Глава 24
ПРИСОЕДИНЕНЫ ЛЮБОВЬЮ? О ЛИКВИДАЦИИ УНИИ

В середине просвещенного XIX века было решено ликвидировать унию в Западной Руси. Неужто полтора миллиона униатов и сознательно и добровольно вошли в лоно Русской Церкви? (О, бедное ее лоно!)

Во-первых, в основу дела был положен обман:

«Из дел монастырских видно, что приснопамятный епископ Иосиф Семашко, освободившись от несочувственных его заветному делу епископов, за смертию их, с 1834 г. повел подготовление к воссоединению унии открыто. В 1834 г. последовал указ о запрещении униятскому духовенству участвовать в служении с духовенством римской церкви, в римских костелах… В том же году разосланы были по церквам и монастырям служебники московской печати и нотные обиходы пения литургии. Затем последовало одно за другим распоряжение о восстановлении иконостасов, о замене монстранций на дарохранительницы, об уничтожении органов, амвонов и боковых алтарей и о прекращении звонить в колокольчик во время совершения литургии. Считаем не лишним передать рассказ одного престарелого священника, еще здравствующего, учившегося в то время в Супрасльском училище, о том, как народ прощался с униею. Пред снятием органа и боковых алтарей народ толпами наполнял монастырскую церковь, которая день и ночь стояла открытою. На органе играли несколько дней почти беспрерывно, а народ „крыжем‟ лежал в церкви: пение песней из богогласника громко оглашалось в церкви и на погосте монастыря, которые пел народ, со слезами, в последний раз».

Во-вторых, было и насилие:

«В начале 1833 года Полоцкий православный епископ Смарагд Крыжановский критиковал слишком медленный ход присоединения по плану Семашко. Перейдя к действиям, он с помощью униатского благочинного и полиции присоединил в Полоцке 500 душ. Смарагд привез из российских епархий хор и прислужников. В посланиях к губернатору он просил конфисковать для апостольских целей имущество католической церкви и даже приглянувшийся ему дом одного польского помещика. Всем присоединившимся из унии священникам он положил твердые государственные оклады (будучи униатами, священники жили на стипендии польских помещиков). „При обращении униатов и униатских церквей необходимы деньги‟ — писал неутомимый архипастырь. Для утверждения веры в присоединившихся селах на постое стояли войска… Сохранилось множество описаний того, как в деревню входила рота солдат во главе с консисторским чиновником и батюшкой. Чиновник зачитывал указ о присоединении, батюшка произносил проповедь на церковно-славянском языке о превосходстве греко-российского православного исповедания над ересью папизма. В конце он говорил: „А теперь, кто к истинной вере встаньте от меня по правую руку, а кто упорствует по левую‟. Справа стояла подвода с бочонком водки, а слева рота солдат с розгами. Народ обычно выбирал правую сторону… 1835 г. высочайшим повелением был создан очередной секретный комитет по очистке униатского обряда в составе московского митрополита Филарета Дроздова, греко-католического митрополита Иосафата Булгака, министра внутренних дел Блудова, который потребовал продать все органы, либо разобрать их на запчасти. Прихожане сопротивлялись этим решениям. В Речицкой церкви Пинского повета Минской губернии крестьяне разобрали не орган, а создаваемый иконостас. Туда приезжали чиновники с полицией, которые увещевали их покориться государевой воле. В результате убеждения и принуждения 238 душ из 600 присоединились к православию, остальные остались верны унии… 26 января 1839 г. Секретный комитет по униатским делам перешел к решительным административным действиям. В униатские села были посланы войска. Священников вызывали в консистории и собирали подписки о согласии перехода в православие с условием единовременного денежного пособия и сохранения униатских обрядов и обычаев. Комитет обратился к правительству с просьбой взять на казенное содержание все присоединившиеся приходы и духовенство».

Но это не помешало выпустить медаль с надписью медаль «Отторгнуты насилием, воссоединены любовью».

Об этой медали обязательно рассказывается на семинарских уроках по истории русской церкви в XIX веке. О гораздо менее приятных подробностях тех событий — нет. А у медали оказалась лишь одна сторона: и отторгнуты, и воссоединены — насилием.

Епископ Смарагд откровенно заявлял: «Одною проповедью и похвальбою православия ничего взять нельзя. Теперь не апостольские времена». В этом письме Смарагд говорит только о раздаче денежных пособий, обращающихся из униатства.

Но и помощь солдат в том же письме он очень ценит:

«По особенному действию благодати Божией присоединилось к православию Полоцкого уезда, поиезуитского имения Крашут более 750 душ с находящейся в погосте Тродовичах приходской церковью. Дело сие вовсе было расстроилось; почему я официально и не доносил о нем ни Св. Синоду, ни Вашему Превосходительству, а старался только всеми силами поправить оное, что и удалось. Обстоятельства дела следующие. По присоединении означенных крестьян, когда командировал я в Тродовицкий погост православного священника, Тродовицкие крестьяне, большей частью молодые люди (кои, равно как и женщины, весьма не любят брадатых попов), числом около 40 человек, подпоенные и наученные арендаторшей-католичкой, окружив священника, насильственно отняли от него церковный ключ, а церковного старосту побили и ключ неизвестно куда девали. Потом те же крестьяне, прибрав к себе еще большую шайку, сменили сами по себе, без дозволения Казенной Палаты (они казенные), старост и старшин, подавших повод к обращению в православие, а на место сих поставили своих властей, по своему вкусу. По донесении о сем начальству, наряжена комиссия для исследования причин и действий самоволия, но составившаяся шайка начала грубить и членам комиссия, которые разъехались, ничего не сделав, единственно от совершенного неповиновения власти Тродовицких крестьян. Видя сие, Генерал-Губернатор отрядил Гражданского Губернатора с ротой солдат, и дело всё обошлось, как нельзя лучше: виновные мужички слезно просили прощения, выдали поляков-католиков, гнусных подстрекателей своих, над коими продолжается еще суд. Все до единого с усердием и клятвой подтвердили прежде данное согласие на свое обращение из унии, и ни один из них не был наказан, в уважение чистосердечного раскаяния. Теперь мы изготовляем кое-как Тродовицкую церковь, бывшую без иконостаса, ко освящению 15 дек 1833.

Еще 1833-го года, Декабря 15-го дня казенные крестьяне села Заборья добровольно все приняли православие с волостным своим головой Лопаткой (братом подавшего просьбу); в чем имеется в Духовной Консистории формальное обязательство, написанное собственноручно оным головой Лопаткой. Между тем, сей Лопатка, быв наущаем католиками, в Марте и Апреле месяцах 1834 года начал проповедовать по волости, что у них в Заборье опять уния будет, и воздерживать заборских крестьян от исповеди и причастия Св. Таин у православного священника и волновать их. По сему случаю, за возмущение новоприсоединенных крестьян, взят был Лопатка по распоряжению Гражданского Начальства в Полоцк под стражу; и когда он сидел в Полоцке, то крестьяне, не видя пред глазами возмутителя, приступили все к исповеди и причастию. А между тем и Лопатка, просидев не более 7-ми дней под арестом и раскаявшись в своем преступлении, был выпущен из-под стражи; а после четырех или пяти недель, сделавшись болен, помре, не быв никем даже тронут во время бытия под арестом» (Март 1835).

«Недавно в одном местечке собрались на ярмонку [ярмарку] мужики, присоединившиеся к православию и оставшиеся в унии. Сии последние начали называть первых перевертнями, а первые, называя себя русскими, начали бранить униатов, называя их поляками безмозглыми [ «Вообще здесь смешивают унию с Польшей, а православие с Россией. Когда спрашиваю кого-либо: что, ты униат? Ответ. Нет! Русской!»]. Дело дошло до драки; пошли сто на сто с дрекольями, так что полиция едва могла утишить смятение. Сей пример доказывает, сколько присоединившиеся утвердились уже в православии!»

19 июня 1832 года имп. Николай утвердил доклад министра внутренних дел об упразднении в Империи: во-первых — монастырей, принимавших участие в польском восстании; во-вторых — монастырей с малым числом монашествующих (менее 8 монахов), в-третьих — римско-католических монастырей, находящихся посреди православного или греко-униатскаго населения.

На этих основаниях из 304 находившихся в то время в Империи римско-католических монастырей закрыт был 191. Далее с 1847 по 1864 в Западном крае было уничтожено 46 монастырей.

Царя Николая Павловича сменяет царь Александр Освободитель. Но политика русификации поглощенной Польши не меняется.

Обнародование указа от 27 октября 1864 года о закрытии и упразднении мужских римско-католических монастырей было решено произвести в ночь на 16 ноября ст. стиля одновременно и внезапно во всем Царстве Польском. Публикация указа об этом в Петербурге и в Варшаве (где было закрыто в ту ночь 7 монастырей с 218 монахами) состоялась постфактум, утром 16 ноября.

Уже в половине шестого утра тронулся в путь уникальный монашеский поезд — 104 монаха выселялись из Варшавы в Австрию. Кстати, вскоре Австрия отказалась пускать к себе польских монахов.

Всего же в эту ночь в Польше закрыто 109 монастырей. Перевезено в другие монастыри 1 140 монахов, добровольно согласились уехать из страны 43. Также закрыты были 4 униатских монастыря.

В 1864 году — новое восстание.

И появляется новая метода: сокращение не только числа монастырей, но и числа монахов.

В те времена, если православный монах уходил из монастыря, то он подлежал высылке из своей губернии и ряду иных ограничений.

С католиками поступили противоположным образом: их решили премировать.

Им было предположено или выехать безвозвратно за границу, или оставить монастырь и вернуться в мирскую жизнь.

Уезжающим за границу положено было назначить ежегодную пенсию по 150 рублей в год, «доколе лица, получающия таковыя пенсии, не будут принимать никакого участия во враждебных русскому правительству замыслах».

Кроме назначения пенсии их предположено было довезти за счет казны до границы и снабдить паспортом и денежным пособием в 25 рублей (право выезда не предоставлялось монашествующим лицам, участвовавшим в восстании — они подлежали уголовной ответственности).

Лицам же, пожелавшим с разрешения духовных властей, удалиться в частную жизнь, обеспечивалось ежегодное содержание в 60 р., считая в том числе 40 р. личного содержания и 20 р. на наем квартиры.

С другой стороны, если монах возвращался в свой монастырь с приходского служения, ему положено отпускать по 40 рублей в год, ежели он жил вместе с прочей братией монастыря. Монахам, оставленным для богослужения при церквах закрытых монастырей, назначено содержание в 150 р., а органистам при них — по 75 р.

В итоге осталось 25 штатных и 29 заштатных монастырей.

Из виленского женского монастыря «визиток» (Ordo Visitationis Mariae) в Европу были высланы 30 католических монахинь. Взамен из Москвы в те же освободившиеся здания митр. Филарет Дроздов прислал двух православных.

Козьма Прутков в 1863 году писал в «Военных афоризмах»:

Если продуемся, в карты играя,
Поедем на Волынь для обрусения края.
Начнем с того обрусение,
Что каждый себе выберет имение
Хоть мы русское имя осрамим,
Зато послужим себе самим.

Конечно, это просто сатира. Но вот что писал в своем дневнике министр внутренних дел России писал о днях «замирения и обрусения» Польши («Западно-русского края»): «Если бы поляки знали, как мы их боимся! Когда Потапов говорит, что край разорен и еще более разоряется, военный министр отозвался, что лучше это, чем дать вновь опериться полякам. Опустошение как принцип управления!» (Запись от 6 апреля 1865). «Мне нестерпимо то хладнокровие, с которым они тасуют людей, верования, правила — как карты, которые можно изорвать и бросить под стол по произволу. Я бы десяти собак не выгнал; они думают изгнать 10 тысяч семейств (польских помещиков)» (Запись от 29 ноября 1865). «Страшно то, что наше правительство не опирается ни на одном нравственном начале и не действует ни одною нравственною силою. Уважение к свободе совести, к личной свободе, к праву собственности, к чувству приличий нам совершенно чуждо. Мы только проповедуем нравственные темы, которые считаем для себя полезными, но нисколько не стесняемся отступать от них на деле, коль скоро признаем это сколько-нибудь выгодным. Мы забираем храмы, конфискуем имущество, систематически разоряем то, что не конфискуем, ссылаем десятки тысяч людей, позволяем бранить изменою проявление человеческого чувства, душим вместо того, чтобы управлять. Мы — смесь Тохтамышей с герцогами Альба, Иеремией, Бентамом. Мы должны внушать чувство отвращения к нам всей Европе. И мы толкуем о величии России и православии!» (Запись от 10 октября 1866). «Правительство, действующее как наше, не имеет права уповать на Бога. К нему прямо применимы слова Евангелия: „всуе чтут устами, сердце же их далеко отстоит‟. Все, что мы делаем на Западе, совершенно бессовестно, возмутительно, омерзительно» (Запись от 18 октября 1867).

И еще: генерал Кауфман, автор проекта обрусения «Западного края», генерал-губернатор Северо-Западного края и командующий войсками Виленского военного округа, после подавления восстания 1863 года ввел запрет на латиницу.

С Валуевым он делился своей мечтой: «В Гродне со временем будет Тамбо, а в Вильно — Переяславская пустынь» (Запись от 15 марта 1866). Реакция Валуева: «Они верят в обрусение Запада их татарско-полицейскими методами» (Запись от 18 марта 1867).

А вот сценка из 1861 года. 31 июля (12 августа нового стиля). В этот день протестующие праздновали заключение Кревской унии, 14 августа 1385 года соединившей Польское королевство с великим княжеством Литовским.

«В начале первого часа по полудни старший полицеймейстер Васильев привез с собою во дворец какого-то мальчика лет 13–14 от роду, одетого в черную однобортную чамарку с конфедераткою на голове, в которой и ввел его в комнату, где находился генерал-губернатор.

— Где это подхватили такого шута, Петр Сергеевич? — обратился генерал-губернатор В. И. Назимов с вопросом к вошедшему полицеймейстеру, и в то же время взял из рук сконфузившегося мальчика шапочку, которую он снял с головы.

— Сын богатого минского помещика (фамилию я не разслышал), живет у родных, в доме Карабановича близ Острых ворот. Арестовал я его на Немецкой улице из числа десяти пар, шедших в польских национальных костюмах по Немецкой улице из Францисканского костела.

— Отправьте-ка его в этом костюме по этапу к отцу — пусть посмешит народ.

Само собой разумеется, слова эти были сказаны в шутку, чтобы попугать мальчика… И действительно, едва только кончил эту фразу генерал-губернатор, как переряженный мальчуган-патриот бросился к нему и, целуя руки, стал умолять о помиловании. Добрейший В. И. Назимов делал вид, что не соглашается; шалун ревел навзрыд.

Минуть пять продолжалась эта комическая сцена. Затем губернатор велел мне отвезти мальчика на квартиру и передать от его имени тем, у которых тот жил, что из уважения к отцу его он прощает на первый раз шалость, но не советует допускать повторять ее, иначе взыскание падет не на шалуна, а на тех лиц, которым вверено попечение о нем. Признаюсь откровенно, я не ожидал подобного поручения, и оно было для меня крайне неприятно. Действительно мы, pyccкиe, подвергались чуть не на каждом шагу разным поруганиям, возмездие за которые нам было строго воспрещено, а тут мне дают приказание отвести мальчика в патриотическом костюме, арестованного полицеймейстером, который в виду могущего быть сопротивления счел более благоразумным захватить с собою из двадцати лиц самого слабого, но делать было нечего. Когда я пригласить с собою мальчугана, он протянул было руку к конфедератке, которую всё еще держал в руках генерал-губернатор.

— Нет, мой любезный, тебе дадут шляпу, — сказал В. И. Назимов; следовало бы надеть на тебя дурацкий колпак с бубенчиком, да и провести по городу; был бы вперед поумнее, ну да уж Бог простит на этот раз.

Сделавши половину пути, этот невылупившийся демонстратор стал громко роптать на то, что его, как шута, отправили в подобной шляпе домой.

— Народ идет и смеется, глядя на меня, — произнес он со злобой.

— Пусть смеется. Разве вы это не заслужили? Благодарите Бога, что еще так дешево отделались; не долго и до греха; пожалуй, могли бы и постегать…

— Польских дворян не секут, — ответил нахально мальчишка.

Желая дать ему добрый урок, я крикнул извозчику:

— Поверни-ка, братец, назад, да поезжай поживее в цитадель к коменданту, там наведут справки по поводу слов его мосьци.

Увидавши, что извозчик стал поворачивать лошадь, мальчишка бросился на дрожках на колени и начал просить у меня прощение. Сцена была до того комична, что я невольно расхохотался.

— А что, панич, не нравится вам прогулка в цитадель? Вперед будьте поосторожнее и повежливее, а то, пожалуй, долго ли до беды».

Замените в этой комедии польского мальчика на русского, а русских чиновников на эсэсовцев. Смешно получится?

Предшественником генерала Кауфмана по управлению Западным краем был генерал Муравьев. Когда-то в советских школах рассказывали про «Муравьева-Вешателя». Но не в семинариях.

Причем это было самопрозвище:

В 1831 году Муравьев был назначен губернатором Гродно. Один местный житель спросил, не является ли новый губернатор родственником декабриста С. И. Муравьева-Апостола. И получил в ответ: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают».

Да, польский край в составе Российской империи был неспокоен. В день своего назначения на должность виленского генерал-губернатора, прочитав донесение В. И. Назимова о положении дел в белорусско-литовских губерниях, Муравьев сказал «своим обычным мягким голосом»: «Первое, что я сделаю по приезде в Вильно, — это расстреляю ксендза».

Первые две казни ксендзов, осуществленные военными трибуналами по распоряжению виленского генерал-губернатора, были проведены публично уже через неделю после приезда Муравьева в Вильно — 22 и 24 мая 1863 г.

Тут же «я получил первое утешительное сочувственное заявление к моим действиям из Москвы, от митрополита Филарета, который прислал мне икону св. архистратига Михаила при письме с выражением всей важности возложенной на меня обязанности, выразил вместе с тем сочувствие церкви и России и сильно поддержал меня нравственно. „… Вы нашли новую силу в любви к царю и отечеству. Верные сыны Царя и Отечества узнали о сем с радостию и надеждою: ваше назначение есть уже поражение врагов отечества, ваше имя — победа. Господь сил да совершит вами дело правды и дело мира. Да пошлет тезоименного вам небесного архангела и да идет пред вами с мечом огненным‟».

Всего до 1 января 1865 года смертные приговоры были приведены в исполнение в отношении то ли 7, то ли 8 католических священников. При этом нужно особо отметить, что Муравьев не требовал от католического священноначалия снять с первых двух расстрелянных ксёндзов сан, что делалось позднее. Они были казнены не столько как нарушившие закон граждане, сколько именно в качестве католических священников.

Дамы начали носить траур по Польше. За ношение траура без справки о смерти в семье вводился штраф 25 рублей, который при повторном нарушении удваивался.

В Вильно костел Малые Бусачки был разобран в 1878 году и на его месте был устроен сквер и поставлены торговые ряды с зеленью и прочей едою.

Это всё в прошлом? Но российское посольство в Минске в своем твиттере в 2020 году — вскоре после силового «замирения протестов белорусской оппозиции» — отметило годовщину рождения графа Михаила Николаевича Муравьева-Виленского…

А вполне современный православный минский протоиерей Александр Романчук проповедует о Муравьеве как герое:

«Фактически он поставил вопрос, имеет ли в глазах Бога российский православный мир такую ценность, чтобы ради него казнить католических священников. Будучи православным верующим, он ответил на этот вопрос положительно и исполнил приговоры. Таким образом он согласился в полной мере нести ответ за свои действия перед Богом в вопросе спасения души. Таким образом, мы не вправе отрицать, что граф Муравьев, расстреляв 8 ксёндзов, выступил в роли российского религиозного и национального лидера и тем самым совершил личный духовный подвиг самопожертвования. Никто не вправе отрицать, что граф Муравьев-Виленский в 1863 г. сознательно с твердой верой совершил акт личного духовного самопожертвования».

О том, какое давление оказывалось на униатов при «присоединении их к православию» в 70-х годах XIX века, какие карательные меры предпринимались для этого (см.: Мельгунов С. Церковь и государство в России в переходное время. Вып. 2. — М., 1909. С. 161–166).

Степан Громека в середине 1870-х годов был председателем Комиссии по крестьянским делам в Царстве Польском и Седлецким губернатором. По слову А. Ф. Кони, он «явился представителем полиции вне полиции и при том в области свободы совести».

По его приказу военные команды ходили по униатским селам:

«В „непокорные‟ деревни вводились войска, издевавшиеся над местным населением, которое, зачастую неделями, должно было содержать солдат и обеспечивать их расквартирование. Деревни по распоряжению губернатора выплачивали штрафы по нескольку сот рублей, а когда население было не в состоянии собрать необходимую сумму, тогда на аукцион выставлялось движимое имущество. Продаваемое за бесценок имущество чаще всего скупали еврейские торговцы. Войска и полиция совершали также и физическое насилие, которое было вызвано, прежде всего, тем, что униатское население не желало безропотно принимать православие, обороняло свои храмы, заслоняя их собственными телами, и прогоняло православное духовенство. Особенно драматическая ситуация сложилась на Подлясье, где униаты с одинаковой ненавистью относились и к российским властям, и к силой навязываемому православию. Наиболее громкие события имели место в январе 1874 г. в Дрелеве и Пратулине. Там в результате стычек с войсками от открытого по толпам огня погибло почти сорок человек. В результате этих событий несколько сотен людей попали в тюрьмы в Белой и Седльцах. Задержанных было так много, что часть из них, из-за отсутствия мест, были отправлены в Брест Литовский. Значительное число освободили сразу же после проведения «воссоединения» в августе 1875 г. Однако выявилась серьезная проблема — начальники уездов „с воссоединенным населением‟ сообщали, что эти лица не изменили своего поведения. Не только сами не ходят в церковь, но прельщают и „сбивают с истинного пути‟ лиц, которые начали уже понемногу соглашаться с действующими порядками. Российские власти были вынуждены нейтрализовать нежелательные действия лиц, продолжавших сопротивление. Проблема эта в 1874 г. стала особенно докучливой. Комитет по делам Царства Польского 25 марта 1875 г. издал указ, в силу которого начался процесс высылки бывших униатов в Екатеринославскую и Херсонскую губернии под надзор полиции».

Тоже получилось «воссоединение любовью…»

А. Ф. Кони, познакомившись с униатскими делами по своей сенатской практике, пришел к выводу, что это блестящее воссоединение униатов в Холмской Руси было не чем иным, «как созданным довольно беззастенчивыми руками административным миражом».

Впрочем, его рассказ стоит привести полнее:

«Из этих дел оказалось, что гминные [общинные] приговоры [решения о переходе в православие] были составлены не только недобровольно, но явились результатом настойчивого давления и всяческого воздействия, до угроз включительно, со стороны ближайшего полицейского начальства, руководимая в иерархическом порядке приказаниями и настояниями высшей губернской власти. Воcсоединенные перестали посещать церковь. Но у них рождались дети, а смерть делала свое дело. Детей следовало крестить, а мертвых хоронить по обрядам той церкви, к которой они официально принадлежали. Однако, бывшие униаты не хотели к ней принадлежать и играть пассивно-услужливую роль в той комедии лицемерия и честолюбия, которая над ними была разыграна: они желали оставаться униатами. И вот началось уклонение от крещения детей по новому обряду и в некоторых случаях отказ хоронить по нему своих покойников. Казалось бы, что это одно уже должно было показать не в меру усердным ревнителями воcсоединения весь лживый характер тех условий, в которых оно совершалось. Для простого человека— крестины, свадьба и похороны представляют торжественный события, выделяющиеся из однообразия ежедневности, а между тем от двух из этих торжеств население добровольно и конечно с болью начало отказываться. Но, как это часто у нас встречалось, вместо иcследования причин такого необычного в сельской среде явления, его „ничтоже сумняшеся‟ начали искоренять суровыми мерами принуждения и наказания.

Громека выработал и преподал подчиненным властям целую систему взысканий. За каждый случай неокрещенья детей в течение недели, начальник уезда обязан был подвергать каждого из виновных родителей штрафу не менее одного рубля и не свыше семи рублей. Взыскание штрафов было возложено на гминных войтов, которые, получив сведение о рождении младенца, обязаны были требовать от родителей представления выписи из метрических книг приходской православной церкви и при отсутствии такой выписи взыскивать штраф соответственно времени, прошедшему со дня рождения младенца. Каждую неделю штраф повторялся в том же размере впредь до предъявления метрической выписи. Таким образом при упорстве бывшего униата штраф всё возрастал и иногда доходил до такого размера, что всего имущества крестьянина не хватило бы на его уплату, тем более что штрафы в пять, шесть или даже семь рублей в неделю с каждого из супругов были далеко не редким явлением. За самовольное погребение бывших униатов не по обряду православной церкви, штраф назначался единовременно и был определен Громекою в десять рублей.

Наложение этих штрафов не оказывало, однако, ожидаемого действия. Только самые бедные крестьяне подчинялись требованию гминных войтов. Bcе же, имевшие хоть какой-либо достаток, безусловно отказывались платить и предпочитали полное разорение своего хозяйства крещению детей не по вере своих отцов.

Их имущество продавалось, но излишек все-таки не выдавался хозяину проданнаго, а хранился в тминной конторе „на пополнение будущих штрафов‟. „Добровольное присоединение‟ после телесного увещания и долгого пребывания в остроге сопровождалось высылкою многих „упорствующих“ в северо-восточные губернии России, где они — вдали от родины и от семейств, под строжайшим надзором урядников — прозябали в прямом и переносном смысле слова. Эти высылки не помешали проявлений в местном населении сначала глухого, а потом и открытого протеста против неожиданных фискальных последствий неприсоединения. Стали, как грибы, расти дела о сопротивлениях полиции, об оскорблениях стражников. Уже через год после торжественного объявления urbi et orbi о воссоединении униатов, население четвертой части бывших униатских приходов в Седлецкой губернии, в количестве около 120 000 человек, стало в явно враждебное отношение к обрядам православной веры, а во всех остальных приходах начало открыто уклоняться от их исполнения. В половине 1876-го года в тюрьмах Седлецкой губернии содержалось около 200 арестантов из воссоединенных униатов. Несмотря на желание министра юстиции графа Константина Палена, Варшавский архиепископ Леонтий, в узком, одностороннем и постепенно потухающем уме которого свило себе гнездо некоторое церковно-юридическое крючкотворство, выступал против отмены штрафов. По его распоряжению браки, тайно заключенные бродячими католическими священниками, были объявлены незаконными (штраф 25 рублей или месяц ареста с удвоением через месяц не-развода). Наличие детей не принималось властями во внимание. <…>

Обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев очень просил меня повидаться с ним, надеясь разъяснить мне неправильность моего взгляда.

„Помилуйте, что вы хотите сделать! — сказал мне при свидании Победоносцев, — мы с таким трудом налаживаем церковное дело в Польше, а ваш Сенат собирается нам в колеса палки вставлять… Тут ведь не одно нарушение церковных правил. Эти бывшие униаты вызывают путаницу в актах состояния и, не желая звать православного священника, хоронят мертвых кое-как и раньше срока. Судебные приговоры произвели на них отличное действие: мне писали об этом и председатель съезда и местный преосвященный, а у вас всё это собираются испортить‟… Он ходил большими шагами по кабинету и, видимо, все более и более раздражался.

„И что это они там делают! — прибавил он довольно неожиданно, — и чего они путают? Вот уж усердие не по разуму! Ах Боже мой, Боже мой!‟

Желая исчерпать вопрос в смысле наибольшей законченности для достаточно настрадавшихся воссоединенных, я отправился к генерал-адъютанту Гурко и, вопреки предположению Победоносцева, встретил в нем человека, глубоко не сочувствующего униатской эпопее. Он рассказал мне нисколько случаев злоупотребления военной силой для принуждения бывших униатов подчиниться исполнению обрядов господствующей церкви, вроде, например, испрошения приходским священником — под предлогом опасения насилий при напутствовали умирающего — команды нижних чинов и обхода с ними целой деревни, с целью окрещения, под их прикрытием, всех младенцев у бывших униатов по православному обряду. <…>

Оказалось, что работа бывших униатов в поле или на дороге в православные праздники преследовалась, как ослушание полиции (ст. 30 Установления о наказаниях), или как соединенное с соблазном действие (ст. 43), или, наконец, как неисполнение законных требований власти (ст. 29), выражающееся в несоблюдении отобранной подписки с обязательством святить православные праздники; по 38 ст.(нарушение общественного спокойствия и тишины) преследовалось колядованье в Рождественские праздники по новому стилю, и по той же статье преследовалось несоблюдение отобранной полицией подписки не посещать католические церкви для молитв.

Судебные дела против униатов прекратились лишь в 1890 году.

Отчеты обер-прокурора Святейшего Синода в конце девяностых и в начале девятисотых годов говорят, что в Холмской eпapxии в 1895 году было упорствующих — 73 000, а в 1897 году уже 83 000; так на общее число воссоединенных по одной Седлецкой губернии в числе 153 000 человек (в 1897 году) — в 1899 г. было упорствующих свыше 62 000 и колеблющиеся более 55 000 человек; они имели 26 000 некрещеных детей и между ними было 9 800 пар находящихся, за нежеланием совершить брак по православному обряду, в блудном сожитии. С 1896 года по 1897 число упорствующих в Холмской eпapxии вообще увеличилось на 6 000 человек, а колеблющийся — на 1 350, — число некрещеных детей — на 6 000 и незаконных сожительств — на 770 пар.

В отчете Синодального обер-прокурора за 1897 год обрисованы результаты этого бесплодного воздействия на людей, которые хотели жить по вере своих предков. „Состояние упорствующих бывших греко-униатов до крайности печально. У исповеди они не бывают, детей не крестят, браков не венчают, умерших погребают самовольно. Забывши все обязанности, налагаемые на христиан религией, они совершенно очерствели душой. От незаконных некрещенных родителей родились дети, тоже остающиеся некрещенными. К православию упорствующие относятся с озлоблением, с духовенством избегают встреч и бесед, к умершим православных священников не допускают. На убеждения крестить детей многие отвечают: „скорее утопим, чем окрестим в вашей церкви‟. Так длилось до 1905 года…»

Рассказ о жизни униатов в православной Империи продолжается уже в рамках военной хроники.

В начале Мировой войны русская армия на несколько месяцев заняла униатскую Галицию. И хотя с самого верха шли указания не применять насилие для обращения униатов в имперскую церковь, инерция понуждать к правильной вере брала свое.

Из воспоминаний русского военврача: «7 сентября 1914. Сегодня — воскресение, и в прилегающей церкви обедню служил униатский священник, имевший гражданское мужество после обедни провозгласить многолетие нашему царствующему дому; после же евангелия обратился к собравшимся с речью, что-де теперь они переходят в новое подданство, но вера их останется у них, тоже и религиозным главой у них останется тот же папа; стоявший в алтаре наш полковой попик тут же прервал его, сказавши, что насчет сохранения веры их — „что Бог даст!‟ Поступок был не из тактичных».

Из воспоминаний митр. Георгия (Евлогиевского): «По приезде в Петербург являюсь к Саблеру — и недоумеваю, слыша его приветствие: „Поздравляю, вы назначены управлять церковными делами в оккупированных областях… Епископ Дионисий предложил мне посетить сейчас же эти приходы, …но только „надо жандармов с собою взять, потому что священники ключей от храма не дают, — надо будет их отобрать…‟ Смотрю, молоденький жандарм тут же неподалеку вертится. Меня всё это очень покоробило. Присоединение к православию мне представлялось постепенным сознательным процессом, — не такими скоропалительными переходами, да еще с участием жандармов».

Протопресвитер российской армии Георгий Шавельский также вспоминал об этом:

«В Галиции уже работал целый полк его (Евлогия) сподвижников, огромный процент которых составляли иеромонахи Почаевской Лавры, полуграмотные, невоспитанные, невежественные. И они должны были заменить обращаемым в православие униатам их прежних священников, которые почти все имели университетский диплом и блестящую практическую выучку… Из Львова я направился на позиции осаждавшей Перемышль нашей армии. Там я виделся с командующим армией генералом Селивановым и с множеством военных священников. Как и гр. Бобринский, все они отрицательно относились к производившемуся воссоединению. Некоторые при этом рассказывали о насилиях над нежелавшими присоединяться униатами, делавшихся некоторыми нашими „миссионерами‟ при участии „ревнителей‟ — чинов полиции. Тут же они просили у меня указаний, как им поступать, когда оставшиеся без священников, убежавших или погибших, униаты просят их совершать богослужение, исполнять требы и пр. На обратном пути, во Львове, я виделся с преосвященным Трифоном (викарий Московской епархии), исполнявшим тогда обязанности штабного священника в 7-й армии. Он также отрицательно относился к политике архиеп. Евлогия. Вернувшись в Ставку, я доложил Верховному о впечатлениях своей поездки, не умолчав и о воссоединениях. Великий князь беспомощно пожал плечами: — Что я могу сделать? Вы же знаете: я просил Государя, Государь обещал. Я отлично понимаю, что от их воссоединений, кроме неприятностей и осложнений, ничего нет. Обождем еще. <…>

Православной миссии среди Галицийских униатов в то время могло быть только одно дело: не обличая униатской веры, не пытаясь пока воссоединить униатов, всеми способами показывать им, — особенно оставшимся без своих священников, бежавших в глубь Австрии, — красоту и теплоту православия: совершая для них службы, исполняя все требы, бескорыстно всем и для всех служа. При таком характере нашей работы униаты, может быть, поверили бы нам, привыкли бы к нам, а, может быть, и полюбили бы нас и незаметно слились бы с нами. При ином — одни нас возненавидят, другие, поверив нам, будут под угрозой мести со стороны австрийцев, которые, если территория с воссоединенными снова перейдет в их руки, не пожалеют для „изменников‟ пуль и виселиц. Но такая миссия для наших церковных деятелей казалась прежде всего скучной и необещающей лавров, а затем она представлялась и канонически недопустимой. Совершать богослужение, требы для еще не присоединенных к православию униатов, венчать их, крестить их детей, хоронить их и т. д. — от этой мысли содрогнутся и теперь такие „столпы‟ православия, а тогдашние вдохновители воссоединительного Галицийского дела, как митр. Антоний (Храповицкий) и другие. Что обстановка, совершенно исключительная, требовала, чтобы икономия церковная разрешала в данном случае действовать, считаясь не с буквой, а с духом, не с формою, а с высшей правдой и христианской любовью, — это тогда не было ни понято, ни принято во внимание. Вместо мудрости, воссоединители вложили в дело настойчивость, решительность и уставную законность, по всей вероятности, не учитывая всех тех последствий, к которым должно было привести дело их „святой ревности‟. <…> Телеграмма за подписью Верховного была послана в тот же день, а через несколько дней был получен ответ Государя, что он повелел архиеп. Евлогию прекратить воссоединительную работу. Но… «апостольские» труды неудачных сотрудников архиеп. Евлогия и после этого продолжались… На другой день, посетив Саблера в его вагоне, стоявшем вблизи от великокняжеского поезда, я снова заговорил о Галицийском воссоединении. Саблер быстро перевел речь на другой предмет. Ясно мне стало, что мой взгляд на дело Саблеру известен и совершенно расходится с его взглядом и желаниями. Ему нужны были громкие цифры воссоединенных и «домики» во Львове; я же по истории Белорусского воссоединения знал действительную цену громких цифр, не верил в прочность приобретения Львовских „домиков‟ и сильно опасался за возможность катастрофы этого воссоединительного предприятия. Дальше я подробно разъяснил Государю, в чем именно ошибочно производящееся воссоединение: тактически оно ведется неправильно; по настоящей военной поре оно совсем не своевременно; для воссоединяемых крайне опасно, ввиду возможности перехода территории опять в руки австрийцев. А 9 мая началось наступление немцев, закончившееся очищением от наших войск почти всей Галиции. Все воссоединители бежали. Один из них — священник Каркадиновский — рассказывал мне, что воссоединенные часто провожали их проклятиями. Бежало и много воссоединенных. Говорили, что будто бы до 80 тысяч галичан после этого разбрелись по Волыни, Дону и другим местам. Рассказывали также, что до 40 тысяч из оставшихся на месте погибли на виселицах и от расстрелов. Огромный процент среди них составляли воссоединенные».

И снова воспоминания самого Евлогия:

«Тут вмешался в наш разговор Великий Князь Петр Николаевич:

— Я хочу вам поставить церковно-канонический вопрос: имеет ли Синод право устраивать свое управление, пока территория еще не русская? Она ведь остается и сейчас территорией Вселенского Патриарха…

— По смыслу церковных законов, Церковь в своем управлении следует за государствами. Если территория уже управляется русскими гражданскими властями, то и Русская Церковь имеет право организовать свое управление. — ответил я.

…Тогда же пришло грозное известие — мы сдали Перемышль. Первая мысль, которая у меня возникла, когда я об этом услыхал: надо спешить во Львов — готовиться к эвакуации. Во Львове настроение было напряженное, тревожное, близкое к смятению. Что делать с православными приходами? Как оберечь их от ужасной участи — вновь очутиться под австрийской властью и принять кару за измену? А если их перевешают, перестреляют?.. Тревога о галичанах не давала мне покою.

Я бросился к генерал-губернатору умолять его помочь мне спасти галичан. Он стал меня успокаивать: „Ничего, ничего, владыка, пусть эвакуируются, а у нас в пограничных губерниях они рассосутся‟. Рассосутся! Безответственное слово… Как могли „рассосаться‟ 50–100 тысяч пришлого населения в нищих, истощенных военными реквизициями, приграничных областях?

Они двинулись табором, неорганизованным потоком. Стар и млад, лошади, коровы, телеги, груженные домашним скарбом… Поначалу было дано распоряжение — выселить всех галицийских крестьян поголовно; потом его отменили. Кое-какие деревни уцелели, но хлеб сожгли. Когда австрийцы овладели Лаврой, в монастырь прибыл австрийский эрцгерцог. Братия встретила его почтительно, эрцгерцог был корректен. На другой день появился приказ — выселить всех в венгерский лагерь для военнопленных. Поздней осенью (1916 г.) я вернулся из Москвы на Волынь. Дорогой мне случилось разговориться с двумя спутниками. Это были молодые люди, ехавшие в соседнем купе. Мы познакомились, они предложили мне выпить с ними чаю, стали меня расспрашивать, как я работал в Галиции, как я смотрел на свою миссию и т. д. Между прочим задали и такой вопрос: не нахожу ли я, что православная моя деятельность в Галиции была преждевременна? Я сказал, что, оглядываясь теперь назад, признаю, что надо было действовать осторожнее…»

Итог этого администрирования корпусной врач времен Первой Мировой В. П. Кравков записал в своем дневнике 17 октября 1915 года: «Пущена в ход поговорка: „Маньчжурию мы пропили, Галицию — перепопили, а Ковно — недоокопали‟».

Отправить