сие в пьянстве или трезвом уме учинится, тогда ему язык раскаленным железом прожжен и потом отсечена глава да будет. Кто Деву Марию и святых ругательными словами поносит, имеет телесным наказанием наказан или живота лишен быть, по силе хуления. Если кто слышит такое хуление и в надлежащем месте своевременно донесения не подаст, тот должен быть по существу дела, как соучастник богохуления, жизни или своих пожитков лишен. А если слова того ругателя никакого богохуления в себе не содержат и только из легкомыслия произошли, а случится то единожды или дважды, тогда должен быть преступник на четырнадцать дней в оковы заключен и месячное жалование его в счет госпиталя вычтено, или гонянием шпицрутенами наказан, а в [случится то в] третий раз — будет расстрелян» (Артикул воинский, гл. 1, ст. 3–6).

Различия устава армейского от устава морского: биение шпицрутеном, а не кошками. Зато морской устав предписывал сожжение не только за чародейство, но и за устную или письменную «хулу имени Божию или отвержение от оного» (Артикул был милосерднее и говорил только об отсечении головы).

16 января 1702 г. в Москве «на Болоте» старец Саввино-Сторожевского монастыря Дионисий Грек был сожжен вместе с его «волшебными» письмами».

В его следственном деле читаем: «По тем письмам Отца и Сына и Святаго Духа отрицался и крест под пятою носил и призывал в помощь Сатану и бесов, да те письма над питьем чол и для блудного дела девкам пить давал и сам пил». Всему этому безобразию Дионисия Грека научил иеродиакон Дионисий Кобыла.

В 1710-х годах сожгли русского протестанта: «Посланник Штамке рассказывал мне еще одну историю, которой за несколько лет в Петербурге сам был очевидцем. Там сожгли заживо одного человека, который во время богослужения толстой палкой вышиб у епископа из рук образ какого-то святого и сказал, что по совести убежден, что почитание икон есть идолопоклонство, которое не следует терпеть. Император, говорят, сам несколько раз ходил к нему во время содержания его под стражей и после произнесения приговора и уверял его, что если он только скажет перед судом, что заблуждался, ему будет дарована жизнь, даже не раз отсрочивал исполнение казни; но человек этот остался при том, что совесть не позволяет ему поступить так. Тогда его поставили на костер, сложенный из разных горючих веществ, и железными цепями привязали к устроенному на нем столбу с поперечной на правой стороне планкой, к которой прикрепили толстой железной проволокой и потом плотно обвили насмоленным холстом руку вместе с палкой, служившей орудием преступления. Сперва зажгли эту правую руку и дали ей одной гореть до тех пор, пока огонь не стал захватывать далее и князь-кесарь вместе с прочими вельможами, присутствовавшими при казни, не приказали поджечь костра. При таком страшном мучении преступник не испустил ни одного крика и оставался с совершенно спокойным лицом, хотя рука его горела одна минут семь или восемь, пока наконец не зажгли всего возвышения. Он неустрашимо смотрел всё это время на пылавшую свою руку и только тогда отвернулся в другую сторону, когда дым уж очень стал есть ему глаза и у него начали гореть волосы. Меня уверяли, что за несколько лет перед тем брат этого человека был сожжен почти таким же образом и за подобный же поступок».

1720 г. были казнены Минка Буслаева «со товарищи» за порчу, навденную имина помещиков Таркановых.

В 1720 году новгородский пономарь Василий Ефимов решил взбудоражить провинциальную скуку. В храме Параскевы он вечером зажег большие свечи, накадил побольше дымного ладана (для большего запаха всё покропив водкой) и посреди ночи побежал будить местного попа с рассказом о чуде. Сам же прикинулся онемевшим от чудесного видения Тихвинской иконы Богородицы. «И как о вышеписанном за чудо вменяемом прещении народ yведал, начали в тое церковь приходить многочисленно и приходя петь молебны и давали неоскудную дачу».

В следующий Великий Пост (1721 года) Василий всё же «в пяток первыя недели прошедшаго в сем году великаго поста приносил о том на исповеди покаяние отцу своему духовному церкви Фрола и Лавра священнику Тихону Зотикову». «Он, поп, его дьячка благословил, а преосвященному архиепископу и о том не донес, бояся положеннаго за объявление детей духовных показанных ими грехов истязания».

Всё же об обмане стало известно. 29 сентября 1721 года синод постановил «дьячка отослать за такую продерзость и безстрашие к градскому наказанию в юстиц-коллегию, а отца его духовнаго, попа Тихона Зотикова, который такую важную причину, учиненной народу соблазн, от него на исповеди слышал, а apxиepeю о том соблазне и вымышленной лжи за истину приемлемой (о чем для прекращения такого соблазна, как и о намеренном бунте и разбое духовном, по состоявшемуся в прошлом 708 году марта 19 дня его царскаго величества указу доносить повелено, должно было вскоре донести) не донес и тем недонесением размножаться тому соблазну попустил: лишить, за такое попущение недонесение, священнослужения с конечным всех иерейских действ отсечением, да и прочие священницы в том опасение возъимеют».

Юстиц-коллегия 4 декабря вынесла приговор: «велено бывшаго дьячка Ефимова за ложное его воровское в народе разглашение и за богопротивной притвор якобы в той церкви от святых икон происшедшаго чуда, которое он нарядно произволом своим учинил, вместо славы нанес хулу имени Божью, казнить смертию, сжечь по уложению 1 главы 1 ст. таких хульников „кто возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождьшую Его пречистую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Mapию, или на Честный Крест, или на Святых Его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко, да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив казнити, сжечь“, и по 22 Гл. 13 ст.: „а которые воры чинят в людех смуту, и затевают на многих людей, своим воровским умышлением, затейныя дела, и таких воров за такое их воровство казнити смертию“. А оной дьячек чрез тот свой воровской сплетенный промысл, что в славу имени Божия приносит св. церковь, то он в Троице славимаго Бога, ангельскому пению и церковному благочинно притворил ложное и составное вымыслом свидетельство и к святым иконам будто чудо, котораго не было и чинил тем затейным ложным чудом в народе смуту, раздавал в народе с того своего блядословнаго воровскаго письма копии, который принимаемы были от него за истину: того ради и приговорили его Василия и с ним то письмо сжечь, дабы впредь другим такое ужасное дело ложно и притворно затевать и тем народ возмущать было не повадно».

Аутодафе состоялось в Новгороде 29 декабря 1721 года.

В том же 1720-м, когда согрешил пономарь Василий Ефимов, крестьянин Шуйского уезда на свою беду заехал в Москву. 23 октября во время крестного хода (на Казанскую) он «обругал Спастелев образ в Никольских воротах» Кремля. А именно — бросил в него палку. Был сожжен в Санкт-Петербурге.

Далее в России делами о колдовстве занимались гражданские суды.

Последний колдун в России был сожжен в 1736 году. Это был симбирский посадский Яков Яров, сожженный по приговору Казанской губернской канцелярии. В Пруссии преследования ведьм прекратились в 1728 году.

За 1730–1761 годы в России известно около 150 судов над колдунами. Всего за 18 столетие — более 200. Смертная казнь была редкостью. Обычный приговор — наказание плетьми, заключение, ссылка.

В петровские времена в России появляются и само слово «инквизитор», и соответствующая служба.

Ее официально учредил Синод в 1721 году.

Это была часть большой петровской реформы: попытка добиться разделения судебной и исполнительной власти. Должности фискала и прокурора сначала появились в госслужбе (1711). Но они вскрывали слишком много преступлений, при этом и сами оказались весьма взяткоемки. В итоге у их конкурентов появились серьезные козыри против них самих — и в 1725 году работа фискалов и прокуроров была заморожена, а в 1729 отменена.

«Устрашающе наименованные „инквизиторами“ церковные фискалы получили идентичную компетенцию с гражданскими и военными фискалами. Неслучайно, во вступительном разделе образовавшей нормативную основу деятельности инквизиторской службы Инструкции протоинквизитору 1721 г. оказались дословно приведены ключевые положения закона о фискальской службе от 17 марта 1714 г. и гл. 42 Воинского устава от 30 марта 1716 г. Нельзя не отметить, что организованная за короткий срок инквизиторская служба России сразу же развернула активную деятельность, инициировав десятки уголовных дел (главным образом, по обвинениям должностных лиц синодального ведомства)».

С вопросом об инквизиции можно заглянуть в гости к Бенешевичу: Указ Синода от 1 марта 1721 об учреждении инквизиторов и протоинквизиторов (Бенешевич В. Н. Сборник памятников по истории церковного права. — Пг., 1915. Вып. 2. С. 191) и Инструкция протоинквизитору от 12 декабря 1722 (с. 192–205).

Впрочем, стоит заметить, что в инструкцию был заложен ряд серьезных ограничений: задачи инквизиторов — это «смотрение, доносы, доказательства», однако «допросов у себя никому ни в чем не чинить и никого не принуждать и ни в чем не озлоблять, ни ковать, ни арестовывать, ни бить».

«Буде же фискал на кого и нее докажет всего, о чем доносит, того ему в вину не ставить, ибо невозможно оному о всем аккуратно ведать, еже некоторых и в одном уличить может. Но буде ни в чем уличить не может, то все доносы его будут неправы».

Протоинквизитор призывался назначать «провинциал-инквизиторов» с осторожностью: «наипаче смотреть над оными, которые сами на инквизиторство набиваются, каковых до такого звания допущать отнюдь не надлежит».

Среди дел, которые должны были выслеживать инквизиторы — изготовление гробов из дуба (это в интересах военно-морского флота). Указ Синода от 17 декабря 1723 года предписывал — «о исполнении указу в епархии ко архиереом, а для смотрения и ко инквизитерским делам послать указы».

28 февраля 1722 года при Синоде была учреждена «контора судных раскольнических и инквизиторских дел» с подчинением последней протоинквизитору — архимандриту Новоспасского монастыря Иерофею. 9 апреля повелено быть лишь одному протоинквизитору — Пафнутию.

Инструкция протоинквизитору утверждена Синодом 12 декабря 1722 года.

25 января 1725 года (т. е. уже по смерти Петра) Синод повелел провести проверку деятельности провинциал-инквизиторов.

Решением Синода от 15 марта 1725 года обязанности фискалов впредь возлагались на благочинных: «благочинные как бы духовные фискалы всё надсматривали и ему бы епископу доносили». «А от инквизиторов не токмо пользы церкви не явилось, но уже и ясно многие указом и их такому званию весма противныя и общему народу гнусныя дела провинциал-инквизиторов ныне стали известны, потому что они суду архиерейскому были неповинны». В итоге они все были «отрешены» от дел.

Как и на Западе, основными жертвами инквизиции были сами священнослужители.

Вот конфликт иерархов между собой, интересный еще и тем, что по его ходу пострадал знаменитый русский художник Роман Никитин:

В начале 1725 года Новгородский архиепископ Феодосий решил подсидеть вице-президента Синода Псковского архиеп. Феофана Прокоповича.

Псковский провинциал-инквизитор, иеромонах Савватий, донес обер-прокурору св. Синода, Болтину, что в псковском Печерском монастыре лежат на полу 70 образов, со снятыми окладами и венцами. Когда допросили об этом монастырского пономаря, Захара Васильева, то он показал, что снимал те венцы и оклады в 1724 году по приказу архимандрита Маркелла Радышевского.

Феофан напомнил, что в инструкции протоинквизитору сказано: «За которою церковною персоною и архиерейскими и монастырскими служителями усмотрено будет какое преступление, какое б оное ни было: то на тех провинциал-инквизитор должен доносить обстоятельно высшим духовным властям, то есть архиерею, а в степенных монастырях архимандриту, где, по исследовании, командиры долженствуют чинить за преступление надлежащее по указам наказание или взятье штрафа, смотря по важности вины».

На этом основании он потребовал, чтобы рассмотрения дела, имевшего место в его епархии, было предоставлено его рассмотрению. Крайним же он назначил архим. Маркелла.

Архиепископ Феодосий был снят, а на его, новгородскую, кафедру, взошел Феофан. В ответ 5 июля 1726 г. находящийся под арестом архимандрит Маркелл Радышевский представил князю Ромодановскому в Преображенскую канцелярию донос на своего епископа. Феофана Прокоповича Маркелл обвинял в «непристойных словах», направленных против императрицы, а также в «противностях» православной церкви и склонности его к лютеранскому и кальвинскому вероучению (всего 47 пунктов).

Позже эти обвинения он включил в написанное им слово «О житии еретика Феофана Прокоповича».

Это «Житие» заканчивалось зложелательной молитвой («псалмокатарой»): «Господи Боже наш! Сподоби нас праведным судом Твоим и правою верою и ревностию по благочестии и указом всемилостивейшие Государыни Нашея и Анны Иоановны видеть Еретика Прокоповича с товарыщи его на Красной Площади или на Болоте в таковой же славе, яко же видехом Фому цырул(н)ика, о чем да прославися память его и со всеми товарыщи Его в великой Успенской церкве, в неделю Провославия во многая лета, аминь»

23 февраля 1731 года член Коллегии экономии Иван Топильский передал архиепископу Феофану Прокоповичу рукописную тетрадь, «в которой показаны многие поносительные слова на его Преосвященство, и между прочим, написаны и важные речи».

Следствие выявило всю цепочку, по которой передавалась рукопись. Иван Топильский получил ее от своего духовного отца «попа Ивана» (священника церкви Спаса в Чигасах Ивана Иванова) и по его поручению передал Феофану. К попу Ивану тетрадь, в свою очередь, попала от его духовного сына, живописца Романа Никитина, а тот получил ее от своего двоюродного брата, иеродиакона Троице-Сергиева монастыря Ионы. Иона передал «Житие Феофана» другому своему брату — протопопу Архангельского собора Родиону Никитину. Сам иеродиакон Иона был келейником архимандрита Троицкого монастыря Варлаама (Высоцкого), и от его имени осуществлял связь между своим архимандритом и бывшим архимандритом Новгородского Юрьевского монастыря Маркеллом Радышевским.

17 мая 1731 года Иона был расстрижен и поднят на дыбу, после чего сослан в Валаамский Кексгольмский монастырь. Затем снова арестован и умер, будучи под караулом в Тайной канцелярии, 25 ноября 1734 года.

Маркелл в 1732 году после допросов и пыток был приговорен к ссылке в Кирилло-Белозерский монастырь с указанием: «чернил и бумаги не давать». В декабре того же года переведен в Санкт-Петербург, содержался в Петропавловской крепости. В декабре 1740 г. освобожден по общей амнистии правительницы Анны Леопольдовны. 10 января 1742 г. даже был посвящен во епископа Корельского и Ладожского, викария Новгородской епархии.

Братьев Никитиных учиться живописи в Италию отправил еще Петр I в 1716 году. В 1732-м их арестовали. Пять лет они томились в Петропавловской крепости, после чего их били кнутом и сослали в Тобольск. Падение Бирона положило конец ссылке братьев, но Иван Никитин умер на пути из Тобольска в 1741 году. По вступлении на престол императрицы Елизаветы Петровны Роман Никитин был определен по-прежнему в придворные живописцы…

Еще один памфлет на Феофана появился в середине 1732 года. Нет, это не был печатный текст, листовка. Это было рукописное письмо. Но всё равно Феофан заподозрил бывшего директора первой петербургской типографии Михаила Петровича Аврамова. В 1732 году тот был заточен в Иверский монастырь (за пожелание восстановить патриаршество). Теперь же Феофан обратился в Кабинет, а Кабинет отправил в Иверский монастырь капитана гвардии Юрьева, снабдив его следующей инструкцией: «1) ехать ему в Иверский монастырь; 2) исследовать там, каким образом Аврамов содержан был, кто к нему хаживал, были ли у него какие приезжие, или хотя в монастырь, во время содержания его, и кто именно; 3) обо всем том допросить всех старцев порознь, каждого особливо и чтоб под смертною казнью подписали; 4) всем старцам и самому архимандриту велел писать полууставом и прочее; 7) кто ему чернила и бумагу дал и чрез кого хотел послать письмо».

Итак, Феофан требует взять образцы почерка для установления авторства письма…

Еще одна деталь стала для Феофана уликой на иеромонаха Иосифа Решилова. В пасквильном письме часто упоминалось слово: динкую. «Пришло же нам, хотя и нескоро, на мысль — писал потом Феофан — что перед нами, аки бы пошучуя [шутя], таковаго претворения русских речей на польския употреблял Решилов, а наипаче сего слова „динкую“. И то так живо прибралось нам на память, что на него о сочинении известнаго пасквиля подозрение стало и, по многом размышлении, весьма утвердилось, что нас и подвинуло требовать, дабы его сыскали к делу».

Ахиепископ Феофан составил для начальников Тайной канцелярии — графа Петра Андреевича Толстого и Андрея Ивановича Ушакова инструкцию по ведению допросов и искусству следствия. В частности, он наставлял:

«Пришед к Решилову тотчас, ни мало не медля допрашивать. Всем вопрошающим наблюдать на глаза его и на всё лицо его: не явится ли на нем каковое изменение, и для того поставить его лицом к окошкам <…> как измену, на лице его усмотренную, так и все речи его записывать».

Вот он — русский «отец Браун».

На допросе прежде всего Решилова спрашивали о том, не причастен ли кто из его предков к стрелецким бунтам прошлого века: 26 октября 1733 года Феофан объявил св. Синоду высочайшее повеление: «иеромонаха Иосифа Решилова, с угрозою «за ложь жестокаго телеснаго наказания, то есть в надлежащем месте пытки, а потом и смертной казни», допрос открыт довольно любопытным вопросом: «рождение твое где, и отец твой не стрелец ли был, и буде стрелец, котораго полку и жив ли, и где начальство имеети в каком чине ныне звании; или из родственников и свойственников твоих кто в стрельцах не были-ль, и буде были, кто именно, и как близко в родстве или свойстве тебе считались; или и сам ты в таковом стрелецком чину не был ли же, а буде был, каковым образом от того чина отлучился и давно-ль и куда сперва, и не для явнаго-ль подозрения и какого именно»?

И этому методу следовали чекисты XX века…

Феофан Прокопович «умел обвинять в государственных делах и всеми правдами и неправдами, в силу своего громадного влияния на церковные дела, ycпевал завинять до ссылки в отдаленные сибирские монастыри духовных лиц, а друзей и приверженцев их до ссылки в самые далекие каторжные места. Apxиepaя Георгия Дашкова, заподозренного в косвенном участии в устранени Анны от престола (затеянном Родышевским), Феофан сослал в Нерчинский монастырь и не велел слушать никаких от него объявлений. Следом за ними отправил Феофан распопа Родиона в Охотский монастырь на вечные и неисходные труды, туда же и братьев Никитиных с женами и детьми на житье вечно за караулом; Яковлева с теми же правами в Охотский порт; печерского старца Исайю, распопа Васильева, Морозова — туда же, Горбунова на серебряные заводы; всех за какия-то недоказанные и неопределенные подметные письма, некоторых за действительные пасквили на государыню и Феофана».

Стоит помнить, что русская власть в середине XVIII столетия была очень нервной. Немки, занимавшие престол по результату переворотов, сами боялись заговоров. И вообще это время взаимных доносов (их слали и Тредиаковский, и Ломоносов…).

Когда святитель Арсений Мацеевич был еще инквизитором в Москве, он однажды лично пытал ярославского игумена Трифона, старца 85 лет, и пытал до того, что Трифон умер. Синод решил по этому делу, чтобы впредь духовных особ пытали бережно.

Но вновь скажу: чтобы довести человека до казни, вовсе не было обязательным носить звание инквизитора. Это такси каталось и без «шашечек».

* * *

В XVIII веке было много дел по обвинению в колдовстве. Обвиняемыми были и монахи, и священники и простые крестьяне. К чести русской инквизиции, она старалась найти письменные подтверждения: при обыске надлежало найти текст заговора, причем написанного собственноручно обвиняемым. То, что заклинания читались и переписывались, это еще и показатель грамотности населения России 18 века.

Преследование колдунов сошло на нет в екатерининский век в результате другого импорта в Россию из Европы: магия перестала быть «богохульством», а стала опросто «шутовством», предметом просвещенной насмешки.

Отправить