Глава 2
КУЛЬТ ИМПЕРАТОРА

При переходе Империи в христианский период своей истории культ императора отнюдь не потерялся.

Слова Тертуллиана про том, что «Одна душа не может служить двоим — Богу и Цезарю» (Об идолопоклонстве. 19) были тщательно забыты.

Уже Аврелий Виктор говорит о Константине, что ему было недалеко до Бога (haud multum abesset deo — О Цезарях. 40,15). Евтропий говорит, что Константин «Был причислен к Богам» (inter divos meruit referri — Бревиарий от основания Города. 1, 8, 10). Позже и об императоре Иовиане он говорит, что «по благоволению императоров, которые ему наследовали, был причислен к Богам» (2, 10,18). В надписи на воротах египетского города Атриба, датируемой 374 годом, наряду со славословиями в адрес Христа император Валент назван Божественным.

Божественность императоров-христиан констатируется даже в законодательстве. Так, в законе 341 года о запрещении языческих жертвоприношений император Констанций ссылается на изданный по тому же поводу закон его божественного отца, то есть Константина (Кодекс Феодосия. XVI, 10, 2). О своем божественном отце Констанций упоминает и в распоряжении относительно привилегий клира, обращенном к епископу Феликсу (Кодекс Юстиниана I. 2, 3).

После победы над Максенцием Константин дал разрешение на учреждение культа рода Флавиев (то есть своего рода) в Африке (Аврелий Виктор. О Цезарях. 11, 28), а позднее дал свое согласие на сооружение храма своему божеству — numini nostro — в городе Гиспеллуме в Средней Италии. Филосторгий сообщает, что христиане в Константинополе воздавали божественные почести статуе Константина (Церковная история. 2, 47). Один из епископов, приглашенных ко двору Константина, дошел до провозглашения императора заранее святым, и объявил, что он будет царствовать на небесах с Сыном Божьим (Евсевий. Жизнь Константина. 4, 48).

Понятно, что и византийские православные императоры спокойно именовали себя «божественными».

Авзоний в «Посвящении императору Феодосию Великому», созданном около 390 года, прямо называет последнего богом, говоря, что раз тот велел ему писать, значит, он это исполнит, поскольку, мол, богу перечить опасно.

В «Пасхальных стихах во имя императора» Авзоний смело уподобляет единство власти императора Валентиниана и его соправителей — брата Валента и сына Грациана — единству христианского Бога в Троице. В «Благодарственной речи к императору Грациану» Авзоний заявляет императору: «Воистину ты повсюду: так что нам неудивительна вольность поэтов, заявляющих, что всё преисполнено Бога» (1,5).

Св. Григорий Богослов в Словах против Юлиана (Первое слово, 34) называл императора Констанция божественнейшим, хотя тот и был еретиком и утеснял православных. Похвалы, которые расточал ему св. Григорий, даже вызвали смущение русского переводчика XIX в., который счел своим долгом смягчить их: так, в месте, где св. Григорий называет Констанция «божественнейшим» θειότατε βασιλέων, в русском переводе стоит «боголюбезнейший». Этим суперлативом θειότατος потом обращались к Константинопольским и трем другим восточным патриархам.

Св. Марк Эфесский именовал императора Иоанна Палеолога (будущего автора Флорентийской унии и владельца уже крохотного участка земли) «твоя божественность» (ση φειοτητι).

Военный теоретик Вегеций пояснял смысл присяги: «Они клянутся именем бога, Христа и св. Духа, величеством императора, которое человеческий род после бога должен особенно почитать и уважать. Как только император принял имя Августа, ему, как истинному и воплощенному богу, должно оказывать верность и поклонение, ему должно воздавать самое внимательное служение. И частный человек и воин служит богу, когда он верно чтит того, кто правит с божьего соизволения. Так вот воины клянутся, что они будут делать старательно все, что прикажет император, никогда не покинут военной службы, не откажутся от смерти во имя римского государства» (Краткое изложение военного дела. 2, 5).

Как видим, Вегеций считал возможным перечислять Бога, Христа и Святого Духа, как будто перечислял отдельных олимпийских богов, очевидно, совершенно не понимая концепцию их единства в Троице. Но в политическом богословии он оказался отличником.

Что удивительно, так это сочетание этой официальной веры в божественность царей с реальным отношением к ним.

Оно видно в том, что про них говорили за их спиной, и в том, как при случае поступали с ними.

Например, по столице империи бродил такой рассказ из «Патрий Константинополя» (написаны около 995 года в правление Василия II Болгаробойцы, а после этого доработаны при Алексее I Комнине).

Речь в данном эпизоде идет о колонне, воздвигнутой святым Юстинианом.

«Названный мастер Великой Церкви, Игнатий был очень любим всеми за те чудесные деяния, которые он свершил; поэтому василевс испугался, как бы не распространилась о нем молва и как бы две народные партии не провозгласили его императором, однако не желал казнить его, как многие советовали ему, но потом нехотя обещали ему, что, убрав леса, оставят <Игнатия> на построенной им колонне Августеона умирать от голода. Что и было сделано.

Установив и закончив колонну с конной статуей императора, Игнатий понял, что его оставили там и опечалился; но, когда настал вечер, он нашел отличный выход из положения. Походив вокруг, он нашел на скипетре <статуи> тонкую веревочку в пять локтей длиной. И достав нож, разрезал на мелкие кусочки свой гиматий и нижнюю рубашку, и пояс, и платок, связал и спрял их, и попробовал, достает ли веревка донизу.

Увидев, что и жена его пришла с плачем и сетованиями, когда весь город спал, ибо была глубокая ночь, он крикнул ей: „Меня оставили здесь умирать. Но ты пойди и потихоньку купи толстую веревку по длине колонны и намажь ее смолой, и снова приходи посреди ночи‟.

Она поняла, и на следующую ночь он спустил то, что у него было, жена привязала веревку, и он втащил ее (веревку) наверх, привязал к ноге коня, и держась за нее, спустился невредимым. Он сделал так, чтобы веревка из-за смолы прилипала к рукам, дабы не разбиться, соскользнув сразу, и дабы после спуска сжечь веревку» (Патрии Константинополя. IV, 31).

Это городские легенды, а не репортаж с места событий. Но всё же важно, что такие байки жители Константинополя считали вполне совместимыми с именем святого (!) императора Юстиниана.

Вообще византийцы охотно верили самым злым слухам про своих благочестивых царей.

Сначала — ниточка фактов: Император Лев I Макелла в ноябре 473 года объявил внука своим соправителем. Это был шестилетний Лев II, сын Ариадны (дочери императора) и Зинона (его родное имя Трасикодисс, и он был вождем горного племени исавров).

Вскоре после кончины Льва Макеллы 9 февраля 474 года, во время торжеств на ипподроме семилетний император «передал» венец своему отцу (Зинону), а спустя еще девять месяцев заболел и умер.

Теперь — слухи: людская молва упорно называла Зинона отравителем сына. В хронику африканца Виктора Тонненского (Туннунского), составленную во второй половине VI века, под 475 годом занесено известие, будто Зенон хотел убить сына, чтобы достигнуть верховной власти. Но Ариадна, узнав, что Зинон задумал погубить своего шестилетнего сына, подменила Льва чужим мальчиком, а Льва отправила в один из константинопольских монастырей. Лев вырос, стал клириком и жил до времени Юстиниана I (527–565). (Chron. min. II, 188).

Как бы они было, смерть маленького Льва стала одной из причин гражданской войны, охватившей империю в январе 475 — августе 476 г.

А что тогдашний патриарх Акакий? Когда Зенон вернулся в Константинополь, его противник император Василиск (Basiliscus Flavius; брат жены Льва I) искал спасения в храме, но Акакий выдал его вернувшемуся к власти имп. Зенону. Василиск и его семья были сосланы и уморены голодом…

Также напомню, что в истории Византии с 395 по 1453 годы было 107 императоров. Из них умерли своей смертью — 34. Пали на войне или стали жертвами случая 8. Еще 66 — отреклись, добровольно или уступая насилию, или же умерли насильственной смертью, будучи отравлены, заколоты кинжалом, удавлены, искалечены. За 1058 лет насчитывается в общей сложности 65 дворцовых переворотов, совершенных улицей или казармой. Моммзен имел право сказать, что Византийская империя — это «абсолютизм, умеряемый переворотом или убийством».

(Продолжение темы — в конце второго тома этой книги в главе «Монархия навсегда?»).

Отправить