Глава 21
КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Разговор об истории русского православия принято начинать с Кирилла и Мефодия.

И тема о насильственном крещении начинается прямо вот с этого истока. «Житие Мефодия» говорит об этом обыкновении:

«Очень сильный языческий князь, сидевший на Висле, поносил христиан и пакости делал. Послав же κ нему, сказал [Мефодий]: «Хорошо бы тебе креститъся, сын, своею волею на своей земле, чтобы не был ты крещен насильно в плену на чужой земле. И вспомнишь меня». Так и было» (Гл. 11).

Значит, «крещение насильно в плену на чужой земле» не противоречило убеждениям св. Мефодия, хотя, конечно, он предпочитал добровольное согласие.

«Кристианова легенда», написанная в 990-х годах по заказу св. Адальберта (Войтеха) Пражского, говорит, что этот князь — Боржислав — был окрещен самим св. равноапостольным Мефодием при дворе моравского князя Святополка вместе с 30 его дружинниками.

Мефодий как человек своей эпохи, вдобавок, доверенный дипломат императора, не мог быть чужд общему принципу византийской политики: Захватывая новые территории (или «освобождая» былые владения Римской империи), Византия никогда не предполагала, что на этих землях местные жители сохранят свою прежнюю веру. Законы о непременной верности имперской ортодоксии тут же вводились в действие. Это касалось и тех жителей, что оставались на своей земле, присоединенной к Империи, и тех, что были депортированы. Христианизация пленных являлось важной частью византийской политики по отношению к пленным и считалось частью культурной ассимиляции.

Другую часть исторического контекста крещения Руси задает тема варяжского гостя.

О миссионерских методах Олафа Трюггвасона речь шла в предыдущей главе. Но, прежде чем стать королем Норвегии в 995 году, этот мальчик воспитывался при княжеском дворе в Новгороде. По возмужании служил в войске кн. Владимира Святославича, провел на Руси 9 или 11 лет. Затем он уехал в Константинополь, где и стал считать себя христианином. Далее он вернулся на Русь и обратил в христианство кн. Владимира и его жену, а затем уехал в сторону Ирландии…

Еще один кусочек мозаики добавляет семейная хроника князя Владимира. Его бабушка, святая княгиня Ольга, может почитаться святым покровителем боевых дроноводов (беспилотников).

«Повесть временных лет» говорит о ней:

«В год 6454 (946) Ольга же сказала им: «Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти, — идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город». Древляне же с радостью вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись — где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их. А как взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а прочих людей убила, а иных отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань».

Вопрос — она приняла крещение до этого своего поступка или после?

Мнения историков тут расходятся. Г. Литаврин и О. Рапов полагают, что Ольга поехала в Царьград сразу по смерти супруга, князя Игоря, то есть в 944 году. Рапов утверждает, что по языческой славянской традиции вдова должна была уйти из жизни и уж ни в коем случае не могла быть ни правительницей, ни регентом. Византийская же практика признавала право царицы-матери стать регентом до совершеннолетия сына. И потому Ольга должна была объявить себя христианкой как можно скорее.

В этом случае огненный налет на древлян святая Ольга произвела, уже будучи христианкой.

В таком контексте уже не шокирует объявление князя Владимира: «Кто не хочет быть мне врагом, приходи на Днепр креститься».

В Житии Владимира еще жестче: «И приказал Владимир, чтоб во всех городах все были христиане (И со властию заповѣда во всѣх градѣх всѣм быти християном)… И послал блаженный Владимир глашатаев по всему граду, сообщая людям всем по данной ему благодати о своем приказе, и назначил им день, сказавши: „Если кто не окажется на реке, чтобы креститься во единого Бога Отца и Сына и Святого Духа, богатый или нищий, свободный или раб, мужчина или женщина, от мала до велика, — тот будет врагом Христу Богу и нашей державе, и не будет ему от нас пощады‟».

В Устюжском летописном своде конкретнее: «имения лишен будет, а сам казнь да приимет». В летописце XVII в. из сборника купца Плигина «Житие Влдимира особого состава» имеет особые акценты: «Егда прииде во отечество свое в Киев, и раскопа капища идолская, и боги их пожже, и повеле по граду клич кликати: «Аще кто не обрящется утре на реке на Днепре, да смертию умрет». Наутрия ж собрася вес народ, мужи и жены и со младенцы. Иныя стоаще в реце по шею, а иныя стоаху по пазухи, а иныя со младенцы по пояс. И приде митрополит со всем вселенским събором, крести вес народ, и заганивая в реку их, аки стада».

Этому объявлению предшествовал поход в Херсонес. В этом походе была осуществлена операция «Труба», ставшая начальной страницей истории РПЦ.

А. К. Толстой так описывает осажденных византийцев:

Увидели греки в заливе суда,
У стен уж дружина толпится,
Пошли толковать и туда и сюда:
«Настала, как есть, христианам беда,
Приехал Владимир креститься!»

Но древняя «Повесть временных лет» говорит об этом серьезно: «В 6496 (988) году пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на той стороне города у пристани, в расстоянии полета стрелы от города, и сражались крепко из города. И вот некий муж корсунянин, именем Анастас, пустил стрелу, написав на ней: „Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока‟».

В благодарность за предательство Владимир приблизил Анастаса к себе и взял его с собой на Русь, сделав его настоятелем Десятинной церкви. Анастасу же передается и церковная десятина, установленная Владимиром от всего «именья» своего и «от градъ» в пользу церкви.

Поздняя Никоновская летопись (XVI в.) приписывает Анастасу деятельное участие в крещении Новгорода (990) и Ростова (991).

Других священников, крестивших Киев, летописи не называют. Парой столетий спустя была придумана сказка, будто еще был епископ Михаил. Появление имени Михаила объясняется тем, что в «Повести временных лет» под 988 годом находится наставление о вере. Оно представляет собой не что иное, как сокращенный перевод символа веры, составленного в первой половине IX века Михаилом Синкеллом. Из предположения о том, что это «наставление» было написано ради Владимира, заключили, что его автор и был первым русским митрополитом.

Крестили киевлян болгарские попы. Это обычный миссионерский сюжет: варвары просвещают варваров, то есть именно неофиты миссионерствуют охотнее, чем их формальные учителя-«староверы». Болгарская церковь как раз в это время была автокефальной, независимой от Константинополя. Но очень скоро (в 1014 году) император Василий Болгаробойца сделает то, от чего он получил свое имя, и автокефалия Болгарской церкви вместе с болгарским царством будут отменены. В Киев приедут греческие попы и епископ; они возьмут под контроль русское летописание и перепишут историю под себя, не допустив упоминания о славянских и западных миссионерах и даже почти стерев упоминания о самом князе Владимире после его крещения. Но память о попе Анастасе они оставят.

Оценки поступку попа Анастаса можно дать разные.

Очевидная: он предатель своего города-отечества, своим поступком обрекший его жителей на множество бед. Понятно, что когда язычники-варвары (викинги-русы) брали город, он наполнялся грабежами, убийствами, насилием и изнасилованиями.

Можно, напротив, сказать, что это пример истинно христианского уранополитизма: отказ от своего отечества и его интересов ради «прекрасного далека».

Против этого варианта говорит то, что Анастас не признан святым (что необычно для первого священника-крестителя целого народа) и что летописи ничего не говорят о его чудесах и добродетелях, и он не удостоен даже статьи в «Православной энциклопедии».

В общем, стоит помнить:

Первый рассказ из истории РПЦ — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории УПЦ — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории ПЦУ — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории ЭстХПЦ — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории Польской АПЦ — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории русской староверческой церкви — это рассказ о попе-предателе.

Первый рассказ из истории всех катакомбных и альтернативных русских церквей — это рассказ о попе-предателе.

… Сенсационная статья появилась в 1987 году журнале «Коммунист». Ее автор — не историк, а математик, член-корреспондент АН СССР Борис Раушенбах выступил против обычного тогда тезиса атеистической пропаганды о крещении Руси «огнем и мечом». Он предложил не отделять религиозную реформу Владимира от административной. Введение монотеизма сопровождало введение монархии, а, значит шел процесс усиленной централизации власти. Это вызывала понятное сопротивление старых региональных элит. И вот «В голодном 1024 году на далекой тогда окраине Киевской Руси, в Суздале, вспыхнуло восстание. Казалось, язычники выступили против христиан. Но дело было сложнее — как пишет летописец, восставшие направили свой удар против „старой чади‟. Это раскрывает нам суть происходившего. В описываемое время шел процесс расслоения некогда свободной родовой общины. Племенная верхушка — „старая чадь‟ — занималась экспроприацией общинных земель, постепенно феодализируясь; она собирала дань для князя, конечно, не забывая и себя. В голодные годы эти нарождавшиеся феодалы припрятывали съестные припасы, одновременно обогащаясь и закабаляя своих соплеменников. Следовательно, восстание 1024 года — типичное выступление порабощенных против угнетателей, это — прообраз будущих крестьянских восстаний в истории нашей страны. В этой обстановке из „подполья‟ вышли волхвы и попытались использовать восстание в своих целях — для восстановления язычества. Восстание было Ярославом подавлено. Интересно отметить, что, пока суздальские волхвы творили свои языческие обряды, Ярослав их не трогал. Он выступил тогда, когда разразилось антикняжеское (лишь по форме антихристианское) восстание».

Наверняка так можно сказать и об аналогичном новгородском восстании — том самом, в рассказе о котором и употребляется оборот о крещении огнем и мечом. Правда, сам этот рассказ весьма поздний и потому не обладает убедительностью. Он содержится в «Иоакимовской летописи».

Научного издания этой летописи нет и быть не может. Так как ее видел, читал и частично переписал только один человек — В. Н. Татищев в XVIII веке. Он ее включил в первый том своей «Истории Российской».

Большинство исследователей считает Иоакимовскую летопись компиляцией новгородского историка конца XVII века.

Читаем: «Митрополит же по совету Владимира посадил епископов по городам: в Ростове, Новгороде, Владимире и Белгороде. Сии шедшие по земле с вельможи с войском Владимировым учили люд и крестили всюду сотнями и тысячами, сколько где удавалось, хотя люди неверные весьма о том скорбели и сожалели, но отказываться из-за воинов не смели».

Как видим, здесь нет оптимизма «Повести временных лет», и способ христианизации похож на описанный в Сагах.

«В Новгороде люди, проведав, что Добрыня идет крестить их, собрали вече и поклялись все не пустить в город и не дать идолов опровергнуть. И когда он пришел, они, разметав мост великий, вышли на него с оружием, и хотя Добрыня прельщением и ласковыми словами увещевал их, однако они и слышать не хотели и выставили 2 камнеметательных орудия великих со множеством камений, поставили на мосту, как на самых настоящих врагов своих. Высший же над жрецами славян Богомил, из-за сладкоречивости нареченный Соловей, строго запретил люду покоряться. Мы же стояли на торговой стороне, ходили по торжищам и улицам, учили людей, насколько могли. Но гибнущим в нечестии слово крестное, как апостол сказал, явится безумием и обманом. И так пребывали два дня, несколько сот окрестив. Тогда тысяцкий новгородский Угоняй, ездя всюду, вопил: „Лучше нам помереть, нежели богов наших отдать на поругание‟. Народ же оной стороны, рассвирепев, дом Добрынин разорил, имение разграбил, жену и некоторых родственников его избил. Тысяцкий же Владимиров Путята, муж смышленый и храбрый, приготовил ладьи, избрав от ростовцев 500 мужей, ночью переправился выше града на другую сторону и вошел во град, и никто ему не препятствовал, ибо все видевшие приняли их за своих воинов. Он же дошел до двора Угоняева, оного и других старших мужей взял и тотчас послал к Добрыне за реку. Люди же стороны оной, услышав сие, собрались до 5 000, напали на Путяту, и была между ними сеча злая. Некие пришли и церковь Преображения Господня разметали и дома христиан грабили. Наконец на рассвете Добрыня со всеми кто был при нем приспел и повелел у берега некие дома зажечь, чем люди более всего устрашены были, побежали огонь тушить; и тотчас прекратилась сеча, и тогда старшие мужи, придя к Добрыне, просили мира. Добрыня же, собрав войско, запретил грабежи и немедленно идолы сокрушил, деревянные сжег, а каменные, изломав, в реку бросил; и была нечестивым печаль велика. Мужи и жены, видевшие то, с воплем великим и слезами просили за них, как за настоящих их богов. Добрыня же, насмехаясь, им вещал: „Что, безумные, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, какую пользу вы от них можете надеяться получить?‟ И послал всюду, объявляя, чтоб шли на крещение. Воробей же посадник, сын Стоянов, который при Владимире воспитан и был весьма сладкоречив, сей пошел на торжище и более всех увещал. Пришли многие, а не хотящих креститься воины насильно приводили и крестили, мужчин выше моста, а женщин ниже моста. Тогда многие некрещеные заявили о себе, что крещеными были; из-за того повелел всем крещеным кресты деревянные, либо медные и каперовые (сие видится греческое оловянные испорченное) на шею возлагать (46), а если того не имеют, не верить и крестить; и тотчас разметанную церковь снова соорудили. И так крестя, Путята пошел к Киеву. С того для люди поносили новгородские: Путята крестит мечем, а Добрыня огнем».

Прежде всего отмечу иронический характер фразы «Путята крестит мечем, а Добрыня огнем». Ни тот, ни другой не были священниками, и потому крестить не могли. Так что поистине — «поносили новгородские».

Далее стоит отметить, что некоторая христианизация Новгорода была еще ранее: восставшие «церковь Преображения Господня разметали и дома христиан грабили». Христианским уже был «дом Добрынин» (то есть Добрыня — это местный житель, а не эмиссар Киева). Христианином был и «Воробей посадник, который при Владимире воспитан».

В. Л. Янин полагает, что есть археологическое подтверждение известию Иоакимовской летописи о вооруженном сопротивлении крещению жителей Софийской стороны Новгорода, о расправе их с прихожанами Спасского храма, который прежде мирно уживался с языческой в большинстве своем средой. «Археологические раскопки выявили ряд существенных реалий, соответствующих этому рассказу. Церковь Спаса может быть локализована только на Разваже улице, где в дальнейшем существовал храм с тем же названием. В этом районе были произведены раскопки широкой площадью и… обнаружены следы пожара 989 года, уничтожившего здесь всю застройку. На двух усадьбах найдены значительные монетные клады, зарытые перед указанным пожаром. Эти сокровища остались „невостребованными‟, и, следовательно, их владельцы тогда же погибли. Важнейшей следует признать находку в слоях, предшествующих пожару 989 года, христианского креста-тельника, свидетельствующего о наличии здесь христиан до официального акта крещения».

Бунт (если он был; помним о сомнительности источника) вряд ли возник именно на религиозной основе. Но свое религиозное оправдание он нашел быстро.

Военное давление на язычников было. Но стоит учесть отличия тех древних обществ от современного.

Первое — наличие открытых границ. Христианизация Восточной Европы была «разноскоростной». Литва и Венгрия еще долго оставались языческими, не говоря уже обо всем Поволжье и Севере. Среди консерваторов-язычников были славянские племена. Прописки, внутренней полиции, как и пограничной стражи не было, а личное оружие было у всех. То есть уход был возможен.

Другим было и личностное самосознание людей. Религия считалась вопросом не личной совести, а социальной практики («так принято») и оценивалась по критерию магической эффективности.

И не было современной всепронизывающей оппозиции «мы — они» между «народом» и «властью». В патерналистском обществе князь — это заодно и отец.

Бог был синонимом Силы. А силы — явно на стороне князя и его дружины.

При этом политика христианских властей была весьма терпимой.

Во-первых, принятие новой веры не влекло за собой на первых порах никакого дополнительного финансового бремени. Да, была церковная десятина, но ее платил лично князь из своих доходов.

Во-вторых, требовательность пастырей к своим новым прихожанам была минимальной. До самого конца XV века дошла вера в то, что разделение умерших на обитателей рая и ада будет проходить строго по формальному признаку: крещеным — рай, нехристям — ад. В XII веке св. Кирилл Туровский поучал: «Кто эти мертвые? Все народы, не принявшие Божьего закона, не познавшие крещенья. „Кто же, — говорится, — беззаконно согрешил, тот беззаконно погибнет‟. Живыми же христиан называет он». Это означает, что священники не предъявляли высоких дисциплинарных и этических требований к жизни своих прихожан.

Первый русский учебник «Закона Божия» — это речь греческого монаха к князю Владимиру, вставленная в «Повесть временных лет». «Читая это пространное изложение христианского вероучения, мы должны обращать внимание и на то, о чем здесь умалчивается. Чего нет в „Речи философа‟? В ней нет буквально ни слова о христианской нравственности, ни слова о Десяти заповедях и Нагорной проповеди. Следовательно, крещение не воспринималось как этическое обновление и этическое обязательство. Следовательно, для неофитов эпохи Владимира этика вообще не составляла проблемы. Грешникам уготована вечная мука, но кто — грешник? Тот, кто не верует в Иисуса Христа и отказывается от крещения. Как видим, для вечного блаженства достаточно веры, о „добрых делах‟, о нравственных заслугах опять-таки речи нет. Коль скоро в „Речи философа‟ неофитам не давалось никаких нравственных запретов и рекомендаций, то в сфере этики они были свободны и могли следовать обычаю, преданию, т. е. национальной традиции… Основываясь на постулате „крещение есть спасение‟, современники и потомки Владимира получали картину мира, лишенную противоречий и оппозиций. Точнее говоря, существовала оппозиция христианин — язычник, крещеный — некрещеный, но не было оппозиции хороший христианин — плохой христианин».

А вчитывание в первый русский богословский трактат — «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона показывает, что в этом тексте «есть несомненное отожествление термина „Церковь‟ не с обществом верующих, а с храмом».

А. Панченко полагает, что это наблюдение можно расширить вообще на всех ранних русских авторов, кроме Кирилла Туровского. И делает вывод: «Если Церковь — храм, то одним храмом ограничивается сакральное, „христианизированное‟ пространство. Все, что вне храма, это пространство мирское, где поведение человека подчиняется не „письменному закону‟, но отеческому обычаю. Даже пастыри вынуждены были с этим считаться. Придя однажды к князю Святославу, Феодосий Печерский „виде многыя играюща пред нимь: овы гусльныя гласы испущающем, другыя же оръганьныя гласы поющем, и инем замарьныя пискы гласящем, и тако вьсемиграющем и веселящемъся, якоже обычай есть пред князьмь‟. Феодосий, конечно, укорил князя, и тот с этой поры при посещениях печерского игумена „повелевааше тем престати от таковыя игры‟. Следовательно, в отсутствие Феодосия князь продолжал жить „по обычаю‟, как велит традиция».

Еще несколько веков церковь закрывала глаза на это религиозно-культурное двоеверие.

Поэтому тезис современных неоязычников о том, что христианизация Руси вызвала массовый народный отпор и чуть ли не миллион «русичей» погибли за «дедовскую веру» — это утверждение из мира злого хейтинга, а не научной дискуссии.

Но отрицание тезиса о «христианском геноциде» вовсе не означает согласие с тезисом о том, будто восточно-славянские племена с восторгом принимали новую веру Рюриковичей. Скорее всего, они просто еще не умели «проблематизировать» вопрос веры и ее выбора и не считали, что этот выбор — это дело рядового горожанина или крестьянина.

Было ли понуждение к крещению со стороны князя? — Несомненно. Считали ли новокрещеные это насилием над своей душой? — Вряд ли.

Отправить