Глава 1
ГЛАДИАТОРЫ В ХРИСТИАНСКОЙ СТОЛИЦЕ

Эта вроде бы частная тема важна для понимания путей врастания христианства в человеческую историю.

Почему некий человек что-то воспринимает как раздражитель, а на что-то не обращает внимания? Почему церковные иерархи, которые вроде готовы давать «духовную оценку» всему на свете, многие темы всё же табуируют и громко молчат? О чем человек молчит, что отсутствует в его жизни (цветы? дети? кошка? музыка? эмпатия?) — это важно для его понимания. А отсутствие (хоть ученика в классе, хоть темы в творчестве поэта) всегда бывает трудно заметить.

Так вот: церковь времен становления византийской симфонии промолчала тему гладиаторских боев.

То, что эти бои решительно противоречат евангельской этике, очевидно.

Но как реагировали на них правители церкви? Привлекала ли именно эта тема их внимание? Делали ли они ее предметом своих переговоров с императорами, которые стали их новыми «послушниками»? Если нет — то как они оправдывали свое молчание? Где вообще границы нравственного компромисса? Ведь от молчания перед лицом насилия и торжествующей кровожадности — лишь один шаг до их одобрения и даже провоцирования.

Бывало ли в истории насилие во имя церкви? Бывало ли это насилие инициировано ею?.. Прежде разговора об этом, посмотрим, бывала ли церковь просто политически равнодушна к насилию.

То, что гладиаторские бои были и после обращения императора Константина и империи в христианство, видно из увещевания к юноше Селевку:

«Еще более убегай от кровавых зрелищ. А сидящие зрители бесчувственны к этим страданиям; и если человек спасается от зверей, издают вопли, как будто больше самих зверей обманулись в ожидании и просидели понапрасну. Но как скоро человек пойман зверем, испускает жалобные крики, отчаянно вопит и лижет плоть, — во взоре каждого из зрителей пропадает всякая жалость. И едва увидят они потоки крови, с удовольствием поднимают громкие рукоплескания; радуются при виде того, о чем надлежало плакать; принимают живое участие в зверях, и который из них поймает человека, того поощряют на большую жестокость, раздражают его гнев, как будто сами насыщаются вместе с зверями и заодно с ними пожирают человеческую плоть. И такой горький конец жизни находят для себя эти злые продавцы собственных членов, сперва рабы сладкого куска, и потом сами — снедь зверей, люди ненавистные в жизни, жалкие в смерти. Члены же их иные погребены в зверях, другие безжалостно растерзаны зубами, а иные, полурасторгнутые и разбросанные с разнообразными содроганиями, как будто вскакивают, ищут еще случая убежать и представляются бегущими. Не оскверняй же ока своего мерзостями жестоких зрелищ, не смотри на обнаженные тела умирающих людей, на пресытившихся ими зверей, на эти ходячие гробы, и на собратий твоих, поверженных на землю».

Это письмо нередко приписывается св. Григорию Богослову. Но вероятнее всего оно принадлежит св. Амфилохию Иконийскому.

Однако заметим, что в любом случае это частный совет в частном письме одному частному лицу. Это не громогласная обличительная проповедь urbi et orbi и даже не увещевание императору.

Упоминание об этой мерзкой забаве есть в публичной громкой проповеди св. Иоанна Златоуста.

Сразу отмечу, что эта его проповедь была потеряна и А. Ванжер нашел рукопись в афонском монастыре Ставроникита только в 1955 году, а издал в 1970-м.

И гладиаторы тут упоминаются среди многих сюжетов, затронутых в беседе. Лишь один абзац уделен этой теме: «Оставь также всякую мысль о конных скачках, зрелищах нечестивых театров, ибо это источники развращения, и [не взирай] на жестокое наслаждение зверей. Скажи мне, что за удовольствие смотреть, как подобного тебе, имеющего с тобой одну природу, терзают хищные звери? И не боишься ли ты, не трепещешь, что ударит с неба молния и испепелит твою голову? Ведь ты оттачиваешь, так сказать, зубы хищника, ты участвуешь своим голосом и сам совершаешь убийство, если не рукой, то языком» (Огласительные беседы 4, 43).

Причем издатель поясняет: «В данном случае, как отмечает французский переводчик А. Ванжер, речь идет о гладиаторских боях, упоминания о которых для Златоуста — редкость».

Редкость… А вот женскую косметику Златоуст обличал постоянно. Выходит, румяна и помада возмущали великого святителя много больше, чем гладиаторские бои.

«Огласительная беседа» была произнесена Златоустом в Антиохии, между 389 и 397 годами, когда Иоанн был просто священником и еще не стал ни епископом, ни столичным патриархом. А став духовым владыкой столицы христианской империи, св. Иоанн ни разу не посвятил свою проповедь именно этой теме. Это же не женские украшения…

А в Риме о том же и тогда же молчали римские папы.

Император Константин обратился к христианству в 312 году.

В законе 315 г. Константин подтвердил легитимность гладиаторских боев. Он лишь предписал клеймить руки и голени преступников, осужденных на гладиаторские бои, но не лицо. По этому постановлению, лицо человека не должно оскверняться клеймом (minime maculetur), поскольку оно сотворено «по образу небесной красоты» (ad similitudinem pulchritudinis caelestis figurata) (Кодекс Феодосия IX. 40. 2).

И лишь позже, в Кодексе Юстиниана, закон Константина будет переложен в таком виде, будто он вообще запрещал гладиаторские бои как таковые (omnino gladiatores esse prohibeamus — Кодекс Юстиниана XI. 44).

Христианская легенда говорит, что гладиаторские бои были запрещены под влиянием безумного и честного поступка одного рядового монаха:

Великий полководец Стилихон одержал крупную победу над готами, и 1 января 404 года в Риме ему был устроен триумф. Римская толпа, втекающая на стадион, затянула с собой приезжего монаха. Увидев убийства, сей Телемах выскочил на арену, стал между гладиаторами, и закричал: «Люди, что вы делаете? Вы убиваете друг друга. Вы христиане. Перестаньте это делать». С трибун в него полетели камни. Но когда его кровь пролилась, люди одумались: монаха убили. И на этом гладиаторские бои кончились в истории западного мира.

Память св. Телемаха у католиков 1 января; в православии вроде как 18/31 августа, но в календаре РПЦ его имени всё же нет. И в многотомной «Православной энциклопедии» нет статьи «Телемах».

Об этом монахе справедливо отозвался Э. Гиббон: «Его смерть принесла человечеству много больше пользы, чем его жизнь».

Но, может, это сказка. Уж очень его имя соответствует его поступку. Телемах (в мифологии это сын Одиссея и Пенелопы) Τηλέμαχος — «далеко сражающийся».

Вот и монах Телемах а) совершил свой подвиг далеко от своего монастыря б) вмешался в ход не своего, чужого, далекого сражения, в котором и пал, и победил.

Кроме того, в Риме тогда правил 21-летний император Гонорий, который был тенью своего тестя — того самого полководца Стилихона, чей триумф и сорвал Телемах.

Но то, что в предании об исчезновении любимой римской забавы фигурирует рядовой монах, а не римский папа, очень показательно. То есть даже в легенде не решились приписать этот простой христианский поступок папе или епископу.

Так что всё же запомним это «мудрое молчание» епископов, которые не желали «переть противу рожна» и обличать вкусы народного большинства и царей.

Поступок Телемаха прекратил отдельное безумие, но не привел к исчезновению гладиаторства.

Запрет императора Гонория оказался временным; окончательно бои были запрещены лишь через полтора века при Юстиниане.

Но травля людей зверями осталась. В Константинополе был Кинегий (κυνήγιον — «собачий рынок», «собачья площадка») — древний театральный амфитеатр. С V века Кинегий использовался как место проведения публичных казней и выставления трупов умерщвленных преступников на всеобщее обозрение (а еще там в 559 году сожгли языческие книги и разрушили принесенные туда языческие статуи).

В 705 году в этом амфитеатре были обезглавлены императоры Леонтий и Тиверий II, в 718 году — Артемий и другие иконопочитатели.

В 768 году там была публично отрублена голова патриарху Константину Второму.

Там же проводились официальные экзекуции, не связанные со смертельным исходом. Иногда способом казни становилась травля дикими хищными зверями или разъяренными быками. В таких случаях орхестра отделялась от зрителей железной решеткой. Арена для травли зверей стала ареной для травли зверями.

Император Маврикий (582–602 гг.) «судил их на площади всенародно: их приговорили к обнажению и ввержению в кинегий. Смбата Багратуни обнажили, и одев порты, бросили в кинегий на растерзание зверям. Сначала выпустили на него медведя, и когда медведь устремился на него, он громко воскликнул, пошел на медведя, и так сильно ударил кулаком своим по лбу его, что тот издох на месте. Во второй раз выпустили на него быка; но он схватил его за рога, и крикнул сильно. Устал бык в бою, стянул шею; а тот сломал ему на голове оба рога. Ослаб бык, и отступая понемногу, обратился в бегство. Но Смбат бросился за ним, схватил его за хвост и за копыто на ноге его; он потянул к себе и копыто осталось в руках его. Бык бросился бежать от него с одной босой ногой. В третий раз пустили на него льва. Когда лев напал на него, то он, как бы благоприятствуемый Господом, поймал льва за ухо и сел на него. После того, схватив его за горло, он задушил и убил его. Тогда восклицания толпы наполнили землю, и все просили царя помиловать его. Но Смбат, устав в бою, сидел на мертвом льве, чтоб несколько отдохнуть. Тогда и супруга императора бросилась к ногам его, и просила милости для него; ибо тот муж был прежде любимцем царя и супруги его, и был усыновлен ими. Царь, удивляясь силе и крепости его, снисходя к мольбам супруги своей и всего двора, приказал оказать ему милость» (Епископ Себеос. История императора Иракла. 3,10).

О том же Симбатии (Συμβάτιος, Smbat Bagratuni, Smbat Bagratid) византийский хронист пишет так: «судьи вынесли свое решение и заявили, что совершивших подобное деяние должно наказать и устранить из жизни, бросив на съедение диким зверям. Когда театр был уже полон и совершившие такое преступление готовы были стать добычей диких зверей, милосердие императора предупредило моление собравшихся демов» (Феофилакт Симокатта. История. 3, 7, 8). Другой «варвар понес кару за свою кровожадность и по решению судей был отдан на растерзание диким зверям» (6, 10, 18).

На многие века публичные пытки и публичные казни («градские казни») остались средством воспитания и развлечения благочестивых прихожан:

«Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было отыскать: народ валил туда со всех сторон.

В тогдашний грубый век это составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для высших классов. Множество старух, самых набожных, множество молодых девушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только может крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая полюбопытствовать. „Ах, какое мученье!‟ — кричали из них многие с истерическою лихорадкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда довольное время.

Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее.

Из толпы узких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо мясник, наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными словами с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в праздничный день напивался с ним в одном шинке.

Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. На переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме, который надел на себя решительно всё, что у него ни было, так что на его квартире оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги. Две цепочки, одна сверх другой, висели у него на шее с каким-то дукатом. Он стоял с коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь не замарал ее шелкового платья. Он ей растолковал совершенно всё, так что уже решительно не можно было ничего прибавить. „Вот это, душечка Юзыся, — говорил он, — весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы посмотреть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в руках секиру и другие инструменты, — то палач, и он будет казнить. И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет. Прежде будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не будет головы‟. И Юзыся всё это слушала со страхом и любопытством.

Крыши домов были усеяны народом. Из слуховых окон выглядывали престранные рожи в усах и в чем-то похожем на чепчики. На балконах, под балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар, панны держалась за перила. Ясновельможные паны, довольно плотные, глядели с важным видом. Холоп, в блестящем убранстве, с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное. Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала в народ. Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот. Сокол, висевший в золотой клетке под балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашумела, и со всех сторон раздались голоса: «Ведут… ведут!.. козаки!» (Гоголь Н. В. Тарас Бульба. Глава 11).

Закон имп. Феодосия Великого запрещал пытки только применительно к православным епископам и священникам. Мирян и низших церковников пытать разрешалось (Кодекс Феодосия. XI. 39, 10).

Но «церковное учительство» этого не замечало и не опротестовывало.

А уже в XX веке симпатизирующие Византии историки вынуждены были являть чудеса диалектики:

Об изданной в 741 году императором «Эклоге законов» Г. А. Острогорский в «Истории византийского государства» писал: «В особенности заслуживают внимания те изменения, которые обнаруживаются в уголовном праве. Они с очевидностью вряд ли были продиктованы духом христианского человеколюбия. Эклога предлагает целую систему телесных наказаний, которые Юстинианово право не знало: отрезание носа и вырывание языка, отсечение руки, ослепление, отрезание и выжигание волос и т. п. Эти ужасные меры членовредительства вводятся, правда, в некоторых случаях взамен смертной казни, но в других также и вместо денежных штрафов в Юстиниановом праве. Восточная в своем генезисе страсть к нанесению увечий и к жестоким телесным наказаниям была чужда римскому праву, но она обнаруживается в Эклоге. «В той степени, в какой Эклога отходит от Юстиниановых норм, она предоставляет абрис того обычного права, которое сложилось в Византии на протяжении VII в. Она демонстрирует ту трансформацию, которую византийская правовая действительность и правовое сознание претерпело со времени Юстиниана, трансформацию, которую следует приписать отчасти углублению проникновения христианского мировосприятия, отчасти же — огрублению нравов под восточным влиянием».

Так в какую сторону шло развитие нравов у благочестивых византийских юристов и законодателей — огрубления или христианизации?

Отрезание языка, клеймение, отсечение руки и другие меры членовредительства, как и ослепление, были и ранее знакомы римско-византийскому праву. Однако там эти меры применялись лишь в отношении рабов и других низших категорий общества (humiliores: ср. Новеллы Юстиниана. 17. 8)). Таким образом, «Эклога всего лишь охватывает этой системой пенальных санкций новые слои правонарушителей». Поскольку клятвы стали приноситься на Кресте, то и клятвопреступление теперь стало считаться святотатством, и наказание, соответственно, ужесточилось: ст. 2-я Эклоги наказанием за клятвопреступление установило вырывание языка. Статья 15 за кражу из алтаря храма карала ослеплением (что было несопоставимо с наказанием за обычное воровство — поркой). Древнерусский «Закон Судный людем» (ст. 30), в основном следующий Эклоге, за алтарную кражу требовал продать преступника в пожизненное рабство.

Появились и новые способы увечья. Византиец Георгий Пахимер описывает следующую экзекуцию: обвиняемому остригли на голове волосы, но не под корень. Потом голову обложили просмоленным материалом и подожгли, чтобы она обгорела. Наконец, виновному отрезали ножом нос и полуживого отпустили на свободу (Пахим. 6,24-1,4951; 17-493,2).

(Стоит заметить, что и на Руси ни право, ни культура в целом не знали членовредительства. Но греческие епископы привнесли свои порядки в наши края. Еще Нестор-летописец описывал реакцию князя Владимира Всеволодовича Мономаха на ослепление Василька Теребовльского: «Владимир же, услышав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся, заплакал и сказал: „Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла‟ («Володимеръ же слъıшавъ ӕко ӕтъ бъıс̑ Василко и слѣпленъ оужасесѧ. и всплакавъ и реч̑ сего не бъıвало є с̑ в Русьскѣи земьли. ни при дѣдѣ х̑ наши х̑. ни при ѡц҃ихъ наши х̑ сѧкого зла»).

В 1436 году московский князь Василий ослепил князя Василия Косого, старшего брата Дмитрия Шемяки. Через десять лет сам Шемяка становится великим князем, а Василий — «Темным» (его арестовывают прямо в Троицком храме Сергиевого монастыря, где он прятался, и через три дня выкалывают глаза в Москве. В Византии это считалось формой политической кастрации конкурента. В межкняжеских усобицах XIV века такой казни не было. Значит, в XV веке происходит очередной импорт политтехнологий из православной Византии. Остается удивляться, почему у нас не прижились византийские евнухи и практика опять же политической кастрации ненужных принцев…)

А на практике даже распятия не были отменены.

И хотя «Константин был так благочестив, что первый отменил старинный род казни через распятие и перебивание голеней» (Аврелий Виктор. О цезарях. 41, 4), в реалии казнь распятием еще долго не оскорбляла религиозных чувств почитателей Распятого. Закон Константина 314 г. предписывал казнь распятием (patibulum — Кодекс Феодосия. IX. 5. 1).

В 389 году в панегирике императору Феодосию Латин Пакат Дрепаний возмущается бунтовщиком Максимом: «Неужели он не боялся огня, раскаленных пластинок, креста, кожаного мешка и всего, чего заслужил… И после этих слов ты не приказал распять его на кресте, зашить в мешок, разорвать на части?» (Pan. Lat. XII, 42,1 и 44, 1).

В 521 году взбунтовались монахи-монофизиты в области Амда. Готский отряд из императорской стражи был направлен для их усмирения. 50 человек «подверглись тяжелым истязаниям», а четверо — распяты (Михаил Сириец. Хроника 9, 26).

579 год. Город Баальбек (Гелиополис, Ливан). «Тиберий поручил это дело офицеру, который незадолго до этого был отправлен на Восток Юстином по случаю восстания и беспорядков, созданных евреями и самаритянами в Палестине. Истребив одних и распяв других, уничтожив их собственность и заставив их строгостью своих мер подчиниться…» (Иоанн Эфесский. Церковная История. III, 3, 27).

В конце VI века был распят тайный язычник Акиндин, правитель города Харрана.

Продолжатель Феофана пишет о распятии павликиан в IX веке: святая царица «Феодора послала военачальников, которые павликиан распяли на кресте» (4,16).

Эклога VIII века за преднамеренное убийство предлагает сожжение на костре или казнь на фурке — распятие на вилах (ст. 50).

В 913 году мятежника «Эгида и многих его людей, храбрецов, распяли на крестах, установленных от Дамалиды в Хрисополе до Левката» (Продолжатель Феофана. 6,4).

В конце того же X века, когда киевский святой князь Владимир прислал свою дружину на помощь своему свояку императору Василию, тот «легко одолел противников и самого Дельфина, схватив, распял» (Иоанн Зонара).

Распятие — это по определению максимально публичная казнь. Жертву возвышают надо всеми — на кресте, на «Лысой горе». Ее хорошо видно отовсюду. Она мучается часами. Так что можно прийти с «попкорном» как на двухсерийный сеанс.

Протестов из патриархии не было. Церковь считала и эту публичную муку допустимой и назидательной.

Отправить