Глава 4
ВОЦЕРКОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ

Мы увидели, что такие формы насилия как гладиаторские бои, рабство, публичные пытки и казни не вызвали к жизни активное противодействие церковных риторов.

Следующий круг насилия — война.

В середине IV века император Константин сделал христианам огромный подарок. Он им подарил самого себя. Причем не свое сердце, покаянно умиленное словом Евангелия, а свои полицейско-административные ресурсы.

Константин встретился со Христом (с идеей, символом Христа) по дороге к трону. Точнее, в одном шаге от трона — накануне решающей битвы с законным императором Рима.

«Равноапостольный Царь Константин, для чего первее всего употребил крест Христов, только что им познанный? — Для брани и победы».

И это — факт. А как его оценивать? Это возвышение Креста или его осквернение?

В любом случае именно так в христианство перешло военно-политическое богословие — представление о том, что Богу желанны массовые кровавые жертвы на полях сражений. Перешло не сразу. И потому об отношении древней церкви к войне отдельный разговор был в моей книге «Священные войны православного мира».

Как-то очень символична судьба одного древнеегипетского обелиска. Он был поставлен между 1457 и 1448 гг. до н. э. в храме Амона в Фивах. Обелиском из розового гранита фараон Тутанхамон III воспел свои победы в далекой Месопотамии. В 390 году при имп. Феодосии Великом этот обелиск был установлен в православном Константинополе.

Нет, жители этого города (как и современные им египтяне) не могли прочитать иероглифы на обелиске. Но текст там был весьма кровожадный: юго-западная грань обелиска — та, что смотрит на Мраморное море, — имеет по вертикали следующую иероглифическую надпись: «Царь Верхнего и Нижнего Египта, перешел через Евфрат в мощи и победе во главе своего войска и учинил великое избиение».

И это просто символ того культурного импорта, о котором говорит эта моя книга — не важно, кто «учинил великое избиение» — язычник Тутанхамон или православнейший император. Достойно и славно и то деяние, и это.

Ну в самом деле, есть ли разница между язычником Либанием и, скажем, русским православным летописцем?

Первый писал: «Понимая, что души их растлены не только негодностью военачальников, но еще и привычкой воевать без богов, девять месяцев государь провел с ними, внушая им рвение к благочестию, ибо знал, что толпы бойцов и острые мечи — всё ничто и всё без пользы, ежели нет у воинства божественных соратников» (Либаний. Надгробное слово по Юлиану. 167).

Другой вторил: «И поможе Бог Жигимонту и много побил людей».

Это — штамп средневековых летописей. Бог как помощник в массовых убийствах.

Можно ли эту благочестивую традицию перенести на XX век? «И помог Бог микадо, и потопил он русские корабли… И помог Бог Фрунзе и Махно, и перешли они море яко по суху и побили белых… И помог Бог Гитлеру и тьмы тем русских воинов взял он в полон в Киев-граде… И помог Бог Ельцину — и взял он Белый Дом».

Увы, ответ скорее зависит от политических симпатий ответчика. И традиция эта перенесена в христианство именно Константином и его придворными панегиристами.

В хрониках четвертого века не видно усилий епископов по упорядочиванию мировоззрения первого христианского кесаря. Ему не запрещают казни и расправы. Будь, какой ты есть — но хотя бы считайся христианином и помогай нам бороться с нашими врагами.

В IV веке церковная иерархия ошалела от такой мгновенной перемены своего статуса — из гонимых в господствующие — и приняла «константинов дар» без внутренней и внешней полемики, без его сопоставления со всё тем же Евангелием.

Те, кому это новое, имперское христианство было не по нраву — ушли в пустыни и создали монашество.

Отправить