Глава 34
ЧТО БЫЛО ДО ИНКВИЗИЦИИ?
Часть 3. Судебный поединок

Разновидность ордалий — судебный поединок.

В «Игре престолов» показаны три таких поединка. О них очень метко говорит Тирион Ланистер: «О вине человека в глазах богов судят по тому, как двое рубят друг друга на куски. Это многое говорит о богах».

В поздневизантийской истории (XIII век) Никейскому императору поступил донос на Михаила Палеолога. Было решено прибегнуть к судебному поединку. Обвинитель вышиб ответчика из седла, но тот остался жив. Тогда назначенные императором судьи предложили Палеологу оправдаться, пройдя испытание раскаленным железом. На это предложение подсудимый ответил, что он не представляет, каким образом раскаленный металл может не оставить следов на руках человека, если только руки эти не высечены из мрамора Фидием, или не изваяны из бронзы Праксителем. Филадельфийский митрополит Фока, доверенный человек императора, встретился с Михаилом наедине и снова принялся убеждать его пройти испытание. В ответ Палеолог не без иронии заметил митрополиту: «Я — человек грешный и не творю чудеса. Но если ты, как митрополит и человек Божий, советуешь мне это сделать, то облекись во все священнические одежды, и потом своими святыми руками, которыми обыкновенно прикасаешься к божественному жертвоприношению Тела Господа нашего Иисуса Христа, вложи в мои руки железо. И тогда я уповаю на Владыку Христа, что Он презрит мои прегрешения и откроет истину чудесным образом» (Георгий Акрополит. Летопись великого логофета, 50). Митрополита Фоку такое предложение отчего-то не устроило… Вероятно, судебные поединки пришли в эти края с крестоносцами, и потому еще оспаривались.

Максим Грек видел (и осуждал) «полевщиков» (наемных бойцов) в Московии: «повелено убо оружии разсудитися тяжбе: взыскуется от обою [от обеих тяжущихся сторон] достобранен полевщик, взыскуется от обидящаго и чародей и ворожея, иже возможет, действом сатанинским, пособити своему полевщику. Оле неприкладнаго нашего беззакония».

Словарь полагает, что полевщик это лицо, наблюдающее за судебным поединком. Борис Успенский полагает, что это наёмный боец.

Русский Судебник 1497 года так упоминал о подобной практике:

«4. Если [тяжущиеся] доведут по суду дело до поединка, но не стояв на месте поединка, помирятся, то боярину и дьяку взять судебные пошлины боярину с [каждого] рубля [исковой суммы] два алтына, а дьяку восемь денег. 5. Если [тяжущиеся], стояв на месте поединка, помирятся, то боярину и дьяку взять по тому же расчету пошлины свои. 6. Если [тяжущиеся] решат поединком дело о займе или о побоях, то боярину с дьяком взять на побежденном пошлину в соответствии с суммой иска, а окольничему [пошлины] полтина, а дьяку четверть [рубля], а приставу полтина, да приставу же пошлины за организацию поединка полтина, да приставу же пошлины за организацию поединка 4 алтына. 7. Если [тяжущиеся] решат поединком дело о поджоге, или об убийстве, или о разбое, или о воровстве, то на побежденном взыскать сумму иска, да окольничему на побежденном [взять полтину, да вооружение, в котором он вышел на поединок], а дьяку [пошлина] четверть [рубля], а приставу [пошлины] полтина, да приставу же пошлины за организацию поединка 4 алтына. А сам побежденный [на поединке] в наказание [подведомственен] боярину и дьяку». Судебным поединком решаются дела о личном оскорблении, поджоге, убийстве разбое, воровстве [38]. «А [для участия в поединке] против послуха, [если] ответчик будет стар или малолетен, или увечен, или [если ответчиком будет] поп, или монах, или монахиня, или [вообще] лицо женского пола, то [ответчику] против послуха разрешается нанять наемного бойца, а послуху [выставлять на поединок] наемного бойца нельзя» [49].

Мягкий вариант, но с тем же религиозным смыслом и правовым итогом: судебный жребий. Флетчер в Московии 1580-х годов видел, что тяжущиеся стороны идут в храм в сопровождении госчиновников, и там им предлагают целовать крест: «Между тем деньги вешают на гвоздь или кладут под образ, и как только присягающий поцелует крест перед этим образом, то ему тотчас и отдают их. Крестное целование равносильно у них священной клятве и почитается столь святым делом, что никто не дерзнет его нарушить или осквернить ложным показанием. Если обе стороны соглашаются поцеловать крест в спорном деле, тянут жребий. Тот, кому он достанется, почитается правым и выигрывает тяжбу».

И, наконец, самое печальное: судебные поединки и ордалии угасли, уступив место судебным пыткам:

 

«Повсюду, где утвердилось в процессе употребление пытки, оно усиливалось и развивалось, по мере того как выходили из употребления поединки и суды Божии; известно, что последние прекратились в Европе почти повсюду около XIII столетия, уступив сильному противодействию церковной, и наконец светской власти; но против пытки Церковь не вооружилась, как вооружалась она против прежних ордалий, и даже допустила ее, на Западе, в свой инквизиционный процесс. В Германии и во Франции, именно с уничтожением ордалий, начала развиваться особенно строгая система доказательств, в которой пытка получила значение главного доказательства».

* * *

Сеголня этическая альтернатива для инквизиционных процессов очевидна: это ограниченная гуманистическая толерантность (ее ограничение в том, что она всё же не терпит суеверия у «судей»).

А вот исторические альтернативы инквизиции в реальном европейском XVI веке перечислены выше: инквизиция противостояла суду Линча, ордалиям и вооруженным судебным дуэлям.

Разговор об инквизиции сложен, партиен и нескончаем.

Мой личный вывод такой: инквизиция — не столько впадение в варварство, сколько шаг к выходу из него.

У меня есть три аргумента:

1. Достойно уважения и благодарности, что христианская церковь полторы тысячи лет смогла сопротивляться общенародной вере во вредоносных колдунов, и лишь затем демократизировалась настолько, что по многочисленным просьбам трудящихся открыла сезон охоты на ведьм.

Удивления достойно не то, что новоевропейский XVI век христианской истории был отмечен «охотой на ведьм», а то, как долго христианский мир сопротивлялся общечеловеческому страху перед ведьмами.

2. Инквизиция изымала обвиняемого из рук толпы и давала ему шанс оправдаться в открытом судебном процессе — гласном, в присутствии защитника, с публичными прениями сторон и сбором доказательств (см. Приложение к этой главе).

3. Церковные кары для чародеев были мягче того, что могла бы сделать с ними толпа.

Это замечание особенно справедливо в отношении России.

По правилу митрополита Иоанна II (1080–1088) «занимающихся чародейством и волшебством, будут ли то мужчины или женщины, сначала отвращать от злых дел словами и наставлениями; если же пребудут неизменными, то в отвращение зла наказать их с большей строгостью, но не убивать до смерти и не уродовать их тел, ибо этого не допускают церковное наказанье [дисциплина] и учение»…

Не предусмотрены полицейские меры и обращение к светским властям и грамотой митрополита Фотия (она датируется 22 июня 1410–1417 г.): «Также учите, чтобы басней не слушали, лихих баб не приимали, ни узлов, ни примолвления, ни зелья, ни ворожения, занеже на того гнев Божий приходит. А где такие лихие бабы находятся, учите их, чтобы престали, да каяли бы ся; а не имуть слушати, не благословляйте их; а христианом заказуйте, чтобы их не держали межи себе нигде, а сами бы от них бегали, аки от нечистоты. А кто не иметь слушати вас, и вы тех также от церкви отлучайте».

В «Вопрошаниях Кирика» (рукописи этого текста известны с конца XV века) вопрос: «Аще ведма погубит человека зельем, что опитемья? — А тое опитемьи 15 лет» (епитимья — не арест и не ссылка, а церковный пост и отлучение от причастия).

И столетием позже (в 1555 г.) в приговорной грамоте Троице-Сергиева монастыря предписывалось изгонять из сел «волхвей и баб ворожей»; причем их можно было побить и ограбить. «Здесь рекомендуется домашняя мера против волхвов: выгнать вон, и делу конец». «Весьма замечательно, что наши памятники епитимийного содержания совершенно не содержат указаний на колдовство в западно-европейском смысле: нет указаний на формальную связь человека с дьяволом, на контракты с ним».

По наблюдению историка, «к великой чести нашего духовенства надо сказать, что у него колдуны отделывались куда дешевле, чем у западного. В том самом XVI веке, когда в Европе пылали костры, на которых горели живьем сотни ведьм, наши пастыри заставляли своих грешников только бить покаянные поклоны… Для наших патриархов, митрополитов и прочих представителей высшего духовенства ведун, ведьма были люди заблуждающиеся, суеверы, которых надлежало вразумить и склонить к покаянию, а для западноевропейского папы, прелата, епископа они были прямо адовым исчадием, которое подлежало истреблению».

Обращает на себя внимание мягкость этих епитимий. Так, в грамоте Константинопольского патриарха на основание Львовского братства 1586 г. предписывается за чародейство «епитимья 40 дней поклонов по 100 на день».

Если бы издатель этой грамоты полагал, что колдовство действенно и может по-настоящему навредить человеку и даже погубить его жизнь и здоровье, или, что еще хуже, привести ко вселению беса в ни в чем не повинного человека — то епитимья должна была бы быть значительно строже и «как минимум» приравниваться к епитимье за убийство. Здесь же наказание несомненно налагается за реальный вред, нанесенный колдуном прежде всего себе самому: ведь у него было намерение причинить зло другому человеку. Вот это намерение и каралось законом — как покушение на убийство (пусть даже и с картонным ножом).

Позже, в XVII веке, инквизиционные костры загорелись и в Украине. См. главу «Украинская инквизиция».

А в России Судебник 1589 года удивляет историков тем, что в нем ведьмы упоминаются в одной статье с проститутками — но при этом речь идет не о каре им самим, а о защите их чести и штрафе их ругателям!

«А блядям и ведуньям бесщестья две денги по их промыслом» (краткая редакция, ст.7); «А блядям и видмам бесчестья 2 денги против их промыслов [т. е.: в соответствии с их промыслом]» (пространная редакция, ст. 70). Судебники XV–XVI веков. М.—Л., 1952, сс. 354 и 384. Судебник был утвержден царем Федором Ивановичем, св. патриархом Иовом), также новгородским митрополитом Александром (Бердовым), «и со всем селенским собором по прежнему уставу, и по указу, и по уложенью отца своего, благовернаго и благочестиваго царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Росии».

«Именно преступление в собственном смысле, а не ведовство как таковое наказывалось на Руси. Мы, по-видимому, не знаем случаев, когда человек обвинялся только в том, что он колдун или ведьма, и, соответственно, наказывался за это: как правило, колдовство, ведовство упоминаются как часть более общих обвинений в преступлении: наказывалось именно «воровственное волшебство», т. е. вредоносная магия… Русские суды над ведьмами в существенно меньшей степени были связаны с представлениями о демонологии или ереси, чем суды западноевропейские. Ночные полеты и шабаш ведьм были на Руси неизвестны. Соответственно, обвинения в колдовстве на Руси обычно (хотя и не всегда) предполагали обвинения в порче, а не в сатанизме или же ереси», — говорит Б. А. Успенский.

Отправить