Глава 32
ЧТО БЫЛО ДО ИНКВИЗИЦИИ?
Часть 1. Суд толпы

Люди всегда верили в колдовство, и задолго до появления христианства боялись порчи. А где есть вера в порчу и колдовство, там есть страх. Вот его современное художественное описание:

«Варис долго молчал. Наконец он прочистил горло.

— Милорд, вы верите в древнюю силу?

— В колдовство, что ли? Заклинания, проклятия, превращения и прочее?

Евнух помолчал немного.

— Милорд, вы однажды спросили меня, как я стал кастратом.

— Да, помню. Но ты не захотел отвечать.

— И теперь не хочу, но…

Варис заговорил странно изменившимся голосом.

— Я был тогда мальчишкой, сиротой при бродячем балагане. Однажды в Мире к нам в балаган пришел некий человек. После выступления он сделал хозяину предложение относительно меня, против которого тот не смог устоять. Я был в ужасе. Я думал, этот человек хочет совершить со мной то, что, я знал, некоторые мужчины делают с мальчиками, но ему было нужно от меня только одно: мое мужское естество. Он дал мне снадобье, от которого я лишился способности двигаться и говорить, но чувствительности не утратил. Длинным загнутым ножом он подсек меня под корень, всё время распевая что-то, и у меня на глазах сжег мои мужские части на жаровне. Пламя сделалось синим, и некий голос ответил ему, хотя слов я не понимал. После этого я стал ему не нужен, и он выгнал меня вон. Скоморохи к этому времени уже уплыли. Я спросил его, что же мне теперь делать, и он сказал: „Умереть“. Назло ему я решил выжить. Я попрошайничал, воровал и продавал те части моего тела, которые остались при мне. Скоро я вошел в число лучших воров Мира. Но та ночь всё время снилась мне, милорд. Не колдун, не его нож, даже не то, как поджаривались мои мужские органы. Мне снился голос — голос из пламени. Был ли то бог, демон или просто фокус? Не могу вам сказать, хотя в фокусах знаю толк. Скажу одно: колдун вызвал это нечто, и оно ответило, а я с того дня возненавидел магию и всех, кто ею занимается. Если лорд Станнис один из них, я намерен пресечь его жизнь» (Дж. Мартин. Песнь Льда и Пламени. Кн. 2. Битва королей. Глава «Тирион»).

Еще один литературный рассказ о сочетании суеверия и насилия:

«В Обломовке верили всему: и оборотням, и мертвецам. Расскажут ли им, что копна сена разгуливала по полю, — они не задумаются и поверят; пропустит ли кто-нибудь слух, что вот это не баран, а что-то другое, или что такая-то Марфа или Степанида — ведьма, они будут бояться и барана и Марфы: им и в голову не придет спросить, отчего баран стал не бараном, а Марфа сделалась ведьмой, да еще накинутсяи на того, кто бы вздумал усомниться в этом, — так сильна вера в чудесное в Обломовке!» (И. Гончаров. «Обломов»).

Но есть и более древние и надежные свидетельства.

Платон мечтал об обществе, в котором «закон об отравлении и ворожбе будет выражен так: «Если окажется, что человек из-за магических узлов, заговоров или заклинаний уподобился тому, кто наносит другому вред, пусть он умрет, если он прорицатель или гадальщик. Если же он чужд искусства прорицания и все-таки будет уличен в ворожбе, пусть его постигнет та же участь, что и отравителя из числа обычных людей; пусть суд решит, какому наказанию его следует подвергнуть» (Законы 933d).

Демосфен «привлек к суду жрицу Теориду и добился этой казни» (Плутарх. Демосфен. 14).

Теориду обвиняли именно в чародействе и казнена она была со всей своей семьей.

«Ведь не существует таких, кто не опасается быть поражен проклятьем; отсюда повелось разламывать скорлупу яиц и улиток, или протыкать ложкой немедленно после того, как они съедены» (Плиний. Естественная история. Кн. 28. Глава 4,19).

«Был я тогда эфебом, — ибо уж с детских лет жил в свое удовольствие. И вот умирает любимчик нашего хозяина, мальчик прелестный по всем статьям, сущая жемчужина, ей-богу. В то время как мать-бедняжка оплакивала его, — а все мы сидели вокруг тела носы повесивши, — вдруг завизжали ведьмы, словно собаки зайца рвут. Был среди нас каппадокиец, мужчина основательный, силач и храбрец, — мог разъяренного быка поднять. Он, вынув меч и обмотав руку плащом, смело выбежал за двери и пронзил насквозь женщину приблизительно в этом месте, — да будет здорово, где я трогаю. Мы слышали стоны, но — врать не хочу — ее самой не видали.

Наш долговязый, вернувшись, бросился на кровать, и всё тело у него было покрыто подтеками, словно его ремнями били, — так отделала его нечистая сила. Мы, заперев двери, вернулись к нашей печальной обязанности, но, когда мать обняла тело сына, она нашла только соломенное чучело: ни внутренностей, ни сердца — ничего! Конечно, ведьмы утащили тело мальчика и взамен подсунули соломенного фофана. Уж вы извольте мне верить: есть женщины — ведьмы, ночные колдуньи, которые всё вверх дном ставят. А долговязый навсегда после этого потерял краску в лице и через несколько дней умер в безумии» (Петроний. Сатирикон, 42).

Петроний, может и смеется, но — над реальными верованиями отнюдь не христиан.

Вот франкская «Салическая правда» VI века. Назвать ее памятником христианского права и христианской культуры затруднительно. Это самое что ни на есть традиционное «варварское право» (хоть уже и смягченное влиянием римской правовой культуры и церковной проповеди).

И вполне традиционное, «общечеловеческое» отношение к колдовству стоит за его параграфами: «Если кто причинит порчу другому и тот, кому она причинена, избежит опасности, виновник преступления, относительно которого будет доказано, что он допустил его, присуждается к уплате 63 солидов. Если кто-нибудь нашлет на другого порчу или положит на какое-либо место тела навязь, присуждается к уплате 62,5 сол. Если какая-нибудь женщина испортит другую так, что та не сможет иметь детей, присуждается к уплате 62,5 солидов» (Салическая правда, 19).

Так что вполне уместен вопрос Августина — «Может быть, христиане установили эти законы, карающие магические искусства? Разве перед христианскими судьями был обвинен в магии Апулей?» (О Граде Божием 8,19).

Люди, даже буду язычниками, верили в магию и, как могли, защищали себя от нее. Увы, не только оберегами.

В Египте в случае мора «в городе Илифии, — пишет Манефон, — заживо сжигали людей, которых называли Тифоновыми, и, провеивая их пепел, рассеивали и уничтожали его» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе, 73).

«Законы Двенадцати таблиц» древнего Рима, составленные в V веке до нашей эры, предполагали, что виновный в сглазе мог быть приговорен к смертной казни. Тексты этого Закона дошли до нас в неполном виде. В Восьмой таблице есть статья (VIII, 8а), начинающаяся с формулировки преступления — «Кто заворожит посевы…», но далее — обрыв текста и формулировка наказания отсутствует. Впрочем, эта лакуна восполняется по цитации этого закона Плинием: «По Двенадцати таблицам за тайное истребление урожая назначалась смертная казнь <…> более тяжкая, чем за убийство человека» (Естественная история. 18,3.12.8–9).

Русская «Повесть временных лет» под 1071 годом рассказывает о том, как языческие волхвы в верхнем Поволжье убивали женщин, обвиняя их в колдовстве. «Явились два волхва из Ярославля, говоря, что „мы знаем, кто урожай держит“. И отправились по Волге и куда ни придут, тут же называли знатных женщин, говоря, что та жито удерживает, а та — мед, а та — рыбу, а та — меха. И приводили к ним сестер своих, матерей и жен своих. Волхвы же прорезали за плечами и вынимали оттуда либо жито, либо рыбу, либо белку и убивали много женщин“. На допросе они пояснили, что убитые ими женщины „удерживают урожай, и если истребим, перебьем их, будет изобилие“».

Поскольку речь шла о регионе с финно-угорскими традициями, представляется возможным сопоставить этот рассказ с ритуалами мордвы, бытовавшими еще в XIX веке. «Когда наступало время общественных жертвоприношений языческим богам мордвы, специальные сборщики ходили по дворам и собирали всякую снедь, но непременно брали ее у женщин. Обнаженные по пояс женщины, перебросив мешочки и продуктами через плечи, стояли спиной к двери в ожидании сборщиков. Последние отрезали мешочки, укалывая при этом женщину пятикратно в плечо».

Так что неприязнь людей к колдунам совершенно независима от христианства…

В народе этот древний страх никуда не исчез с принятием христианства. Не проповедь духовенства пробуждала его, а инерция многототысячелетней веры.

Вот описание такого народного самосуда в Византии: в 581 году близ Антиохии в городе Феополис некий Анатолий был обвинен в колдовстве. Губернатор отпустил его. Но христианский народ восстал. «Выслушав приговор ссылки, а не смерти, народ, воспламененный какой-то божественной ревностью, в негодовании и досаде всё перевернув вверх дном, схватил осужденных в ссылку и, возведя их на костер, живых предал огню; потому что такой приговор произнесен был народом. Чернь вопияла также против царя и своего епископа Евтихия, как бы против предателей веры» (Евагрий. Церковная история. 5,18).

Дурно ли происшедшее? — Да. Но нельзя не обратить внимание на распределение ролей в этой трагедии: инициатива преследования исходит не от церковной власти, а от народа.

Впрочем, сирийский церковный историк, современный тем событиям (Евагрий Схоластик), с полным своим одобрением описывает эти казни язычников. Более того, он передает и даже навязывает «предание» об участии Богоматери в этом:

«Анатолий прибег к некоторой иконе Богородицы, висевшей в темнице на веревке, и, сложив руки сзади, представлял собой человека, умоляющего и просящего. Но она, в негодовании обличая человека негодного и богоненавистного, совершенно обратилась в противоположную сторону: чудо страшное и достойное того, чтобы о нем всегда помнили! Это видели все — как узники, так и те, которым вверена была стража над ним и его сообщниками, и рассказали всем. Являлась она также в истинном видении и некоторым верным, возбуждая их против этого злодея и говоря, что он оскорбил ее Сына… Был у нас один человек, который еще прежде, чем это случилось, говорил, что он видел во сне, как народ произнес приговор против Анатолия и его сообщников. Сказывал также некто главный правитель царских домов, весьма сильно защищавший Анатолия, что ему явилась Богородица и говорила: доколе ты будешь заступаться за Анатолия, который так оскорбляет меня и моего Сына?»

Вспышка гнева и убийство потребовали религиозного оправдания, и оно было найдено в рассказе про видение.

Так что, хотя в данном случае по ходу событий, «в презенте» церковная власть противостала народному самосуду, но постфактум этот самосуд всё же получил одобрение со стороны «высокой церкви».

В Житийной литературе казнь нечестивца весьма восхваляется. Например, в «Житии Льва Катанского» — «самодержцы, изумившись, естественно, невероятному рассказу и получив отсюда доказательство чрезвычайного нечестия его колдовской хитрости, не удостоили негодяя даже простого вопроса, но быстро приговорили его к смертной казни».

Впрочем, в этом Житии народ и власть преследуют колдуна Илиодора не за связь сатаной, а за конкретные проделки («с помощью скверной своей ворожбы внушил женщинам, которые шли перед ними по улице, видение разлившейся реки — те же, думая, что переправляются через какой-то глубокий поток, задрав хитоны до колен, а то и до самых бедер, в таком виде и шествовали, став предметом прилюдного срама»).

Это важное отличие от мотивации новоевропейской инквизиции (ее почему-то принято именовать «средневековой»). Скорее даже поражает терпимость православной среды, в которой годами «шалит» Илиодор. Епископ Лев появляется в повести лишь когда Илиодор сам врывается к нему в храм и начинает пуссирайотить.

В конце концов «Все жители города двинулись на него, желая наложить на него руки и предать смерти. А [посол императора] Ираклид кротко отвечал им: „Мужи братия и сорабы, несправедливо, чтобы, в то время как против этого человека ведется царское расследование, он был убит кем-то другим без испытания и суда императоров“. А когда гнев черни утих от таких слов…»

Как альтернатива суду Линча тогда была предложена «ордалия» — св. епископ Лев взошел на костер вместе с языческим жрецом Илиодором (и, конечно, сгорел не Лев).

Отправить