Приложение
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПАТРИОТИЧЕСКОГО ТОСТА

Известен стихотворный тост-экспромт в честь Муравьева, произнесенный в июне 1863 года в Вильно. Его автор — состоявший при генерал-губернаторе Муравьеве чиновник по особым поручениям Иван Нико́тин.

Бокал заздравный поднимая,
Еще раз выпить нам пора
Здравицу миротворца края…
Так много ж лет ему… Ура!

Через два года Никотин дописал свое стихотворение:

Пускай клеймят тебя позором
Надменный Запад и враги;
Ты мощен Руси приговором,
Ея ты славу береги!
Мятеж прошел, крамола ляжет,
В Литве и Жмуди мир взойдет;
Тогда и самый враг твой скажет:
Велик твой подвиг… и вздохнет.
Вздохнет, что, ставши сумасбродом,
Забыв присягу, свой позор,
Затеял с доблестным народом
Поднять давно решенный спор.
Нет, не помогут им усилья
Подземных их крамольных сил.
Зри! Над тобой, простерши крылья,
Парит архангел Михаил!

Тогда же, 9 июня 1863 года, но в московском Английском клубе был обед в честь М. Н. Каткова. А на нем тоже прозвучал стихотворный тост в честь М. Н. Муравьева.

Позже это стихотворение Никотина напрасно приписали Некрасову.

Некрасов и в самом деле именно в Английском клубе, но 16 апреля 1866 года. Он и в самом деле выступил со стихами в честь М. Н. Муравьева. Но что за стих он зачитал, неясно.

Корней Чуковский так реконструировал эту сцену:

«Муравьев, многопудовая туша, помесь бегемота и бульдога, „полуслепой инквизитор в одышке‟, сидит и сопит в своем кресле; вокруг него наиболее почетные гости. Некрасова нет среди них, это тесный кружок, свои. Тут старшина клуба граф Григорий Александрович Строганов, друг и сотрудник Муравьева генерал-лейтенант П. А. Зеленой, князь Щербатов, граф Апраксин, барон А. И. Дельвиг и другие. Небольшая кучка интимно беседующих. Официальное торжество уже кончилось.

Вдруг к Муравьеву подходит Некрасов и просит позволения сказать свой стихотворный привет. Муравьев разрешил, но даже не повернулся к нему, продолжая по-прежнему курить свою длинную трубку.

Жирное, беспардонное, одутловатое, подслеповатое, курносое, бульдожье лицо Муравьева по-прежнему осталось неподвижным. Он словно и не заметил Некрасова. По словам одного литератора, Муравьев окинул его презрительным взглядом и повернул ему спину.

— Ваше сиятельство, позволите напечатать? — спросил Некрасов, прочитав стихи.

— Это ваша собственность, — сухо отвечал Муравьев, — и вы можете располагать ею, как хотите.

— Но я просил бы вашего совета, — настаивал почему-то Некрасов.

— В таком случае, не советую, — трезал Муравьев, и Некрасов ушел, как оплеванный, сопровождаемый брезгливыми взглядами всех.

<…> По сообщению тогдашних газет, те стихи кончались такими словами: «виновных не щади», «…не жалей преступников». Верны ли эти сообщения, не знаем, так как их источником послужила газета Каткова, заинтересованная в сильнейшем посрамлении Некрасова, но возможно, что подобные строки действительно были. Если присмотреться к отрывочным цитатам из этих стихов, рассыпанным по разным газетам, легко уловить в них ритм и даже конструировать такое двустишие: „Вся Россия бьет тебе челом, / Чтобы ты виновных не щадил‟».

Позже Некрасов жалел об этом:

Ликует враг, молчит в недоуменье
Вчерашний друг, качая головой,
И вы, и вы отпрянули в смущенье,
Стоявшие бессменно предо мной
Великие, страдальческие тепи,
О чьей судьбе так горько я рыдал,
На чьих гробах я преклонял колени
И клятвы мести грозно повторял…
Зато кричат безличные: «Ликуем!»,
Спеша в объятья к новому рабу
И пригвождая жирным поцелуем
Несчастного к позорному столбу.

Отчет о том обеде был опубликован в газете Министерства внутренних дел «Северная почта».

Этот отчет попался на глаза Худякову, Салтыкову, Герцену.

5 июля 1863 года Герцен откликнулся из своего лондонского изгнания:

«Кровь пьянит их… они глумятся, они обругивают идущих на смерть, они оскорбляют трупы и пятнают вдов и жен падших и сражающихся — и всё это русские, грамотные, воспитанные, пишущие в журналах… В нашей литературе ничего подобного не было. Всё скверное в русской натуре, всё искаженное рабством и помещичеством, служебной дерзостью и бесправием, палкой и шпионством, — всё всплыло наружу, украшенное либеральными бубенчиками, — всплыло, совмещая в себе в каком-то чудовищном соединении Аракчеева и Пугачева, крепостника, подьячего, капитан-исправника, голь кабацкую, Хлестакова, Тредьяковского и Салтычиху.

Дворянство, вчерашние крепостники, либералы, литераторы, ученые и даже ученики повально заражены; в их соки и ткани всосался патриотический сифилис. Как далеко пошел яд, Москва доказала по-своему — стерлядями. Тост Муравьеву — историческое событие. В пущее время разгара Французской революции мы не помним, чтоб в Париже пили за Карье или Фуше, ни даже чтоб делали овации литературным помощникам Фукье Тинвиля, журнал оным pourvoyeurs de la guillotine — „поставщикам гильотины‟.

Теперь беснующийся Саул — не один Николай, а вся дворянская, служебная Россия.

Втеснять человеку поневоле племенную солидарность в преступлениях — последнее отрицание всякого нравственного достоинства его. В праве свободных людей не делать злодейств и не хвалить их никто не сомневался. Наши патриоты толкуют, что перед страшной опасностию, грозящей России, должны умолкнуть совесть и ум. Где эта опасность? Трусость — худой критериум. Если кому-нибудь грозит опасность, то разве одряхлевшей, неспособной в своих старых, немецких формах империи, которая ничего не умеет предупредить, ничего не умеет поправить и, полгода борясь с несколькими кучками повстанцев, от бешенства и досады, что не может их победить, принялась убивать раненых, вешать больных и грабить помещиков.

Если, в самом деле, вся Россия поверит им, что теперь следует обняться с Муравьевым и протянуть руку III отделению, если она будет настолько патриотична, что не содрогнется ни от казней, ни от их апотеозы в журналах, то, одолевши восстание, Российская империя сложится в военный Китай, стоячий и скучный, который замрет в своем безвыходном рабстве и личной стертости.

Бывают минуты утомления и горечи, в которые кажется, что надобно переждать, что ничего не сделаешь против стихийного бешенства, спущенного с цепи и намеренно разъяренного, что не пересилишь словом горячечный бред и не совладаешь доводами с диким безумием… вовсе не ищущим себе логических оправданий».

Эти слова единственного талантливого русского атеистического философа до сих пор не могут ему простить.

20 августа 2025 епископа Скопинский Питирим (Творогов) напомнил: «Когда началась крымская война, Герцен говорил такую страшную фразу, мерзкую фразу. Он говорил, что Россия болеет сифилисом патриотизма».

Да, патриотизм может принимать болезненную форму. С какой болезнью его сравнить — с бешенством или с сифилисом — неважно. Возможно, Герцен вспомнил про сифилис, потому что в те времена его еще не умели лечить. В 1835 году заболеваемость в армии составляла 58 на 1000 человек, а к 1861 году — 1/16 от всех болезней, регистрируемых в военных частях. В гражданской медицинской сети в 1857 году 10 % госпитализированных составляли больные сифилисом.

Болезненный патриотизм бездумен, напрочь лишен эмпатии к чужим страданиям. Он разрешает «во имя нации» совершать такие преступления, на которые в одиночку «господин Искариотов — патриот из патриотов» не решился бы. К сожалению, патриотизм очень легко возгоняется до болезненных степеней по заказу Госкомпропаганды. Еще более печально, что это делается и с помощью церковных проповедей. Болезненный патриотизм легко инфицирует людей и трудно изгоняется.

Любой патриотизм может выродиться в сифилитическую форму и аплодировать чужой крови и боли — русский, украинский, польский, немецкий… Как чума косила всех без внимания к тому, у кого какой паспорт, так и болезненный патриотизм — при условии отсутствия постоянной программы противодействия такому перерождению в школе, храме и вообще в культуре.

Больного легко проверить на таком тесте: «Причина Северной войны была в том, что России был нужен выход к морю». Если человек согласен, что джокер «мне хочется» или «нам надо» побивает любые предыдущие мирные договоры и дает моральное оправдание военным походам под Нарву, к Порт-Артуру или Стамбулу, а потом и созданию «пояса нашей безопасности» на половину оставшейся планеты — то инфицирование уже налицо.

Кстати, если тезис «нам нужен выход к морю» считается оправданием русской экспансии, то как можно не согласиться с суждением Австрийского Двора о том, что этой дунайской державе нужен контроль над устьем Дуная?

Сегодня вешателей много. Герцена нет.

Отправить