Глава 36
ИСТОРИЯ ИНКВИЗИЦИИ. ТЕОРИЯ

Пожалуй, первое богословское обоснование необходимости убийства еретиков содержится вот в этой византийской хронике:

В 805 году на минутку вспыхнули дискуссии на тему, а можно ли казнить еретиков. «Подвигаемый великою ревностью к Богу благочестивейший царь Михаил, по внушению святейшего патриарха Никифора и прочих благочестивых мужей, объявил смертную казнь манихеям, павликианам, афинганам во Фригии и Ликаонии, но был удержан от этого другими советниками под предлогом покаяния, но погрязшие в этом заблуждении никогда не могут раскаяться. Они положили правилом, что иереям не позволительно произносить смертный приговор против нечестивых, и в этом они поступили совершенно противно священному писанию. Если Петр, глава апостолов за одну ложь умертвил Анания и Сапфиру, если Павел великий громко вопиет, что делающие сие достойны смерти, и это за один плотский грех, то не противятся ли им те, которые освобождают от меча людей и исполненных всякой нечистоты душевной и телесной, и служителей диавола? Но благочестивый царь Михаил немало из них предал мечу» (Феофан Исповедник. Хронография).

Итак, первый аргумент — это отождествление мыслепреступления с преступлением уголовным.

Второй аргумент: колдуны могут вредить даже сквозь стены, и ни ссыльные расстояния, ни ров с крокодилами не могут помешать их общению с дьяволом и насыланию порчи на добрых христиан. Так что казнь колдунов — это просто высшая мера социальной самозащиты.

 

Третий аргумент: немилосердно поступая с одним, мы тем самым оказываем милость многим другим. «Того же лета Новгородцы ввергоша в воду, в Волхов, стригольников еретиков, глаголюще: „Писано есть в Евангелии: аще кто соблазнит единого от малых сих, лутчи есть ему, да обвесится камень жерновный на выи его и потоплен будет в море“».

Любая агрессия и насилие оправдываются защитой «малых сих». Защитить самого человека от последствий его греха и невежества. Защитить других от распространения еретической заразы… И вообще если не они, то нас. А драка наша началась с того, что я первый дал сдачи…

Уже в наши дни протоиерей Дмитрий Смирнов благодушно и спокойно вещал: «Не противоречили ли казни еретиков заповеди Господней „Не убий“? Никак не противоречили. Все еретики действуют очень подло, вред от этой ереси был такой, что ересь угрожала существованию государства. В этом случае единственно возможным было только лишать их жизни и запирать под замок, что и было сделано».

И эта привычка «спасать» других помимо их воли и с помощью полиции так вросла в православные души, что даже светлые и святые люди относят инквизицию к категории святых самоочевидностей.

Например, архимандрит Кирилл (Павлов) воздыхал: «Разве допустимо, чтобы в нашей стране, на Руси Святой, сейчас дали свободу бесовщине. Колдуны, маги, экстрасенсы, секты различные… Это, естественно, подвигает Божию правду на гнев. Господь с этим не может мириться. А то, что бесовщину допустили — это страшное дело! И я не знаю, что и ожидать?! Потому что, согласно библейскому сказанию, семь ханаанских народов были истреблены только за то, что они допустили поклонение бесам. Грехи человеческие — это по немощи. Но когда люди стали обращаться к темной бесовской силе, тогда Господь этого не потерпел. А у нас открыли им дорогу. Раньше колдунов сжигали на костре. И совсем еще недавно в нашем Уголовном кодексе за черную магию подвергали наказанию. А сейчас экстрасенсы кодируют людей. Это страшное дело. Мы стоим на грани жизни! И если не образумимся, не раскаемся, не осудим себя, не обратимся к Богу, наказание неминуемо постигнет. Пока же Господь всё это терпит за счет верующих. Церковь еще существует. Она молится и умоляет Господа: не попускай, молю Тебя! А всю нечисть Господь уничтожит!»

Вроде тут нет прямого воспроизведения библейского призыва «иди и убей» (см., напр., 31-ю Главу Книги Чисел). Но нотка сожаления о том, что уже не сжигают, есть. А человек — светлый… Но корпоративные привычки и интересы (следование им принято называть «воцерковленностью») разрушают даже добрые нравы.

 

Четвертый аргумент: казнь — это добрая услуга казнимому.

Отбирая малое (земное), мы дарим казнимому вечность.

Вот любимая моя монашеская книга — «Древний Патерик» (он же — «Египетский»).

«Слышали мы от некоторых святых, имеющих Христа в себе, о том, что четыре святых старца договорились, чтобы единодушно жить в этом веке и всем вместе встретиться на Небесах. Трое из них безмолвствовали в пустыне, прилежа к подвижничеству, четвертый же служил им. Случилось двум из них скончаться во Христе, и перенесены были они в место покоя, а двое остались на земле: прислужник и один безмолвствовавший. По навету же лукавого демона прислужник впал в блуд. Два скончавшихся отшельника умоляли Бога о прислужнике, говоря: „Предай брата на съедение льву или другому зверю, чтобы, очистившись от греха, пришел в то же место, где мы, и не разрушилось соглашение наше“. Случилось, что, когда этот брат возвращался со службы к безмолвствующему, встретил его лев и хотел умертвить. Узнал безмолвствующий о случившемся (ибо открыто ему было) и встал на молитву, прося Бога за брата, и тотчас остановился лев. Два же брата, уже скончавшиеся, умоляли Бога, говоря: „Просим Тебя, Владыко, допусти ему быть съеденным, чтобы пришел вместе с нами в это блаженство, и не слушай, о Святый, молящегося за него на земле“. Старец же в келии со слезами умолял Бога, чтобы помилован был брат и избавлен от льва. Услышал Бог вопль этого старца и сказал отошедшим на Небо: „Праведно его услышать; вы здесь в покое, освободившись от трудов и подвигов жизни, он же утружден трудами плоти и борением духов злобы, и потому справедливее ему даровать благодать, нежели вам“. Тотчас отошел лев от брата, который, придя в келию, нашел старца плачущим о нем. Он рассказал ему обо всем случившемся и исповедал свой грех. И уразумев, что Бог пощадил его, стал нести покаяние и в короткое время достиг в прежнюю меру» (Древний патерик. 18, 47).

 

Итак, уже спасенные святые на небе ходатайствуют пред Богом о скорейшей и страшной смерти других монахов. Святой желает лютой смерти человеку, причем ради его же блага.

То есть в принципе так можно было. Но для таких случаев на месте льва может быть и государство со своим штатным палачом.

Если Бог может вершить Свой суд, убивая грешников посредством льва или медведицы пророка Елисея, то тем удобнее Ему карать чрез суд царя. Точнее, царю удобнее считать, что он сам и есть карающая десница Всевышнего.

И если святой может просить Бога послать карателей на грешников, то что тогда мешает читателю такого рассказа при случае самому подойти к царю с подобным целеуказанием? И при этом считать себя орудием исполнения Божия правосудия. Убивая или призывая к казни, он мнит себя добродеятелем казнимому.

Это дошло и до наших дней: мне не раз доводилось слышать сельские истории про местного «Ваську», который в комсомольской юности сбрасывал крест с купола местного храма, а потом нашел лютую смерть (трактор его переехал; замерз пьяным или еще что-нибудь).

Рассказы про то, как «Бог наказал» какого-то неприятного нам человека, могут перейти в молитву о том, чтобы такое Божье вмешательство произошло еще раз, еще раз, еще много-много раз. Зложелательные молитвы («нет, мы желаем не зла, а справедливости!») легко оборачиваются поддержкой чьего-то активизма, устанавливающего эту «справедливость». А эта сердечная поддержка легко перетекает в соучастие. Легкие сомнения устраняются с помощью хорошо подогнанных цитат.

Вот современный молодой православный опричник восхищен древним святоотеческим подвигом: «Святой благоверный царь и великомученик Иоанн Грозный всю жизнь сражался ради Православного Христианства и блага народа. Потому его всякие поклонники бога Либера и ненавидят, потому что им бесы подсказывают. А Корнилия Псково-Печерского он спас от лютой прелести и вечной погибели, как и святитель Феофил Александрийский десять тысяч египетских оригенистов-монахов».

Он прав: «Из Жития свт. Иоанна Златоуста известно, что 10 тысяч человек были умерщвлены огнем и дымом в нитрийских пещерах по приказу епископа Александрийского Феофила вследствие конфликта между Феофилом, с одной стороны, и его бывшим приближенным священником Исидором и „долгими братьями“ Аммонием, еп. Гермопольским Диоскором, Евсевием и Евфимием — с другой. Не найдя Исидора и братьев, укрывшихся в глубоком рву, еп. Феофил приказал солдатам изгнать из пещерных келий всех иноков. Св. Иоанн Златоуст пытался вступиться за пустынников, ложно обвиненных в приверженности к учению Оригена».

23 июля в православных храмах совершается память Преподобных пустынников египетских, огнем и дымом уморенных.

И при этом Феофил, патриарх Александрийский, тоже во святых. Более того, на Пятом Вселенском соборе он вошел в шорт-лист маяков православия: «Следуем же во всем святым Отцам и учителям Святой Божией Церкви, то есть Афанасию, Иларию, Василию, Григорию Богослову и Григорию Нисскому, Амвросию, Феофилу, Иоанну Константинопольскому, Кириллу, Августину, Проклу, Льву и приемлем все, что написано и изъяснено ими о правой вере и в осуждение еретиков». Напомню, что любой официальный богослов скажет, что в православии, в отличие от католичества, нет деканонизации святых (впрочем, в древности не было и процедуры канонизации, так что упоминание его как «святого Отца и учителя Святой Божией Церкви» Вселенским собором безапелляционно).

Феофил лично командовал этой карательной экспедицией 398 года.

Значит, перед нами — святые, иже православным святым убиенные.

И пассаж про то, что Иван Грозный, казнив Корнилия Псково-Печерского, спас того от вечной погибели, стал общим местом современных опричников: «Святой преподобный Корнилий, игумен Псково-Печерского монастыря, дерзал называть в монастырской летописи Помазанника Божьего — Царя Иоанна Васильевича Грозного антихристом… Казнив игумена Корнилия, Государь Иоанн Грозный спас его для жизни вечной, не допустил полного падения его в прелесть».

Как изящно сказано в современной тем событиям «Повести о Псково-Печерском монастыре», Корнилий «от тленного сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище».

Ну, если опричники Ивана Грозного «предпосылают в рай» своих жертв, то можно сказать и проще: блаженны пулеметы, бо чрез них мнози приидут в Царствие Небесное… И путь от Евангелия к инквизиционным кострам, не то что возможен, а даже неизбежен.

В целом теорию инквизиции сжато реконструировал русский философ и историк-медиевист Лев Карсавин:

«Допустимо ли со стороны церкви правящей принуждение? Всякое руководство жизнью, всякое проявление власти уже предполагает принуждение. Управляя, церковь должна что-то предписывать и что-то запрещать, и если бы не проводила в жизнь своих повелений и запрещений, т. е. воздерживалась от всякого принуждения, тогда она в лучшем случае была бы советчицей, но даже не учительницей в делах веры и жизни.

Принуждение в церкви — только видимость, обусловленная неполнотой знания и властью зла.

Воспитание церковью верующих должно быть понимаемо, как явление им истины и устранение заволакивающих эту истину лжи и греха. Тут не насилие над свободной волей — воля по природе стремится к добру, и над разумом — разум по природе стремится к истине, а освобождение воли и разума от оков лжи и греха, проявляющееся как насилие над греховным. Даже и это устранение греховности насилием кажется только потому, что никто не смотрит на положительную сторону акта церкви — на утверждение истины, никто не хочет понять, что устранение лжи — только естественно-необходимое, самопроизвольное следствие утверждения истины.

Крещение неразумного младенца может казаться вопиющим насилием. Но ведь в мире умопостигаемом, в невидимой жизни церкви воля всех, единых с этим младенцем в существе своем, в Адаме, жаждет избавления его, утверждения его свободы, т. е. освобождения ее от рабства греху, а вместе с ними и сам он этого жаждет.

Отлучая человека, церковь принуждена предоставить его самим фактом отлучения власти необходимого мирового закона, власти жестоких человеческих установлений. Здесь церковь бессильна помочь, так как благодатное преодоление закона возможно лишь в ее лоне. Она может еще возносить Богу мольбы за душу грешника в надежде на бесконечное милосердие Божие, но она бессильна остановить неумолимый ход событий и спасти подверженное ему тело. Отлученный вне власти церкви, он во власти мирского, светского общества и государства. Актом отлучения церковь передаст его в руки светской власти, действующей по своим законам, которые редко и частично совпадают с законами Божьими.

«Ересь, — пишет сын своей эпохи Фома Аквинский, — есть грех, за который виновный не только должен быть отлучен от церкви, но и изъят из мира смертью… Если еретик упорствует в своем заблуждении, то церковь, потеряв надежду на его спасение, должна заботиться о спасении душ других людей и отсечь его от себя путем отлучения. А затем она предоставляет его светскому судье, дабы он изгнал его из этого мира смертью». Таким образом, даже в акте предоставления человека закону необходимости и греха заключена забота о благе всех. «О благословенное пламя костров, — восклицает Лев XIII в 1895 г., — коим путем — изъятия ничтожнейшего числа лукавейших людишек — исторгнуты из пропасти заблуждения и вечного, может быть, осуждения сотни и сотни толп людей, коим само гражданское общество пребыло счастливым и нетронутым, укрепленное воински в течение веков против разрушительных войн, внутренних несогласий и кровопролитий! О пресветлая и досточтимая память выделяющегося разумностью своей ревности и неодолимой добродетелью Фомы Торквемады, который, постановив, что не следует принуждать крестить иудеев и неверных, вместе с тем давно предусмотрел, что следует спасительным страхом удерживать от отпадения иудействующих, принявших крещение!»

Так в основаниях католичества заложено оправдание «Святейшей Инквизиции».

Знакомство именно с этими страницами Карсавина когда-то добило мои розовые неофитские очки.

Я же был советским верующим с убеждением, что церковь — это мир милых белоплаточных бабушек, мудроглазых икон и добрых книг. Ежедневное церковное воспоминание мучеников убеждает, что церковь может быть лишь жертвой несправедливых гонений.

И вдруг я понял, что мой любимый мир, мир христианского богословия может быть опасен. Что угроза свободе — не только в хорошо знакомом мне гос. атеизме и не только в частно-личных грехах тех или иных деятелей далекой христианской истории. Христианское богословие, оказывается, может быть логичным и при этом казнящим! В тексте Карсавина я видел уже знакомые и дорогие мне слова, термины, формулы, и видел, как они логично подбираются к аутодафе… Изложенные им «основания католичества» вполне совпадали с «основаниями православия».

И тогда я понял, что защищать Евангелие мне, наверно, предстоит не только перед атеистами, но и перед другими христианами (конечно, я тогда не мог и представить публичность своей будущей жизни и своих тогда еще внутренних полемик)…

Особенно царапнуло воспроизведение марксистского тезиса о «свободе как осознанной необходимости» на языке христианской философии («принуждение в церкви — только видимость, обусловленная неполнотой знания», и далее о крещении младенца).

Тем более удивляло, что издано это было в послереволюционном 1918-м.

И самому Карсавину пришлось на себе испытать логику и практику утверждения чужой правоты — после того, как советская власть вошла в Литву. В марте 1950 года он был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей, и через два года умер от туберкулеза в спецлагере для инвалидов в поселке Абезь Коми АССР.

Отправить