Глава 39
УКРАИНСКАЯ ИНКВИЗИЦИЯ

Итак, наш рассказ дошел до петровских времен, а, значит, до собственно инквизиции. Как справедливо заметил Юрий Лотман — «через окно в Европу тянуло гарью».

Конечно, Петербург не был ни первым, ни единственным окошком в Европу. Целыми вратами в европейский мир для московитов была Речь Посполитая. И, конечно, не только для заграничных московитов, но и для местных литвинов и казаков. Это соседство, а также власть польско-литовских аристократов принесла их православным подданым много и доброго, и злого.

Но сейчас меня интересует лишь тема инквизиции. Ее расцвет в Европе пришелся как раз на те века, когда западнорусские земли входили в состав польского королевства.

Орест Левицкий в конце XIX века изучал судебные архивы правобережной Украины XVII века (еще вполне «польской» в ее культурной жизни и правовом укладе).

Он отметил, что «фанатический взгляд на чародейство и применение к нему приемов выработанного инквизиционными судами процесса, не переходили этнографической границы, до которой простиралось католическое население Речи-Посполитой, и хотя в Maгдебургском праве прямо предписывалось подвергать чародеев казни через сожжение, но даже магистратские суды правобережной Малороссии почти никогда не применяли этой бесчеловечной кары, обыкновенно заменяя eе уплатою штрафа в пользу церкви, духовной епитимьей или же предоставляя обвиняемым оправдаться очистительной присягой».

В самом деле — в четвертой части городского устава Кракова мы находим следующую статью: «Ренегат, отрекшийся от христианской веры, должен быть сожжен. Та же казнь назначается и для чародеев» (Porzаdek sаdow mieiskich. Krakow, 1629. Ч. IV. С. 221–222). В кодексе Магдебургского права, заимствованном из кодекса Карла V, статья XIV гласила: «Если бы оказалось, что кто-либо учил чародейству другое лицо, или угрожал дому либо колдовством, а потом приключилось бы действительно несчастие тому, против которого была произнесена угроза, равно если бы на кого либо пало подозрение в чародействе, вследствие его слов, обычаев, внешнего вида и других обстоятельств, свойственных колдунам, то в силу установившейся молвы, такое лицо должно быть обвинено перед судом, и если признаки чародейства окажутся на нем, оно должно подвергнуться пытке».

При этом именно местные «европейцы», то есть «шляхтичи, представители тогдашней интеллигенции, смотрели на чародейство не как на простое применение знания тайн природы, а приписывали ему более серьезное, антирелигиозное значение. Опасаясь от чародейства весьма чувствительного вреда, они требовали, чтобы магистраты применяли к обвиненным ими лицам всю строгость Магдебургского кодекса, вместо обычного права, основанного на народном взгляде на колдовство».

Этот исследователь также отмечает, что «фанатический взгляд на чародейство и применение в нем всех последствий выработанного инквизиционными судами процесса не переходили этнографической границы, до которой простиралось католическое народонаселение Речи-Посполитой. Хотя существовавшая в Польше с XIV века „Святая инквизиция“ имела право суда и в Русских областях Речи-Посполитой, по мере присоединения их к Польше, хотя в Магдебургском праве, которым управлялись Южно-Русские города, и положены были строгие наказания за чародейство, тем не менее, на практике эти строгие законоположения не находили почти применения».

Современный историк делает статистические выводы: «Из судебных дел в трех украинских воеводствах Речи Посполитой (Подольское, Волынское, Русское (Рутенское)) видно, что за полтора века (вторая половина XVII — конец XVIII в.) там произошло 198 колдовских процессов. 13 из них завершились казнью. В большинстве случаев наказанием за колдовство были штраф или порка. Лишь в четырех процентах дел упоминался дьявол. Украинская православная демонология, в отличие от западной, была слабо разработана и играла маргинальную роль в богословской, полемической и юридической мысли.

Показателен процесс в местечке Щуровчики в 1753 году. По делу проходили две обвиняемые. Это Евка Станориха, мать мертворожденного незаконного младенца, которого она родила в свинарнике и оставила там же на съедение свиньям. И ведьма Оришка Личманиха, давшая Евке зелье, чтобы выгнать плод. Показательны приговоры, вынесенные судом. Евку Станориху приговорили к смертной казни, а Оришку Личманиху, признавшуюся в колдовской деятельности (участие в сборищах с другими ведьмами и полеты с ними по воздуху, использование отравных зелий, кража молока у коров, вызывание дождя и града) — лишь к двумстам ударам розгами (по пятьдесят ударов раз в месяц). Таким образом, детоубийство представлялось кременецким судьям более серьезным преступлением, нежели колдовство, хотя по законам магдебургского права они могли вынести Оришке значительно более суровый приговор».

Теперь еще несколько примеров украинских инквизиционных процессов:

«В 1693 году новосанжаровский суд и затем полковой полтавский суд разбирали обвинение в любовном привороте и отвороте с помощью собачьей и кошачьей шерсти. Справившись с „правами Майдебурскими“, судьи нашли в книге „Порядок“, в артикулах 14 и 22, указание, что „чаровники и все, котории ся от чорнокнижства а з гусла обходят, кгды ся покаже, же (что) таковых pечий иного учил, албо кому грозил, а тому, которому грожоно, з того що злого пригодило, таковый кождый мает срокгою смертельною карностью быти каран, то есть огнем спален».

«Запобегаюче тому, абы си промеж народом християнским такая злость, икая есть противко Пану Богу, не множила и овшем была зановедана», суд постановил декрет, по которому Семеныха Литвиныха как „власная чародейница“, и с нею Ющиха и Приськя, „яко послушаючии тых еи богомерзких учений“, тою же „огненою карностю мают згинути“».

Ho этим суровым приговором оказался недоволен сам же истец Яков Бридуненко. Он заявил, что «дарует горлом» (т. е. выкрикивает ей помилование) преступнице и только желает, чтобы они «в городе Новом-Санджарове не мешкали вечне». Суд охотно удовлетворил его желанию и постановил новый приговор: «абы тыи чаровници з места били шворками выгнани и стали чуждыми от всех их пабытков», т. e. подверглись позорному изгнанию из родного города и были лишены имущественных прав, а «наклады правныи и вина панская и врядовая» были взысканы с их «худо́бы».

Осенью 1652 года в г. Борисполе, в переяславском полку, была какая-то эпидемия. Кто-то распустил слух, что болезнь насылают бабы-чаровницы. В ратушу пришли многие из местных козаков и мещан и заявили:

— Пане уряде! Велыкая крывда нам діется од тых незбожных и запамяталых боязни Божои билоглов (женщин) Тращихи и Путятыхи, що вони нам згубилi отцiв, маток, братив, сестер, дiток, та и нам самым од их досталося. Просимо, абы вашмости рачiли (изволили), ведлуг святой cпpaведлывости и их учинкив, бiлш их у вязеню не триматы, але по заслузи карность iм даты.

Тращиху пытали, и она призналась.

Когда Тращиха была взведена на костер, oнa в изступлении твердила одно:

— Попадью, и Путятыху згубите, а не згубите, то гiрше буде з нами.

И когда уже пламя охватило ее, oнa по десять раз молвила:

— He пустить их ни еднои!

Послушались ли судьи этого безумного совета изступленной старухи, или же ограничились сожжением ее одной, — неизвестно, так как в подлинном протоколе заключительные строки оторваны».

В 1666 году в городе Гадяч, который в то время был резиденцией гетмана Левобережной Украины Ивана Брюховецкого, «баб пять или шесть пожжено».

Причина: Гетман и его жена (Дарья Исканская) тяжело заболели, а сама гетманша вдобавок потеряла ребенка. Брюховецкий обвинил в этих бедах «чары» и организовал поиск виновных. Жертвы: По его приказу были схвачены и заживо сожжены шесть или пять женщин (в разных источниках число варьируется), которых обвинили в колдовстве. Среди казненных была и жена гадячского полковника Семена Остренко.

Об этом инциденте известно из «Летописи Самовидца». Это один из самых достоверных источников по истории Гетманщины XVII века. В ней прямо указывается, что в 1666 году в Гадяче «баб пять или шесть пожжено» по подозрению в наведении болезней на гетмана и его жену. «Летопись Григория Грабянки» говорит: «Того ж року дружина втратила дитину, через що зокрема місцеві повитухи були звинувачені у відьомстві. Вину поклали на підступи відьом, через які захворіли гетьман з дружиною. Останнім аргументом провини затриманих став дивний знак. Із фортечного погребу, де їх тримали під вартою, тікали коти й миші. Під час кампанії „полювання на відьом“ п'ятьох гадяччянок, разом з дружиною місцевого полковника Семена Остренка, згідно звичаїв, було спалено». Этот эпизод лег в основу повести Гр. Квітки-Основ'яненка „Конотопська відьма“».

На Полтавщине в 1690 году местный сотенный суд разбирал дело Ганки Пасичихи, обвиняемой в магической порче чужих одежд. В это время прибыли в Решетиловку полтавский полковой судья Петр Буцкий и значимый товарищ полтавский Василий Бунчучненко, присланные полковником «для слушных инквизиций правных».

Местный священник прислал цедулку (записку): «Року 1690, априля 23, в день св. мученика Георгия, прыходыла мя просити Ганка Пасичиха, которая мни попсовала платя, и мовыт: „просты мя в том, отче, що я тоби учиныла, але от сего часу болше в том шкоди тоби не будет, на що и слово и руку подаю пры людех зацных, с которыми тепер тебе и прошу и з мужем моим Паском, а вже болше тоби шкоды ни будет“». Що для памяти собе и записалем, року и дня выш писаного».

Суд признал Ганку крайне вредной и неисправимой чаровницей и, не производя дальнейшего следствия, «приговорил ее нa основании известных уже нам артикулов Магдебургского права к смертной казни. Никто не пожалел несчастной, никто и слова не замолвил о смягчении приговора. He видно даже, чтобы ее муж пытался ходатайствовать о ее помиловании: может быть, и ему надоела легкомысленная жена, пустыми „похвалками“ безразсудно вооружившая против себя значительную масть односельцев».

«В 1730 году помещиком Лукою Малинским представлена была в Кременецкий магистрат его крепостная женщина, Мотруна Перистая, обвиненная им в чародействе, с требованием, чтобы с нею поступлено было по всей строгости закона. Пять свидетелей односельцев показали, что Мотруна в присутствии их сказала: „я уже барыню прибрала к рукам; если бы мне удалось обезпечить благосклонность самого барина, то я бы боялась тогда одного лишь Бога“. Сверх того, два свидетеля показали, что в споре с ними обвиненная угрожала: „тогда средства твои поправятся и отдашь замуж дочерей своих, когда волосы вырастут у тебя на ладони. Ты будешь наг и беден подобно тому, как нага ладонь твоя“. Суд, применяясь к статьям Магдебургского закона, подвергнул обвиняемую пытке. Три раза растягивали ей члены блоками и веревками; три раза прикладывали к ней раскаленное железо, она постоянно утверждала, что никаких чар не знает, и что всё обвинение возникло из сплетен, распространенных на ее счет ее соседкой Корнеихой. Суд, несмотря на отрицание обвиненной, основал свое решение исключительно на показаниях свидетелей и, применив всю строгость Магдебургского кодекса, приговорил обвиненную к смертной казни».

В 1719 году Каменецкий магистрат, подозревая в колдовстве попадью из села Устейка, приговорил ее к пытке с целью пресечь постоянно случавшиеся в той местности воровство, разбои и чародейство.

Итак, европейское Магдебургское право, столь превозносимое ныне ценителями казачьих древностей, предполагало и инквизиционные процессы, и костры по их итогам.

Стоит, однако, учесть, что как в Московии XIII–XVII веков были весьма приблизительные, а порой и просто фантастические представления о формально принятом тут «римском праве» Византийской Империи и Церкви («номоканоне»), так и украинские суды имели не вполне адекватное представление о европейском праве.

«Малороссийские суды, как собственно козацкие, так и магистратские и ратушные, руководствуясь Литовским Статутом и Магдебургским правом, по большей части видоизменяли их предписания под влиянием местного обычного нрава или внутренних понятий с справедливости. Следует заметить, что Литовский Статут и Магдебургское право были удержаны единственно в качестве юридической нормы при определении рода наказаний за уголовные проступки и взысканий пo тяжбам гражданским; всё же прочие предписания названных кодексов, касавшиеся организации суда, порядка и форм судопроизводства, вопросов о подсудности, праве апелляции и т. д., не имели силы и были заменены новыми обычаями, нигде, однако, нe записанными. Все, что в предписаниях Статута и Магдебургского права отзывалось формализмом или создавало почву для казуистики, было отвергнуто: ни возных, ни письменных позвов, ни поверенных — ничего этого и в помине не было в козацких судах. Зато в них практиковалось немало таких обычаев, о которых не знают ни Статут, ни Магдебургское право».

Пример судейского волюнтаризма приведен у Антоновича на стр. 16: «Суд приступил к составлению декрета. Этому предшествовала „судовая порада“ (совет), нa которой „вси згодне одынъ къ другому склонывшыся“, судьи „удалыся до кныг Статуту Литовского“ и нашли в разделе одиннадцатом артикул третий „о кгвалте церков Божиих набоженства християнского“, гласящій: „если бы хто, кгвалтовве на церков Божую найшовши, кого забил, тот горло тратит“».

Выражение «Горло тратит» в Статуте Великого княжества Литовского означает смертную казнь, в частности, через повешение.

На деле этот артикул говорил лишь о трехмесячном аресте и денежном штрафе («еж естьли бы хто пришедши кгвалтовне на костел або на цвинтару в школе, або в капланском поповском дому кого забил або ранил, а тые бы раны значны были; тогды под таковым же способом и доводом мает быти каран, яко вышей о кгвалтовниках описано. А естьли бы только вдарил, а раны не было; тогды совито кгвалт мает платити, то есть двадцать и чотыри рубли грошей, а оного вдаренаго навезати, и то всё заплативши еще двадцать недель у везенью мает седети в том повете, где ся то станет»).

Также не стоит забывать, что инквизиционные судебные процессы были в те времена альтернативой не всеобщей терпимости, а народному суду, «суду Линча». Они предполагали возможность 1. Гласного публичного суда. 2. Возможность защиты с участием адвоката (да, Литовский статут XVI века говорит о назначении гос. адвоката для неимущих).

Но замена было неполной. Примеры народных расправ над украинскими ведьмами см. у Антоновича на сс.16–19. Рассказу о вере народа в силу ведьм посвящена работа: Милорадович В. П. Украинская ведьма (Киев, 1901).

Вполне в традиции католических инквизиций, украинские судьи не преследовали обвиняемого за самый факт обладания или употребления таинственного средства, а старались определить мотив — желал ли колдун своими чарами излечить человека, или, напротив, сжить его со свету.

Кроме того, казачьи суды, в случае установления злого умысла, «разсматривая дело с точки зрения гражданского иска, соразмеряли наказание со степенью причиненного вреда. Лишь в редких случаях, когда местность была поражена эпидемическою болезнью, настроение населения становилось тревожным, и панический страх побуждал прибегать к крутым мерам пo отношению к мнимым чародеям». «Если в известной местности появлялся мор, благодушное отношение суда и населения к чародеям резко изменялось».

В отличие от западных инквизиций, участие духовенства в этих процессах было минимальным. Но всё же бывало: «Затем явился священник, и, исповедав Матковского, заявил: «мое дело заботиться о душе, а о теле — ваше. Жгите скорей».

Как видим, среди скарба, перевозимого прогрессорами в Москву и Петербург с Западной Руси и, позднее, Европы, оказалась и протестантско-католическая инквизиция.

Отправить