Глава 3
НЕОТМЕНЕННОЕ РАБСТВО

Рабство также не исчезло при благочестивейших василевсах.

Говорят, что влияние Церкви смягчило античное рабство и в конце концов привело к его исчезновению. Может быть…

Но без всякого влияния христианства римский юрист Ульпиан Домиций (Ulpianus Domitius) (170228 гг.), реально управлявший империей при малолетнем императоре Александре Севере, сказал — «Рабство против природы вещей; contra naturam rerum».

В эпоху Поздней Римской империи и при Юстиниане авторитет Ульпиана был чрезвычайно высок: его именуют «вождем юристов» и «мудрейшим из юристов», его сочинения изучают в юридических школах, он входит в число пяти виднейших юристов, мнениями которых предписано руководствоваться судьям. В Дигестах Юстиниана, включающих отрывки из сочинений примерно 40 крупнейших римских правоведов, фрагменты из трактатов Ульпиана занимают около 40 % всего объема. Законом 426 г. он был включен в число тех пяти юристов, responsa которых были обязательны для судей.

Но христианские почитатели Ульпиана рабство не отменили…

Более того — само имя Ульпиана было опозорено церковными риторами. Несмотря на то, что именно он был автором афоризма ogitationis poenam nemo patitur («Образ мыслей ненаказуем»; в иной формулировке — «Никто нe должен терпеть наказание зa мысли»), его сделали инициатором гонений: «Император Александр не преследовал христиан, но наместники его, правители областей и консулы, сильно притесняли христиан. Так как сам Александр был слишком молод, то управление государством было поручено некоторым из членов совета; главных среди них был городской епарх Улепиан, жесткий нравом и великий враг христиан. Эти советники от имени царя управляли всем. Они-то и разослали повсюду повеление, чтобы галилеян (так они называли христиан) всюду принуждать покланяться римским богам, угрожая им, в случае неповиновения, лютыми мучениям и даже смертью. Наблюдать же за тем, исполняется ли христианами это повеление, были избраны следующие лютейшие враги христиан и верные слуги дьявола. Тогда и в Риме, и во всех областях римского государства полилась кровь христиан, подобно воде. Их не щадили, но подвергали мучениям и предавали смерти» (Житие Татианы).

На самом деле вся династия Северов была веротерпима, а имп. Александр благоговейно относился к имени Христа: «Если была возможность, то есть если он не спал с женой, он совершал утром священнодействие в своем помещении для ларов, где у него стояли изображения и обожествленных государей, только самых лучших, избранных, и некоторых особенно праведных людей, среди которых был и Аполлоний, а также, как рассказывает историк его времени, — Христос, Авраам, Орфей и другие подобные им, а равно и изображения предков. Он хотел построить храм Христу и принять его в число богов. Об этом, говорят, думал и Адриан, который приказал построить во всех городах храмы без изображений богов; они и поныне называются храмами Адриана, так как не имеют божества; он, говорят, с этой целью и построил храмы. Но этому воспротивились те, которые, справившись в священных изречениях, нашли, что, если он это сделает, все станут христианами и прочие храмы будут заброшены. Когда христиане заняли какое-то место, раньше бывшее общественным, а трактирщики возражали против этого, выставляя свои притязания, Александр в своем рескрипте написал: „Лучше пусть так или иначе совершается поклонение богу, чем отдавать это место трактирщикам‟. Если [во время похода кто-то из солдат] сворачивал с дороги в чье-нибудь владение, Александр обращался к нему с самыми тяжкими упреками. Он говорил: „А ты хочешь, чтобы на твоей земле было сделано то, что ты делаешь у другого?‟ Он часто повторял слова, которые он запомнил, услыхав их от каких-то иудеев или христиан, и, наказывая кого-либо, приказывал глашатаю говорить: „Не делай другому того, чего не хочешь самому себе‟. Он так любил это изречение, что приказал написать его в Палатинском дворце и в общественных сооружениях» (Элий Лампридий. Александр Север).

Гонений на Христа имп. Александр Север не объявлял. Со времен Септимия Севера (с 202 года) христианство было разрешенной религией. В это время стали строиться первые христианские храмы. Ориген спокойно и публично преподавал.

Собственно, благодаря Ульпиану христиане Рима и других городов могли спокойно собираться в катакомбах и на кладбищах несмотря на то, что эти их собрания не были тайной для полиции и городских властей.

Ульпиан возобновил декрет Марка Аврелия («философа на троне»): «Тела, получившие правильное погребение, т. е. зарытые в землю, воспрещается тревожить в местах их упокоения» (Дигесты 3, 4, 12, 47). Поскольку при этом не было сделано никаких вероисповедных ограничений, места захоронений христиан оказывались под защитой закона.

«Вплоть до Декия (середина III века) преследований в строгом смысле со стороны государства не было. Римский юрист Ульпиан, во времена Каракаллы, собрал все рескрипты и эдикты римских императоров по делам христиан; но он их поместил не в уголовное право, а в „De officio proconsulis‟, которое имело в виду чрезвычайные случаи и полицейское право. Уже отсюда видно, что христианство не подлежало обычному криминальному процессу, а полицейской коерциции. В силу особых полномочий полицейское coercitio, невзирая на Траяново положение о христианах conquirendi non sunt („не разыскивать!‟) — да едва ли это и относилось к coercitio, — имело право само возбуждать процессы о христианах без всяких accusator'ов. Вот почему гонение на христиан было непрекращающимся фактом и до Декия; мученики были всегда и везде, и при императорах, расположенных к христианству. Однако, римские проконсулы, магистраты, убедившись в фактической безвредности христиан, оставляли их в покое».

Увы, та часть книги Ульпиана Домиция, где говорилось о правовой базе гонений на христиан, не сохранилась. Есть только упоминание о ней у Лактанция: «Домиций в VII книге [трактата] „Об обязанностях проконсула‟ собрал нечестивые рескрипты принцепсов, чтобы научить тому, какие наказания следует претерпеть признающим себя почитателем Бога» (Божественные установления. 5, 11). Но есть схожие параграфы из книги Ульпиция «Об обязанностях проконсула». К христианам применялся параграф 177 (47. 22. 2): «Каждый, кто организует недозволенную коллегию, подвергается тому же наказанию, которое применяется в отношении людей, захватывающих вооруженной силой общественные места или храмы».

И всё же это не указ императора, обязывающий все инстанции начать казни христиан, а лишь указание на правовые основания для желающих это делать. Поэтому в книге А. Лебедева «Эпоха гонений на христиан» нет ни слова ни о Северах, ни об Ульпиане.

Итак, язычник Ульпиан был против рабства, а у христианских правителей Римской империи отношение к рабству было таким:

По закону 326 г. свободная женщина, вступившая в связь с рабом, карается смертью (sententia capitali), а ее любовник сжигается на костре (tradendo ignibus verberone). Дети обращаются в рабство. Константин разрешает хозяевам использовать телесные наказания по отношению к рабам, освобождая их от ответственности за гибель последних, кроме случаев их умышленного убийства (319 г. — Кодекс Феодосия. IX. 12. 1; Кодекс Юстиниана IX. 14. 1; и в 326 г. — Кодекс Феодосия IX. 12. 2–3).

«Дигесты» святого императора Юстиниана (ч. XLVII) включают в себя древний закон Солона: «Если дем, или член фратрии, или совместно совершающие священные обряды, или моряки, или члены сисситии, или совместно хоронящие (в складчину), или совместно исполняющие культ, или отправляющиеся за добычей или ради торговли заключат между собой о чем-то соглашение, то быть посему, если законы общественные сего не запрещают».

Формула «Моряки, или отправляющиеся за добычей или ради торговли» означает, что законодатель не разделяет моряков, пиратов и торговцев. Вероятно потому, что все три ремесла были очень близки, а один и тот же человек при случае мог выступать в любой из трех ролей. Больше того, «отправляющиеся за добычей», то есть пираты упоминаются в законе без осуждения и вовсе не для того, чтобы определить им наказание. Просто ремесло у них такое.

332-й год. Указ императора Константина провинциалам (по кодексу Феодосия): «Тот, у кого будет найден чужой колон, должен не только вернуть его к месту его происхождения, но и заплатить за него подушную подать за то время, которое колон у него находился. А самих колонов, которые вздумают бежать, надлежит заковать в кандалы как находящихся в рабском положении, чтобы они были принуждены в наказание исполнять рабским способом обязанности, приличествующие свободным. Interpretatio: Если кто-либо сознательно удержит в своем доме чужого колона, прежде всего должен вернуть его господину и заплатить за него подати за тот срок, что колон у него был. Сам же колон, который не захотел быть там, где он родился, должен быть отдан в рабство».

Это самый древний из законов, прикреплявших колонов к земле; первый шаг к крепостному праву. Колон нигде в праве не смешивается с рабом. Но на практике первый во многих точках соприкасается со вторым. Если раб не мог покинуть господина, колон не мог покинуть земли, «для которой родился». Он являлся человеческой личностью, «обязанной и подчиненной земле»… Скоро мы видим даже, что термин «раб» начинает прилагаться к колону хотя бы метафорически. «Рассматривайте его, — говорит законодатель, — как раба земли». «Он отдан земле в некоторый вид рабства», — повторяет он еще раз. Так в языке и понятиях людей известный признак рабского состояния мало-помалу связался с образом колона».

То есть круг рабов скорее даже расширяется в христианскую эпоху (но это потребности экстенсивной экономики, а не религиозной веры).

Рабовладельцами были даже святые. «Намерен же я довести до сведения твоего благонравия, что большую часть рабов имеет пресвитер сей от меня, и они даны ему моими родителями в награду за мое воспитание» (Василий Великий).

А св. Иоанн Златоуст запретил служение своему дьякону за то, что тот бил своего раба мальчика Евлалия (и это заступничество стало одним из пунктов соборного обвинения Златоусту). Но ведь возмутился св. Иоанн не тем, что ему сослужит в алтаре рабовладелец, а лишь избиением раба… А представляете, какой шум возник бы сегодня, если бы «Московский комсомолец» написал «дьякон Андрей Кураев имеет мальчика-раба, хотя и относится к нему хорошо»?

Житие Филарета Милостивого говорит, что у него «было также множество рабов с женщинами и детьми». И в своей безграничной милости он их так и не освободил.

Правила св. Василия Великого освящают рабовладение: «Браки, заключенные без согласия владельцев, суть блудодеяния… Отдавшаяся мужу против воли господина сделала блуд» (Второе послание Амфилохию о правилах, 42 и 40).

Раннее средневековье знает особый правовой статус «церковных рабов» (servi ecclesiarum). Рипуарская правда (VII век) говорит, что церковные рабы не могли быть освобождены, если вместо них церкви не была предоставлена замена.

Более того — в христианское время происходило и ужесточение рабских уз.

В христианском королевстве вестготов рабы освобождались при условии дальнейшего повиновения: сыновья, внуки и правнуки вольноотпущенника оставались в зависимости от семейства бывшего господина (LV 5, 7, 20). Таким образом, полное дарование свободы, при котором рабу предоставлялось «римское гражданство», в конце VII в. совершенно вышло из употребления. На это указывает также один закон Эрвига, по которому ни один вольноотпущенник не имел права покинуть своего господина, пока тот жив (LV5, 7,13). Историк говорит, что «ответственность за такое развитие событий следует возложить на церковь».

Дело в том, что светские феодалы брали пример с феодалов церковных: если полную свободу вольноотпущенник получал лишь со смертью хозяина, а церковь (монастырь) как хозяин вольноотпущенников, бессмертна — то зависимость вольноотпущенника и его потомства сохранялась на все времена. Именно такие аргументы приводили отцы IV Толедского собора (633 г.)… Судя по всему, численность церковных рабов была очень велика. XVI Толедский собор (693 г.) постановил, что у приходских церквей, даже если они были бедны и владели лишь десятью рабами, должен был быть собственный священник. Следовательно, во владении большинства приходских церквей, которых в государстве вестготов было несколько тысяч, находилось больше десяти тысяч рабов. При этом приходские церкви ни в коем случае не относились к числу крупных рабовладельцев. Монастыри и кафедральные соборы, но прежде всего аристократия и король располагали огромными толпами рабов. Рабами могли владеть даже бедняки: проститутки, уличенные в постоянном возвращении к своей профессии, в качестве наказания дарились беднякам (LV 3, 4, 17).

Да, Меридский собор запретил епископам подвергать истязаниям церковных рабов. Так как это постановление было повторено 11-м Толедским собором, можно сделать вывод, что подобные злоупотребления продолжали происходить.

Но вот отлучали ли от Церкви тех, кто владел рабами, покупал или продавал их?

Только в Грузии и только в XVI веке церковный собор резко восстал против расцветшей работорговли и определил: «Человек, продавший человека, будет ли знатный, или незнатный, князь, дворянин или крестьянин, да будет от святых соборов проклят и отвержен. Кто по точном розыске и исследовании окажется продавцом человека, если выкупит и приведет проданного, заплатит штраф, по своему состоянию, и церкви, и епископу, и господину его, а если не приведет, кто бы он ни был: князь дворянин или крестьянин, ничто его не спасет, было бы незаконно его спасать, он должен быть повешен, а если кто за взятку не сделает это, да будет проклят от святых соборов и наказан по канонам апостолов».

Это был долгий многовековой конфликт между Евангельским благоговением перед «маленьким человеком» — и классовыми интересами и привычками церковных феодалов. Даже будучи искренними и «святыми», эти феодалы наследовали определенные «слепые зоны» и просто не понимали, что «служение Христу» несовместимо с их личным рабовладением и с лестью другим рабовладельцам.

Не было в православной истории ни одного случая, чтобы служитель Христов (хоть рядовой священник, хоть отшельник, хоть патриарх) преградил вход в храм работорговцу.

Впрочем, один случай всё же был. Православные вспоминают про Адальберта-Войтеха лишь в связи с тем, что он боролся против приехавших св. братьев Кирилла и Мефодия. Но и сам Адальберт был необычным человеком. Пражским епископом он стал против своей воли. Жил в бедности. Убит язычниками (пруссами) как мученик. Канонизирован.

«Прага в IV–X веках являлась средоточием работорговли. Святой Адальберт сложил с себя в 989 г. сан епископа Праги из-за того, что не в состоянии был выкупить всех христиан, закупленных одним еврейским купцом».

А какие примеры дает русская история?

Интересно, что заимствование византийских образцов новокрещеной Русью привело к трем вещам, ранее незнакомым Руси:

— смертная казнь (ранее были штрафы — вира, которую кн. Владимир безуспешно пробовал отстаивать перед лицом греческих епископов);

— практика ослепления политических конкурентов;

— рабство соотечественников.

До рубежа X–XI веков рабами на Руси могли быть только пленные иноплеменники («челядь»). Теперь появились «холопы».

«Черты различия холопов и челяди отчетливо проступают в письменных памятниках, в том числе и в Пространной Правде. Следовательно, нельзя смешивать холопов с челядью. Точно также нельзя смешивать поступление в холопы местных людей с пленением иноземцев с их обращением в рабство. Разные источники происхождения холопства и челядинства по-разному влияли положение холопов и челядинов в древнерусском обществе, обеспечивая первым некоторые бытовые, экономические и юридические послабления и ставя вторых в очень жесткие и суровые условия. Различие в статусе рабов-иноплеменников и местных невольников отнюдь не составляло специфики, присущей древнерусскому обществу. Аналогичные порядки замечаем и у других народов, например, у народов бассейна Конго существовала заметная разница в правовом положении рабов. При этом «чужеземцы, захваченные в войнах, были самой бесправной категорией». В. В. Мавродин целиком принял данный тезис: «Источники различают 1) челядина и 2) холопа… Более позднее появление термина „холоп‟ в источниках объясняется и более поздним применением его по отношению к определенной категории рабов. „Холопы‟ — рабы. Это ни у кого не вызывает сомнений. Но „холопы‟ — не „челядь‟. „Челядь‟ — это полонянники, в древности иноплеменники. Холопы же вербуются из среды соплеменников, внутри данного общества и являются продуктом тех социальных процессов, которые идут именно внутри данного общества. Поэтому источники холопства иные… Среди источников холопства нет только одного — плена. И это понятно: пленный становился не холопом, а челядином».

Возможно, в западном мире церковь смягчила формы античного рабства (хотя прямо их не осуждала). Но в русской истории рабство зародилось и крепло прямо на глазах только что появившейся тут княжеской церкви — и без какой бы то ни было критики с ее стороны. Понимаю, что «после того» не значит «вследствие того». Но всё же, всё же, всё же…

Даже монахи владели крепостными душами и выжимали из них, что можно и даже сверх того.

Уставная грамота митрополита Киприана Царево-Константинову монастырю в 1391 году повелевала: «Большим людем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хоромы ставить, игумнов жеребий весь рольи орать взгоном, и сеяти, и пожати, и свести, и сено косити десятинами и в двор ввести, ез [плетень поперек реки] бити и вешней и зимней, сады оплетать, на невод ходити, пруды прудить, на бобры им в осенине поити, а истоки им забивати, а на Велик день и на Петров день приходят к игумену, что у кого в руках. А пешеходцем [безлошадным крестьянам] из сел к празднику рожь молоти, и хлебы печи, солод молоть, пива варить, на семя рожь молоти, а лен дасть игумен в села, и они прядут сежи и дели неводные наряжают, а дают из сел все люди на праздник яловицу, но одинова ми, господине, добили челом, а не в пошлину, тремя бараны, и яз их пожаловал за яловицу [телку], занеж ми была не надобе яловица, а по пошлине по старой всегды ходит яловица на празник. А в которое село приедет игумен в братшину, и сыпци дают по зобне овса конем игуменовым».

Нестяжатель князь-инок Вассиан Патрикеев так говорил о монахах господствующего (иосифлянского) склада: «Вместо того, чтобы питаться от своего рукоделия и труда, мы шатаемся по городам и заглядываем в руки богачей, раболепно угождаем им, чтоб выпросить у них село или деревеньку, серебро или какую-нибудь скотинку. Господь повелел раздавать неимущим, а мы, побеждаемые сребролюбием и алчностью, оскорбляем различными способами убогих братьев наших, живущих в селах, налагаем на них лихву за лихву, без милосердия отнимаем у них имущество, забираем у поселянина коровку или лошадку, истязаем братьев наших бичами».

В том же XVI веке (точнее, в 1595 году) «крестьяне монастырские» Иосифо-Волоцкого монастыря «приказщиков и ключников учели бити и дел монастырских не почели делати, и леса монастырские заповедные почели сечи». И восстали те крестьяне ведь не потому, что они были против Христа.

Игумен в ответ «велел крестьян острастить и смирить», обратился за помощью к светской власти, и крестьян силой привели в повиновение.

В 1591 году крестьяне избили слуг Кирилло-Белозёрского монастыря, забиравших плоды их трудов. В 1597 году крестьяне напали на Устюжский Прилуцкий монастырь.

Вообще северные русские монастыри обросли крепостными стенами вовсе не из-за страха перед татарскими набегами, а для защиты от своей же паствы и одушевленной собственности.

Любопытна история волнений в Антониево-Сийском монастыре. Царь подарил монастырю 22 ранее независимых деревни. Крестьяне скоро почувствовали разницу между свободой и рабством. Для начала монастырские власти «учали с них имати насильством дань и оброк втрое»: вместо 2 рублей 26 алтын и 4 денег по 6 рублей 26 алтын и 4 деньги. «Да сверх дани и оброку на монастырские труды имали на всякое лето с сошки по 3 человека, <…> да сверх того они, крестьяне, зделье делали» — пахали землю и косили сено на монастырь. Наконец, монахи «поотнимали лучшие пашенные земли и сенные покосы и привели к своим монастырским землям, <…> а у иных крестьян они, старцы, деревни поотнимали с хлебом и с сеном, и дворы ломали и развозили, а из их деревень крестьяне от того игуменова насильства, з женами и з детьми из дворов бежали».

Но далеко не все крестьяне готовы были бежать со своей земли. В 1607 г. монастырский игумен подал царю челобитную: «Монастырские крестьяне ему, игумену, учинились сильны, наших грамот не слушают, дани и оброку и третного хлеба им в монастырь не платят, как иные монастырские крестьяне платят, и монастырского изделия не делают, и ни в чем де его, игумена с братией не слушают, и в том ему, игумену чинят убытки великие».

Старец Феодосий с монастырскими слугами убили крестьянина Никиту Крюкова, «а живота остатки [имущество] в монастырь взяли все». Старец Роман «со многими людьми, у них крестьян, из изб двери выставливали и печи ломали».

Другой монастырский старец, Роман, приезжал «со многими людьми, и у них, крестьян, из изб двери выставливали и печи ломали». Характерно при этом, что старца Романа сопровождал «Архангельского города стрелец Первушка Кустов». С другой стороны, и борьба крестьян против монастыря продолжала сохранять самые острые формы, вплоть до того, что в 1610–1611 гг. «тех отменных деревень крестьяне своим воровством игумена з братьею слушать не учали, и двух старцов убили до смерти, и служек побивали и монастырскую казну грабили, и с пашень монастырских хлеб и сено свозили сильно».

Порой крестьянам казалось, что жизнь во владении светских помещиков легче. В комментариях на знаменитую «Калязинскую челобитную» историк поясняет:

Не выдержав жестокой крепостнической эксплуатации, 140 человек, то есть более четверти всех крестьян, проживавших в вотчинах Троице-Сергиева монастыря в одном только Владимирском уезде, бежали из монастыря в 1605–1614 годах. Примечательно, что около половины этих «беглых» ушло, как видно из «свозных книг» вотчин Троице-Сергиева монастыря, за «детей боярских», предпочитая, видимо, горькую долю за дворянином нестерпимой жизни под монастырской братией.

Ведь не только монастыри и епископы была крепостниками, а и обычные семейные приходские священники. Но и здесь был only business, без семейно-евангельских сантиментов.

Вот выписки из челобитных немонастырских церковных крестьян XVII века: «Крестьяне Архангельского собора с. Завидова Клинского уезда царю… священники и дьяконы накладывают на нас, сирот твоих, многие лишние оброки и столовые запасы. И для своих всяких прихотей они, священники и дьяконы, к нам всяких прихотей, сиротам твоим, приезжают и людей своих непрестанно присылают. И таких своих накладных оброков и столовых запасов на нас, сиротах твоих, правят смертным платежом не против прежнего. А прежде, государь, сего мы, сироты твои, таких накладных оброков и столовых запасов никому не плачивали. И мы, сироты твои, от такого их накладного оброку и столового запасу и всяких нападков и от безвременного и смертного правежу разорились вконец без остатку. И таких их накладных оброков нам, сиротам твоим, платить невмочь».

Крестьяне Архангельского собора с. Ильинского Кашинского уезда по тому же адресу: «А как, государь, мы ж, сироты твои, отданы в Архангельский собор, и бывший протопоп Федор с братией наложил на нас в прибавку деньгами восемьдесят один рубль тринадцать алтын две деньги, да для косьбы указали брать с нас и ныне берут в подмосковную вотчину десять человек работников. А как в прошлом в 204 году протопресвитер Петр Васильевич с священниками разделили нас, сирот, меж себя по поделям, и они, священники, ключарь с братией наложили вновь же прибавочный оброк: бараны, сыры, яйца, грузди, рыжики, грибы, ягоды, брусника, клюква. И ради тех столовых запасов приезжают они, священники, к нам сами и присылают людей своих и из тех припасов бьют нас на правеже смертным боем, и для своих приездов велят готовить про себя обеды, и берут с нас подводы. И оттого мы, бедные, разорились вконец».

И кто же был наказан царем-батюшкой? Решение: «‟Велено <…> села Ильинского старосте и выборным крестьянам по росписи за их противность и непослушание учинить наказание: бить вместо кнута батоги нещадно‟. Такая же участь постигла земледельцев Завидовской волости, Клинского уезда».

А вот интересный текст начала XVII века, говорящий о смягчении крепостного права:

«Приказ Заволоцких сел.

Села Рокитина дано детенышу оброку Ваське Тимофееву 25 алтын, порука по нем Никифор Васильев деревни Рыбушкина.

Села Сафатова дано оброку детенышу Панько Семенову 25 алтын, порука по нем Максим Федоров деревни Дубосекова.

Да Софатовскому же детенышу Степанку 25 алтын, порука по нем Костя Ондреев, да Лютаи Юрьев из Дубосекова, да Исаика Михаилов, да Васька Харитонов, да Якуш Сергеев.

Дано Степанку Новлянскому к старому ево оброку полполтины, порука по нем конюх Степашь Трофимов.

Сельца Гаврина дано детенышу оброку Грише Бабылю 25 алтын, порука по нем Роман печатчик да брат ево Васька Иванов.

Дано Зубовскому детенышу Грише Холопову 25 алтын, порука по нем Роман печатчик.

Дано детенышу Ваське оброку 25 алтын, порука по нем Томила Иванов Гавринскои крестьянин.

Тех 7 человек, денег дано 4 рубли 25 алтын».

Поначалу это кажется благотворительностью: раздача денег крестьянским детям. Но нет. Детеныш — это «дворовый, работающий по найму в монастырской вотчине».

И деньги не им давали, а с них взимали. «Дано оброку» = «определено налога». Детеныша отпускали работать по найму, где хочет, но он должен был заплатить (по-видимому, в год) указанную сумму. Если же не платил или убегал, платили за него поручители.

В православном мире любят рассказывать про то, как св. Тихон Задонский обличил царя Петра Первого за то, что тот в своем временном дворце в Воронеже поставил статую нагой Венеры. Но тот конфликт кончился не просто примирением. «Государь пожаловал дому архиерейскому еще несколько крестьянских дворов».

Это очень интересно: что именно глаз святого епископа считает грехом, а что — нет. Античная статуя, перед которой, понятно, ни Петр и никто иной не молился — это грех. А рабовладение в его глазах — это нечто вполне совместимое с Нагорной проповедью.

Причем само состояние рабства вроде бы Церковь и не считала чем-то нейтральным. Например, патриархи Паисий Иерусалимский, Макарий Антиохийский и Иоасаф Московский в 1661 издали «Выписку от Божественных писаний о благолепном писании икон и обличение на неистово пишущих оныя». И там было сказано, что к написанию икон допускаются лишь свободные, а не рабы и пленники: «Токмо благородных чада и советничии сынове тому художеству навыкают».

Крепостными «душами» владели и торговали и монастыри, и отдельные священнослужители. Правда, законы Российской империи позволяли священникам владеть крепостными и деревнями лишь в том случае, если эти священники происходили из дворян. Например, священник, награжденный орденом, получал дворянство и вместе с ним право на покупку крепостных. В 1821 году относительно духовных лиц, получивших дворянство по орденам, возник вопрос о том, всеми ли дворянскими правами они должны пользоваться; Саратовская палата гражданского суда представляла Сенату, что многие из этих лиц являлись в палату для совершения на свое имя крепостей на дворовых людей и крестьян, и высказывала по этому поводу свое недоумение; Сенат дозволил совершать на их имя все купчие, дворянству присвоенные.

Но всё равно в XVIII веке «Стремление к закрепощению людей до того было обще, что лица, не имевшие права на владение крепостными, при некотором увеличении своих достатков, спешили приобрести себе крепостных людей по крайней мере на чужое имя. Так поступали и духовные лица. Приобретая себе крепостных служителей или служанок покупкой и в дар от разных своих покровителей, они записывали их на имя своих помещиков или прихожан, но держали их у себя, как полные их владельцы, продавали, закладывали их, отдавали в приданое за своими дочерями и т. п.»

Цены на живой товар устанавливались с учетом многих обстоятельств.

Рабовладельцем был любимый ученик Серафима Саровского — Мотовилов. Преподобный учил его видеть Нетварный Свет и стяжать Дух Святой, а вот от привычки стяжать людишек, покупать и продавать крепостные души, не отучил…

«Отмена крепостного права в России тяжело была пережита помещиком Н. А. Мотовиловым, который очень активно занимался покупкой и продажей крепостных крестьян. Видимо, поэтому, борьба за сохранение рабовладельческих отношений в такой далекой от него Америке так истово переживалась убежденным крепостником Мотовиловым. В этом же повествовании описываются сновидения господина А. Мотовилова, которые он подробно пересказывает Государю Императору. О каком спокойствии духа это может свидетельствовать?»

«В Нижегородском архиве сохранилось достаточно большое количество купчих документов, показывающих покупку и продажу крепостных крестьян помещиком Мотовиловым. Особенно интересными показались купчие от 1846 и 1848 годов. В них говорится, что Мотовилов купил у помещика Чаадаева крестьянина Ивана Евсеева с семейством. Это был вдовый крестьянин, имевший трех дочерей. В купчей особо оговаривались условия продажи без раздробления семейства. Мотовилов перевез их из Дивеева в свое имение в Симбирскую губернию. Стоило семейство в 1846 году 151 руб. серебром. В 1848 г. Мотовилов продал семью этого же крестьянина, оговорив, что разлучать их нельзя, но уже с двумя дочерьми подпоручику А. И. Камани за 130 рублей серебром».

Понятно, что рабы, обремененные двумя младенцами, менее работоспособны, и оттого стоят меньше…

Позже Мотовилов не стеснялся защищать работорговлю уже прямо от имени батюшки Серафима. В разгар гражданской войны в США Мотовилов от имени преп. Серафима просил императора Александру II поддержать сторону рабовладельцев: «По особому, великого старца Серафима священнотайному извещению, данному мне в 1 день апреля 1865 года, Господу и Божией Матери неугодны обиды Линколна и североамериканцев Южных Штатов рабовладельцев. А потому на образе Божией Матери Радость всех Радостей, имевшей по тому повелению его, батюшки отца Серафима, послаться президенту Южных, а именно рабовладельческих Штатов, велено было скрепить подписью: „На всепогибель Линкольна‟».

«Отмена крепостного права в России тяжело была пережита помещиком Н. А. Мотовиловым, который очень активно занимался покупкой и продажей крепостных крестьян. Видимо, поэтому, борьба за сохранение рабовладельческих отношений в такой далекой от него Америке так истово переживалась убежденным крепостником Мотовиловым. В этом же повествовании описываются сновидения господина А. Мотовилова, которые он подробно пересказывает Государю Императору. О каком спокойствии духа это может свидетельствовать?»

Неоспариваемое церковью господство рабовладельческих отношений привело к интересной аберрации культа св. Иоанна Воина.

Св. Иоанн Воин почитается как мученик, хотя он не был убит: некоторое время он провел в тюрьме, но по смерти императора Юлиана Отступника многие годы до глубокой старости прожил на свободе. Во времена гонений он, служа в аппарате гонителей, тем не менее тайно помогал гонимым христианам (в советские годы таких коммунистов называли „никодимами‟ — по имени тайного ученика Христа Никодима, члена иудейского Синедриона…)

Но в России почему-то св. Иоанна сделали помощником рабовладельцев:

В «Сказании о святых» святому мученику полагалась особая молитва об обретении украденных вещей и бежавших слуг.

В Прологе об Иоанне Воине сказано, что он «изряднее рабом уходства удерживает, татьбы извещает и уличение яве творит, <…> лукавых человек всякого чина, убийц немилостивых, разбойников бегство ради злобы их и пронырства удерживает, и препоны им в совете погибельном, и в пути где-либо крытися имущым сотворяет: татьбы и крадежство и грабительство многообразие извещает, и улучение на коем месте явлено творит…».

При этом «его изображения практически неизвестны в искусстве Византии и поствизантийского мира, включая календарные циклы. В искусстве Руси XI–XVI вв. они встречаются крайне редко, хотя память Иоанна Воина присутствует в месяцесловах. За немногими исключениями, иконография Иоанна Воина представлена русскими памятниками XVII–XIX вв. Почитание Иоанна Воина в Русской Церкви не имеет параллелей в религиозной жизни других православных стран, где изображения Иоанна Воина и тем более посвященные ему престолы не встречаются даже в Новое время. Показательно отсутствие сведений об Иоанне Воине в монографии К. Уолтера о почитании и об образах св. воинов в Византии».

Кажется, есть связь между расцветом крепостничества (рабства) в России XVII–XIX веков и расцветом культа св. Иоанна Воина, которому приписали сыскные функции.

Снова из Православной энциклопедии: «Вероятно, факты Жития Иоанна Воина (в т. ч. подробно описанные сомнения святого, поставленного перед выбором между мирскими благами и верностью Христу) остро воспринимались в контексте культурной ситуации в России 2-й пол. XVII–XVIII вв.: образ страстотерпца, пытавшегося соединить внешнюю верность монарху — отступнику от истинной веры — с тайным исповеданием Христа и избавленного от казни вследствие чудесной гибели правителя, мог быть привлекательным для представителей консервативных кругов русского общества (в т. ч. для старообрядцев), а отчасти и для носителей высшей власти, поскольку пропагандировал идею лояльности государю… В Житии особо подчеркивается помощь Иоанна Воина в обличении воров, в обретении украденных или потерянных вещей и возвращении сбежавших „рабов‟, что дополнительно способствовало популярности Иоанна Воина как в дворянской, так и в купеческой среде. В Тульском губернском правлении в день памяти Иоанна Воина совершалось всенощное бдение с молебном мученику».

И это тоже было «официальной позицией Церкви». «Пролог», зачитывавшийся на службе в храме, предупреждал раба, замыслившего побег: от своего барина убежать сможешь, но от святого Иоанна не скроешься…

Не менее выразительно «Сказание о святем Кириле чюдотворце, иже на реке на Ваге, на Вельском погосте…». Жизнь (точнее, смерть своего героя) «Сказание…» относит к началу XV века. Священник-краевед И. Верюжский посвятил Кириллу Вельскому главу в своем труде 1880 г. «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологодской епархии, прославляемых всею церковию и местно чтимых» (Вологда, 1880). Сведения о нем И. Верюжский изложил, ориентируясь на «древнее рукописное Сказание о чудесах Кирилла» и устные предания о святом, сохранившиеся в Важском крае.

Юный Кирилл был «наместничий тиун» новгородского посадника. По неизвестной причине наместник «роскручинился» на него «во время обеднее», и Кирилл побежал топиться в р. Ваге, но вода чудесным образом расступилась от него во все стороны на 3 сажени. «Абие болярин его, видевши чудо над водою и воспомня кротость его и всегдашнее незлобие боярин помянув же, и колика сам, не веде его святости, неправедно озлобляше его». То есть наместник, увидев чудо, начал просить у Кирилла прощения. Кирилл же ответил: «Бог простит и помилует», «простився, и прекрестив лице свое, и преклонився ниц, и абие утопе в воде».

В версии Верюжского есть интересное дополнение — мотив самоубийцы: «Но блаженный Кирилл, желая предостеречь и избавить от греха господина своего, решился спастись от него бегством». Каков замысел! Убиться самому, чтобы совесть его хозяина оказалась чиста от греха убийства!

Надо бы написать акафист св. Кириллу Вельскому.

Семинаристы и прочие «смиренные послушники Вашего Преосвященства» с наслаждением исполняют арию гонимых при чтении акафиста Покрову: «радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных».

Нужен акафист и для партии владык, в котором епископы будут молиться о ниспослании им послушников, подобных самому Кириллу: «Посли ми послушника, ведающаго, яко оуне есть ему умертвити себе, нежели досадити архиерею» (уверен, митрополит Иларион Алфеев вложит весь свой талант и душу в такое творение и в такую молитву).

За образец можно взять акафист пророку Илие — «Радуйся, непочитающих святых праздников Православныя Церкве карателю» (икос 7).

В художественной форме эта история повторена Некрасовым в стихе «Про холопа примерного — Якова верного» из «Кому на Руси жить хорошо».

Ясно, что само духовенство не хотело быть рабами — но оно и не пользовалось своей духовной властью для расширения гражданских прав рабов и крепостных.

Так что не стоит путать интеллигентские добродетели «шестидесятников» с системой церковных ценностей.

Эта церковная позиция была столь очевидна, что вызывала страстный протест — например, у Герцена: «Ну а что сделала, в продолжение этого времени всех скорбящая, сердобольная заступница наша, новообрядческая церковь наша со своими иерархи? С невозмущаемым покоем ела она свою семгу, грузди, визигу; она выказала каменное равнодушие к народному делу, то возмутительное, преступное бездушие, с которым она два века смотрела из-под клобуков своих, перебирая четки, на злодейства помещиков, на насилия, на прелюбодеяния их, на их убийства… не найдя в пустой душе своей ни одного негодования, ни одного слова проклятья! Что у вас общего с народом? Да что у вас общего с людьми вообще? Вы не на шутку ангельского чина, в вас нет ничего человеческого».

Когда в журнале Казанской Духовной Академии «Православный собеседник» появилась статья в защиту гражданской, личной свободы крестьян — учениками св. Игнатия Брянчанинова это было расценено как «учение новое, неслыханное в Православной Церкви», поскольку, по слову св. Игнатия, «Слово Божие и Церковь — как Вселенская, так и Российская — в лице святых отцов, никогда и ничего не говорили об уничтожении гражданского рабства». Сам св. Игнатий счел необходимым написать ответную статью, дабы «изложено было точное учение Православной Церкви о рабстве и рабовладении». «Не твое дело, что господин твой бесчеловечен, ему за это судит Бог. Ты неси свой крест, данный тебе Богом ради твоего спасения. Неси безропотно, благодаря и славословя Бога с креста твоего». «Рабство, как крепостная зависимость крестьян от помещиков, вполне законно и, как богоучрежденное, должно быть всегда, хотя в различных формах».

Герцен в связи с этим писал о «диком и уродливом ответе во Христе сапера» (намекая на бытность св. Игнатия саперным инженером).

А вот совесть российских владык рабство никак не тревожило. Напротив: при екатерининской секуляризации монастырских земель они очень переживали, что у них отняли их рабов (и уже в XXI веке канонизировали митрополита Арсения Мациевича, который протестовал против этого изъятия). Но и после секуляризации в «Санкт-петербургских ведомостях» (номер 102 от 22 декабря 1797 года) можно было прочесть объявление: «В Литейной части против Сергия продаются в церковном доме два человека: повар и кучер, годные в рекруты, да попугай».

Церковь, Мать-Заступница, понятное дело, молчала и сама участвовала в торговле людишками…

В мемуарах пушкинского друга дипломата Дмитрия Николаевича Свербеева, которые были изданы в Москве в 1899 году, вспоминалось: «Крестьянских мальчиков и девочек дарилось, особенно барынями, порядочное количество. Набожные барыни любили награждать своих духовных отцов или поступались знакомым купцам или купчихам, хотя ни те, ни другие не имели права иметь у себя крепостных и держали их у себя в рабстве, часто весьма тяжелом, на имя дарителей. По недостатку в деньгах или по скупости дарили людей судейским и приказным за их одолжения по тяжебным и следственным делам».

В 1782 году по требованию капитана второго ранга Петра Андреевича Борноволокова была произведена опись имущества его несостоятельного должника — капитана Ивана Ивановича Зиновьева. Чиновники скрупулезно записали и оценили все — от ветхого помещичьего дома до утвари, живности и крестьян.

«В Чухломской округе в волости Великой Пустыне в половине усадьбы Мальцовой <…> В оном дворе скота: мерин рыжий, летами взрослый, по оценке 2 рубля, мерин пегий 12 лет, по оц. 1 руб. 80 коп., мерин чалый 9 лет — 2 руб. 25 коп., мерин рыжий 5 лет — 3 руб. 50 коп., кобыла вороная, летами взрослая — 75 копеек; кобыла чалая, летами взрослая — 95 копеек. Рогатого: 6 коров, каждая корова по 2 рубля 10 коп., по оценке на 12 руб. 60 к., 7 подтелков, каждый по 25 копеек, по оценке 1 руб. 75 коп.; 10 овец, каждая по 40 к., по оценке на 4 руб.; 9 свиней, каждая по 20 коп., на 1 руб. 80 к. Птиц: гусей 3, по оценке 75 коп.; кур индейских 2, петух 1, по цене 75 коп., уток 2, селезень 1, каждая по 7 копеек; кур русских 15, петухов два, каждые по 2 коп. с половиною, на 45,5 коп.

На том дворе амбар хлебный, крыт по бересту драницами, по оценке 1 руб. 50 коп.; в нем разных родов хлеба: ржи 5 четвертей, по оценке 4 руб. 80 коп., пшеницы 1 четверть — 2 руб., овса 6 четвертей — 4 руб. 80 коп».

Подробнейше оценили и всех крепостных капитана Зиновьева:

«Во оном дворе дворовых людей: Леонтий Никитин 40 лет, по оценке 30 р. У него жена Марина Степанова 25 лет, по оценке 10 рублей. Ефим Осипов 23 лет, по оценке 40 р. У него жена Марина Дементьева 30 лет, по оценке 8 рублей. У них дети — сын Гурьян 4 лет, 5 рублей, дочери девки Василиса 9 лет, по оценке 3 р., Матрена одного году, по оценке 50 к. Федор 20 лет по оценке 45 руб. Кузьма, холост, 17 лет, по оценке 36 рублей. Дементьевы дети. У Федора жена Ксенья Фомина 20 лет, по оценке 11 рублей, у них дочь девка Катерина двух лет, по оценке 1 руб. 10 к. Да перевезенный из Вологодского уезда из усадьбы Ерофейкова Иван Фомин, холост, 20 лет, по оценке 48 рублей. Девка Прасковья Афанасьева 17 лет, по оценке 9 рублей.

Во оной усадьбе Мальцове крестьян: во дворе Июда Матвеев 34 лет, по оценке 24 руб. 50 коп. У него жена Авдотья Иванова 40 лет, по оценке 4 руб. 25 коп. У них сын Лаврентий 4 лет, 1 руб. 60 коп. Дочери: девка Дарья 13 лет, по оценке 4 рубля, Татьяна 9 лет, 3 руб. 70 коп. Да перевезенный из Белозерского уезда из деревни монастырской, во дворе, Василий Степанов 25 лет, крив, по оценке 18 руб. 40 коп. У него жена Наталья Матвеева 40 лет, по оценке 3 руб. 50 коп. У них дети, сыновья: Григорий 9 лет, по оценке 11 руб. 80 коп., Федор 7 лет, по оценке 7 руб. 90 коп. Да оставшийся после умершего крестьянина Никиты Никифорова сын Григорий 13 лет, по оценке 12 руб. 25 коп.»

Вот он, курс валют: 1 корова = 4 девочки.

В официальных документах того времени крепостные именовались «душами», и, значит, речь шла о торговле душами. При этом в античном мире раб именовался «мужским телом». Надпись, найденная в Халее и относящаяся ко II веку до нашей эры, гласит: «Клеоген, сын Андроника, халеец, работающий в Амфиссе, продал мужское тело по имени Димитрий, родом из Лаодикии…»

Граф и генерал М. С. Воронцов (командующий русским оккупационным корпусом во Франции в 1814–1815 годах) писал 24 мая 1833 главному начальнику III Отделения Собственной Е. И. В. канцелярии А. Х. Бенкедорфу:

«До тех пор, пока будет позволено всякому управляющему, как и всякому господину и госпоже сечь женщин во время полевых работ без всякого следствия, без всякой проформы, без соблюдения каких-нибудь правил, без присутствия какой-либо полиции, без всякой формальности, которая делала бы исполнение более трудным и показывала бы как бесполезность поступка, так и его ужас, до тех пор у нас будут всегда, везде, где крестьяне работают на господина, случаи подобные нашему, т. е. выкидыши от побоев и от страха побоев. Такое положение дел ужасно; это позор нашего века, скажу больше, позор для христианской страны. Даже в американских колониях, вопреки оппозиции и воплям плантаторов, которые как две капли воды похожи на большинство наших помещиков, английскому правительству, тем не менее, удалось достигнуть двух вещей: 1) приказчики и надсмотрщики над работами по закону не имеют права ходить в поле с большим кнутом, как это делалось прежде; 2) им запрещено бить кнутом женщин без приговора какого-нибудь должностного лица. Ведь стыдно, что в этом деле нас опередили сахарные колонии, и что русские и польские крестьянки подчинены такому порядку, от которого можно было освободить негритянок, купленных в Африке для возделывания земли в Ямайке. Существует какая-то всеобщая уверенность, что правительство не желает вмешиваться в подобные дела, и что власть над крестьянами и слугами должна оставаться неограниченною. Отсюда сами судьи, которые охотно ссылают в Сибирь и присуждают наказание кнутом за кражу 120 р., ссылку на поселение за бродяжничество, стараются не наказывать владельцев и владетелиц за доказанные и повторенные убийства и даже не желают держать подсудимых в тюрьме во время ведения дела. Государь много сделал для России, много сделал для своего бессмертия; но он не может без страха предстать перед Божьим судом, если оставит страну в 50 мил. душ, не улучшив (насколько позволяет благоразумие) общественного положения этих миллионов, и если будут еще продолжать, как делается это теперь, публично продавать, иногда в интересах казны, мужчин, женщин, детей без земли и как жалкий скот».

А вот письма и проповеди подобного содержания (о «позоре для христианской страны») от лиц духовного звания, увы, неизвестны.

И, кстати, я должен признать свою ошибку: годами я говорил, что митр. Филарет — автор царского манифеста об отмене крепостного права с тем выводом, что он был сторонник этой реформы. Всё оказалось не так…

«Первоначальный проект манифеста был составлен Ю. Ф. Самариным и Н. А. Милютиным. Но проект не удовлетворил графа Панина, и по его докладу Высочайше повелено было окончательную редакцию этого важного документа возложить на московского митрополита Филарета.

В письме своем от 31 января 1861 г., посланном с специальным курьером вице-директором Б. Н. Хвостовым, гр. Панин, извещая митрополита Филарета о воспоследовавшем Высочайшем повелении между прочим писал: «При предстоящем преобразовании крестьянского быта слово Государя Императора к народу своему будет иметь самое сильное влияние на успех предпринятого дела. В сем убеждении Его Императорское Величество, с полною доверенностью к верноподданническим Вашим чувствам и к дарованиям Вашим, признал нужным обратиться к Вам с изъявлением желания, чтобы Вы приняли на себя труд составить манифест, в коем изъяснены будут воля и ожидания Его Величества по сему важному предмету… Руководимый сими чувствами и сим доверием, Государь предоставляет Вам сделать все те изменения или прибавления, кои бы Вы признали соответствующими чувствам Его Величества и собственным Вашим, для лучшего успеха предположенной цели».

Митрополит Филарет был противником освобождения крестьян. Он полагал, что правительство не справится «с теми безурядицами и волнениями, которых ожидали многие по освобождении крестьян». «По складу своего ума и по другим причинам он не сочувствовал, — говорит г. Сухомлинов, — решительным переворотам в народной жизни и предпочитал держаться того порядка вещей, который установился издавна и пустил глубокие корни. Но не сочувствуя освобождению крестьян, митрополит Филарет должен был сделаться его первым провозвестником». Поставленный в затруднительное положение, митрополит Филарет, по словам г. Сухомлинова, просил снять с него непосильное бремя. Официально он ссылался на свое незнакомство с кругом тех предметов, основательное знание которых необходимо для успешного содействия крестьянской реформе и т. п. В частной беседе он высказался откровеннее, находя бесполезным исправлять частности, когда целое, т. е. весь проект Редакционной комиссии, представляет нечто шаткое, непрочное, «утлое».

Но воля Государя оставалась непреклонною, и, чтобы склонить митрополита Филарета, был командирован в Москву доверенный чиновник гр. Панина, известный его клеврет М. И. Топильский. Сначала хлопоты Топильского оставались безуспешны, несмотря, как он пишет, на его «довольно льстивые речи». Но благодаря содействию духовника митрополита Филарета, удалось склонить его, и 3 февраля 1861 г. Топильский писал об этом событии в следующих выражениях: «Наконец друг добродетели (т. е. Филарет) убедился в необходимости сделать предлагаемое дело и после двукратных со мной объяснений принялся сегодня решительно за работу. Саввинское подворье совсем в стороне, но Андрониев (т. е. духовник Филарета) был пущен в игру, и это подействовало».

5 февраля проект манифеста был составлен и в тот же день препровожден к графу Панину при письме, в котором митрополит Филарет высказывает, что «в исполнение поручения его ввело верноподданническое повиновение, а не сознание удовлетворить требованию». Далее он изъясняет основания сделанных в присланном проекте манифеста изменений.

Изменения против первоначального проекта сделаны были довольно значительные. Объем его был почти вдвое сокращен. Пропущено было (впрочем, без всякого ущерба для содержания) довольно длинное историческое введение. Но выкинуто было также и простое, задушевное обращение к крестьянам и дворовым, в котором обрисовывалась их новая будущность. «Довольство добывается, — гласило между прочим это обращение, — не иначе, как собственным трудом, умножается доброю жизнью и строгой бережливостью, а закон издается для того, чтобы всякий, исполнив свои обязанности, мог трудиться невозбранно себе на пользу, в меру своих сил и способностей, и чтобы каждый трудящийся мог безбоязненно утешаться нажитым честно добром». Опущено было также место, где о дне объявления воли говорилось в таких выражениях: «В сей радостный для нас и для всех верноподданных наших день».

В пояснение этого досадного изменения была написана митрополитом Филаретом на другой день вслед за составлением манифеста 19 февраля, особая «записка о затруднениях, которые могут возникнуть при приведении в исполнение Положения о преобразовании быта помещичьих крестьян». В записке этой разъяснилось, почему из манифеста исключено находившееся в его первоначальном проекте место, в котором предпринимаемое преобразование называлось «радостным».

«Затрудняюсь и теперь, — сказано в записке, — объяснить сие, чтобы не коснуться суждением дела государственного, о котором судить не призван я моим служением». Но затем далее он разъясняет этот щекотливый пункт таким образом: «Не упомянул я о радости, чтобы от лица царя не было произнесено слово, которому не сочувствовали бы многие из верноподданных. Предприемлемому преобразованию радуются люди теоретического (sic?) прогресса; но многие благонамеренные (?) люди ожидают оного с недоумением, предусматривая затруднения. Объявление отречения помещиков от крепостного права на крестьян и настоятельное побуждение тех и других войти в решительные условия о землях — вот меры благонадежные. Но когда крестьянам возвещено будет право „постоянного пользования землею помещиков“, не затруднятся ли чрез сие предполагаемые соглашения, так как в сем найдет для себя опору упрямство крестьян, которое проявляется у них и без законной опоры? При решительном отчуждении от помещиков земли прежде их согласия, хотя и без наименования собственностью крестьян, помещики не найдут ли себя стесненными в праве собственности и в хозяйственных обстоятельствах? И сие не подействует ли неблагоприятно на их усердие к правительству?»

Эта последняя попытка отстоять помещичьи интересы в ущерб крестьянским никаких последствий не имела, но слово «радостный» так-таки вычеркнуто было из воистину радостного манифеста 19 февраля».

Стандартное отношение духовенства к «крестьянскому вопросу» проявило себя на совещании вологодского епископа Христофора с жандармским подполковником Н. Зариным по выработке мер к ослаблению крестьянских волнений в губернии. Епископ утвердил «Воззвание священника к прихожанам из крепостных крестьян и дворовых помещичьих людей от 17 февраля 1861 г.»:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Слышу, что между вами, православные, носятся и распространяются слухи, что вот такого-то именно числа или дня объявится вам освобождение от крепостного состояния. Знаем, и все мы знаем, что батюшка царь наш православный крепкую заботу возымел о вас, положил это намерение, и бояре наши русские не спорят о том. Но когда ему, батюшке, угодно о том объявить, — никто этого не знает и знать не может, доколе не придет прямая царская грамота. Одни только люди недобрые, т. е. возмутительные, могут сеять злые слухи, что де пришла воля царская, да не сказывают. А вы не приставайте к пустым толкам; вы ведь не бусурмане какие, а народ православный. Когда придет воля царская, то никто ее скрыть не может; объявится вам и боярам во всеуслышание, а до того лишнего не толкуйте, чтобы нетерпение ваше как бы не дошло до батюшки царя, — ведь слухом земля полна, — да не прогневить бы вам его за его добродетель к вам. Вашим отцам и прадедам и во сне-то но снилось, какое вам и детям вашим являет милосердие батюшка царь наш. Так не опечальте же его каким-либо бесчинием. Ведь он, отец наш, сокрушается о каждом месте, где непорядок, а тем паче больно ему будет, коли от вас столько облагодетельствованных им, вместо благодарности выйдет какой-нибудь беспорядок. И детям своим закажите крепко положиться во всем на отца-царя и с терпением ждите его воли, а когда придет, то с благодарностью примите все его распоряжения об вас. Не нам уставы писать, — сами знаете. Нам Господь Бог повелел повиноваться царю, как божией воле над нами; тогда мы и православные, тогда и христиане, тогда и церковь — наша мать, и Бог — нам отец. А кто царя не чтит всею покорностью, т. е. своими глупыми пересудами пересуживает волю царскую, тот Бога не боится, того и церковь извергает. Да сохранит вас, православные, от сего Господь Бог наш. Идите же с миром по домам, да и детей своих научите так. Аминь».

У нас принято говорить, что христианство «смягчило нравы», и это в конце концов привело к отмене рабства.

«Ан гран» оно, может, и так. А вот в подробностях…

Пока же фиксируем: рабство как форма насилия веками не встречало осуждения со стороны православно-христианских пастырей.

А вот народная реакция на закрепощение сказалась не только в бунтах, но и в церковно-мотивированных забастовках. То есть в распространении поверья о том, что в определенные праздничные дни категорически запрещено работать и выходить в поле. В праздник надлежит быть праздным. И точка.

Например, в румынско-молдавском крестьянстве табуированными считали такие дни:

1. Joile după Paşti — все четверги в течение 40 дней от Пасхи до Вознесения были нерабочими (мол, Юпитер, в честь которого назван этот день на латыни и в румынском языке, может наслать молнии и град).

2. Ilie Pălie — Илья (пророк) Палящий. Из-за истории с огненной колесницей пророк Илии считался источником пожаров и молний. В этот день нельзя работать чтобы избежать пожаров.

3. Foca — т. к. имя Фока созвучно с румынским словом foc (огонь), то почитается как защита от пожаров.

4. Pintilie Călătorul — Пантелеймон Путешественник (у болгар — Пантелей Пътник, 27 июля). В этот день как раз нельзя выходить из дома и путешествовать.

5. Circovii, Circovii Mărinei, Circovii de vara — три нерабочих дня середины лета, соблюдение которых дает защиту от болезней.

6. Filipii — празднование дня апостола Филлипа (середина ноября), защитника от волков и других диких зверей. В некоторых местах юга Румынии нерабочие дни доходят до недели,

7. Chirică Şchiopul (Кирики Шкёпу, Кирик Хромец) — болгарское Горещниците, начинающиеся днем Св. Кирика и Иулиты (15 июля) и кончающиеся св. Мариной Огненной (17 июля). Макушка лета, жара, не располагающая к работе. Нерабочий день, разрешен только сбор полыни. Юлита болгарам послышалась Лютой (из-за жары), а румыны в имени Кирика услышали слово сircă (около от лат. циркус) и вышло «около Марины» Circovii Mărinei (другое именование этих дней).

Понятно, что князья церкви боролись с таким «сибаритством». 29 мая 1874 г. синод Румынской Православной Церкви назвал эти верования языческими:

«Любые другие суеверные праздники, такие как: Joile după Paşti, Rusăliile, Ilie Pălie, Foca, Pintilie Călătorul, Răpotinul, Drăgaica, Paparuda, Circovii, Filipii, Chirică Şchiopul запрещены как пережитки времен идолопоклонства и которые не приносят никакой духовной дурным развлечениям. Мы рекомендуем священникам советовать прихожанам оставить такие языческие праздники, которые не совместимы с христианским достоинством и учением Святого Евангелия и Церкви».

У этого синодального решения был вполне четкий классовый смысл: неработающие крестьяне — это убытки бояр и монастырей. А ведь некогда св. Кирилл Иерусалимский пояснял: «Рабу не иметь бы покоя от господ, если бы тьма не приносила с собою необходимой отсрочки» (Огласительные беседы. 9,7).

Я не стал бы вспоминать эту классическую тему советской антицерковной пропаганды («церковники сами были крепостниками»).

Но, во-первых, выросли уже поколения, которые не учились в советской школе. А, во-вторых, в самой церкви слышатся бойкие голоса про то, что и не бывало такого, мол, никогда.

Некий игумен Тихон (Иршенко) много лет возглавляет тюремный отдел Приморской епархии. «Награжден серебряной медалью „За вклад в развитие уголовно-исполнительной системы России‟». Соответствующий приказ был подписан директором Федеральной службы исполнения наказаний генерал-полковником внутренней службы А. А. Реймером (вскоре, правда, генерал Реймер сам попал под суд и в свою колонию). Также игумен Тихон назначен помощником руководителя краевого управления Федеральной службы исполнения наказаний.

Но главное, он — последовательный реставратор средневековья и игрун в него. Даже в духовенстве РПЦ не так уж много голов настолько отмороженных, чтобы рекламировать крепостное право. А он — в 2020 году от Рождества Христова — решился: «Было крепостное право, и церковь владела деревнями и крестьянами, но характер этого владения был настолько милостивый, что самим владеемым было достаточно приятно находиться во власти у церкви».

Еще ранее протоиерей Алексей Чаплин, руководитель миссионерского отдела Валуйской епархии на официальном сайте этой епархии опубликовал подлинный гимн рабству: «Главная проблема современного православия и, собственно говоря, России (потому что России нет без православия) — это то, что мы разучились быть рабами. Мы должны взращивать в себе раба. Путь к рабству Божьему лежит через рабствование человеку: детей — родителям, жены — мужу, христианина — священноначалию, гражданина — государству со всеми чиновниками и силовиками, включая президента».

Так что дай этим реставраторам волю — они вернут и крепостное право, и монастырские тюрьмы.

Есть очень простой факт, показывающий, как встряска гуманистами всей жизни, в том числе и церковной, помогает церковникам вспомнить о Евангелии.

В документах Первого Ватиканского собора, в 1870 году утвердившего догмат о папской непогрешимости, ни разу не прозвучало слово «любовь». А в текстах Второго Ватиканского собора сто лет спустя это слово использовалось 113 раз. Аналогично со словом мирянин (laicus): соотношение 0 к 200.

Изменились времена, и церкви пришлось адаптироваться к ним, и говорить, что церковь это не о власти, а о любви. И папская тиара ушла на благотворительный аукцион, и папские туфли перестали целовать, и самого папу перестали носить как китайского богдыхана на носилках с балдахином. И появились чернокожие кардиналы. И папские энциклики о социальной справедливости.

Ватикан изменился или его изменили?

Отправить