Глава 13
КАК ЦЕРКОВНАЯ ПОЛИЦИЯ СОЗДАЛА МАСОНОВ

Полицейское упрощение мировоззренческого разнообразия спустя века болезненно отозвалось для самой церкви.

Христианство стало государственным и полицейским прежде, чем убедило всех. И вот эти, неубежденные, создали великую школу лицемерия.

Юлиан Отступник в тот период, когда он уже отринул христианство как «былой вздор» и склонился к реставрации язычества, но еще не стал царем — «стал иным, но гляделся прежним, ибо нельзя было ему явить себя — по такому случаю Эзоп, наверно, сочинил бы басню уже не об осле в львиной шкуре, но о льве в ослиной шкуре. Однако он-то знал, что хоть правда лучше, зато мнимость безопаснее» (Либаний. Надгробное слово по Юлиану, 95).

Впрочем, среди целых групп, которые мнили себя «львами в ослиных шкурах» христианства, исторически первой были гностики. Они же были первой религиозной группой из числа тех, что разместились на границе христианства и традиционного языческого мира (а именно в этом пространстве сегодня размещаются движения типа Нью-Эйдж).

«Василид учит вкушать идоложертвенное и спокойно отрекаться от веры во время гонений; предписывает, следуя Пифагору, пятилетнее молчание приходящим ему» (Евсевий Кесарийский. Церковная история. IV, 7). «Говорят они [ученики Василида] — ты знай всех, а тебя пусть никто не знает. Поэтому такие люди готовы отрицаться и не могут страдать за имя, так как они подобны всем. Но немногие могут знать это» (Ириней Лионский. Против ересей. 1,24,6).

Для христиан такая «уступчивость» гностиков казалась тем более возмутительной, что сами христиане предпочитали мученическую смерть лжесвидетельству о своем согласии с верой их гонителей. «Посвященные» же с презрением смотрели именно на мученическую прямолинейность христиан: «Какие преступники, — спрашивает Асклепий, — достойны самых тяжелых наказаний? — Те, — отвечает Гермес, — которые, будучи осуждены людскими законами, насильственно лишаются жизни и о которых поэтому можно сказать, что они не должную дань возвратили природе, а получили заслуженное своими деяниями наказание» (Асклепий, 29). «Такова, — комментирует Ф. Зелинский, — отповедь герметизма христианам, взывавшим от царского суда к суду своего Бога: не награда за подвиг, а избыток наказания ждет их на том свете, так как их насильственная смерть, нарушающая законы природы, есть новый грех с их стороны».

Но не только языческим судьям лжесвидетельствовали «посвященные». «Валентиниане более всего стараются скрыть содержание своего учения. Если их спросить откровенно, они с сосредоточенным лицом и нахмуренными бровями отвечают: «Это слишком возвышенно». Если расспрашивать обстоятельно, они путем двусмысленных ответов удостоверяют свое согласие с нашей верой» (Тертуллиан. Против валентиниан, 1).

Рожденное несколько позже манихейство (боровшееся с гностицизмом, но немало и впитавшее в себя гностических идей) также практиковало эзотерический туман, прикрываясь то христианскими, то буддистскими одеждами.

В итоге в 732 году китайский император издал указ с предупреждением: «Учение Мар Мани ложно принимает имя буддизма и обманывает народ».

На Западе же манихеи «завербованного в секту неофита неторопливо и осторожно увлекали всё дальше от догматов папской церкви. Манихейские таинства преследовали две цели: незаметно изменить стереотипные привычки и мировоззрение новичка, а затем научить его условному языку манихеев, требовавшему кропотливого и долгого обучения под руководством наставника. Далеко не каждый допускался до этой ступени… Лишь «совершенные» знали, что за разговорами о церковной реформе скрывается идея совершенно иной, противостоящей католичеству, церкви».

В конце IV в. тайных манихеев в Египте было так много даже среди монахов, что патриарх Тимофей принужден был принять особые меры, чтобы отличить их от православных — для чего он разрешил монахам есть мясо (правда, только по воскресеньям) — то есть совершать поступок, осуждаемый манихейской догматикой. Но «в публичных диспутах, конечно, положение представителей манихейской точки зрения было нелегким. Ведь они репрезентовали религию, в догмах и ритуалах которой не содержалось ничего христианского и которая, несмотря на это, выдавала себя за истинное христианство».

В IV веке блаж. Иероним Стридонский пишет, что у современных ему оригенистов есть «правило, — что должно не легкомысленно бросать бисер перед свиньями и давать святыню псам (ср. Мф. 7), но говорить с Давидом: В сердце моем сокрыл я слово Твое; не дай мне уклониться от заповедей Твоих (Пс. 118, 11), так же, как и в другом месте он говорит о праведнике: который говорит истину с искренним своим, то есть с людьми, близкими по вере. Они хотят, чтобы из этого заключали, что мы как еще не посвященные должны слушать ложь, чтобы, подобно малолетним, питающимся молоком младенцам не обремениться питательностью более твердой пищи. А что они [оригенисты] с клятвопреступлениями и ложно соединяются между собою на оргиях — это очень ясно показывает шестая книга „Стромат‟ (в которой наш догмат он приравнивает к мнениям Платона)… Они клятвенно утверждают многое, от чего потом отказываются с другой ложной клятвою. Отказываются от подписи и ищут отговорок… Они так ограничивают слова, так изменяют порядок их, придумывают такие двусмысленности, что держатся исповедания и нашего, и наших противников, и еретик слышит одно, а православный — другое» (Письмо 22 (83). К Паммахию и Океану).

Секта прискиллианистов в начале V века исповедовала принцип «лги и отрекайся, но не выдавай тайну» (Jura, perjura — secretum prodere nol) (Августин. Письмо 237. К Церетию // PL 33 с. 1035). … Человек, сделавший весьма немало для пропаганды черных культов в России — писатель Иеремия Иудович Парнов, автор рекламной книги „Трон Люцифера‟, говорит, что это “великий и очень человечный принцип».

Это правило подробно изъяснялось прискиллианистом Диктинием в некоей книге под названием Libra. Слова Павла «отвергнув ложь, говорите истину каждый ближнему своему» (Ефес. 4, 25) прискиллианисты понимали так, что истину можно открывать только «ближним», то есть членам их секты, другим же можно лгать (см. Августин. De mendatio ad Consent // PL 40).

Параллельно с западными прискиллианами, на востоке Римской империи мессалиане (евхиты, энтузиасты) столь же спокойно давали ложные клятвы о своей вере — «стараясь скрывать свою болезнь, они и после обличения бесстыдно запираются и даже чуждаются тех, которые думают согласно с их внутренними убеждениями» (Феодорит Кирский. Церковная история, 4,11).

Позднейшие богомилы (Х в.) действовали так же — «страха для человеческа и в церковь ходят и крест и икону целуют, якоже ны (нам) поведают иже от них обратишася в нашу истинную веру, глаголюще, яко вся си творим человек для, а не по сердцу, втаине же крыемы свою веру».

В XI веке евреи Марокко, принуждаемые к отказу от своей веры и принятию ислама, обратились к Маймониду с вопросом: что делать? Он посоветовал им в случае крайней опасности повторять слова, произнесения которых требовали от них мусульмане. Маймонид пояснил, что эти слова останутся лишенными всякого смысла, если их сердца будут по-прежнему верны иудаизму.

Альбигойцы (катары) XIII века при всей своей ненависти к церковному христианству всё же разрешали посещать храмы и участвовать в католических обрядах. На клятвы же, которые они давали христианам, катары, «то есть адепты религии, которая запрещала все клятвенные обязательства, смотрели как на неизбежную формальность, лишенную морального смысла».

Девиз розенкрейцеров XVII века гласил: «Знать. Желать. Сметь. Молчать». Позднее Елена Блаватская именно этот принцип называет «универсальная каббалистическая аксиома» (это и ее личная просьба).

Причина появления европейских «эзотериков» довольно очевидна: христианство победило быстрее, чем смогло убедить.

Об этой перемене — стих Наума Коржавина:

Гордость, мысль, красота — все об этом давно позабыли.
Все креститься привыкли, всем истина стала ясна…
Я последний язычник среди христиан Византии.
Я один не привык… Свою чашу я выпью до дна…

Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе,
кто ревел на трибунах у низменной страсти в плену.
Все такие давно поступили в попы и монахи.
И меня же с амвонов поносят за эту вину.

Вижу ночь пред собой. А для всех еще раннее утро.
Но века — это миг. Я провижу дороги судьбы:
Все они превзойдут. Всё в них будет: и жалость, и мудрость…
Но тогда, как меня, их потопчут чужие рабы.

За чужие грехи и чужое отсутствие меры,
все опять низводя до себя, дух свободы кляня:
против старой Любви, ради новой немыслимой Веры,
ради нового рабства… тогда вы поймете меня.

Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили,
как я смысла искал, как я верил в людей до поры…
Я последний язычник среди христиан Византии.
Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.

Слишком резкий скачок в статус царевой веры и Церкви произошел при императоре Константине и особенно при Феодосии. Путь от гонимой Церкви к правительственно-понуждающей был пройден так скоро, что, не успев всех убедить, Церковь поставила неубежденных в положение вынужденно молчащих. А в очень скором времени — и притворяющихся. Как говорил мудрец Тирион Ланистер — «Вырвав человеку язык, вы не докажете, что он лжец, а лишь дадите понять, что боитесь его слов».

Евсевий Кесарийский в середине IV века сообщает, что обращение в христианство в этот период приняло массовый характер в различных областях империи (Жизнь Константина 4, 39 и 4, 54). Он сетует, что одним из основных общественных недугов времени Константина стало притворство лицемеров, ложно носивших имя христиан.

Это лицемерие хорошо проступает в творчестве придворных панегиристов.

Авзоний обладал хорошим классическим образованием, но был явно невежественен в христианских доктринах («Авзоний гораздо больше знаком был с языческими поэтами, чем с Библией»). Это не помешало ему в 379 г. сочинить «Благодарственную речь к императору Грациану за предоставление консульства».

Про религиозные убеждения Дрепания Паката, автора панегирика Феодосию, можно сказать лишь одно: оратор глубоко придерживал только один культ — культ императора. В одном месте Пакат, выражая сомнение в существовании богов древности, утверждает, что достоверно известно лишь одно — что Испания дала бога, которого мы видим перед собой, то есть Феодосия (Панегирик 12,45).

В пятом веке Сальвиан Марсельский возмущается повседностью известной ему религиозной жизни Северной Африки — «кто из именующихся христианами не покланялся оной Целесте после Христа, или даже не чтил ее больше Христа?» (Об управлении Божием, или Провидении почитают Целесту после Христа 8,2). Сальвиан отмечает, что так поступают только самые знатные люди (nobilissimi, potentissimi ac sublimissimi). А значит — наиболее образованные.

Резкость реакции интеллигенции на религиозный поворот Константина оттенялась еще и личной необразованностью самого равноапостольного правителя. «Аноним Валезия» передает общее мнение: «Этот Константин, рожденный матерью-простолюдинкой Еленой в крепости Наиссе, не слишком сведущ в науках» (litteris minus instructus — Аноним Валезия 1. Жизнеописание императора Константина. 2, 2).

Но интеллигенция редко бывает единомысленна. Вот и в римской интеллигенции пятого века кто-то искренне принял христианство.

Кто-то принял христианство просто по той причине, что религиозные вопросы были вне круга его серьезных интересов, и он решил не создавать себе проблем по периферийным для него вопросам.

Но нашлись и такие люди, для которых Платон был убедительнее Исайи, а Гомер — поэтичнее Моисея (блаженный Иероним Стридонский, римский интеллектуал тех лет, рассказывал, как трудно было ему терпеть издевки его языческих друзей над корявыми переводами Библии на латынь).

Чем более строго-государственным и обязательным становилось христианство, тем менее публично становилось не-согласие с ним. И в конце концов часть интеллигенции ушла в религиозное подполье. Они решили ходить на официальные церковные службы. Но свой ум и душу предпочитали по-прежнему кормить языческой классикой.

Было ли у этих людей и кружков преемство в поколениях? Не знаю. Но такое умонастроение вполне может воспроизводить себя само.

И в советские времена независимо друг от друга даже в самых партийных семьях вдруг появлялись мальчики, которые загорались от случайного прикосновения к Библии. Так и во вполне благочестивых семьях Средневековья вполне могли время от времени появляться юноши, влюбившиеся не в тот текст, что они слышали в храмах. А в тот, что сами случайно нашли в отцовской библиотеке…

Кроме того, в Византии не было своей христианизированной школы. Программа обучения (как и репертуар театров до их закрытия) оставалась наполнена языческой классикой.

Книги Нового Завета, написанные на простонародном койнэ, явно уступали в изяществе стиля античным классикам. «Ваши писания, говорят, усеяны барбаризмами, солецизмами и обезображены грубыми погрешностям. Каким образом становится менее верным сказанное, если встречаются погрешности относительно числа или падежа, предлога, причастия, союза? вы, обвиняющие наши писания, как обезображенные грубыми ошибками…» (Арнобий. Против язычников. Кн. 1, в конце). «Пусть скажут сии мудрецы, почему Писание, будучи исполнено варваризмов и солецизмов, препобедило оно заблуждение, выраженное на аттическом наречии?» (преп. Исидор Пелусиотский. Письмо 531. Софисту Асклипию).

Для религии Слова, чьи адепты именовали себя «филологами», были значимы полемические уколы язычников, считавших, что откровение не могло быть явлено в столь вульгарной форме (апостол Павел писал по-гречески с ошибками). Иероним в конце концов именно по этой причине взялся за новый перевод текстов Ветхого Завета на латынь.

Даже среди императоров отступником был не только Юлиан. Весьма вероятно, что тайным язычником был император Западной империи Прокопий Анфимий (467–472 гг.). Дамаский именует его «эллином» (Жизнь Исидора, 77А).

В Восточной Империи «Партия, открыто сочувствовавшая идеалам муниципальной знати и связанной с ней языческой интеллектуальной элиты, утвердилась при дворе после женитьбы императора Феодосия II Каллиграфа (408–450 гг.) на Афинаиде-Евдокии — дочери афинского софиста-язычника Леонтия. Благодаря влиянию императрицы видные представители языческой аристократии были назначены на высшие государственные должности. В 423 г. пост префекта претория занял дядя императрицы — Асклепиодот. Происходивший из языческой семьи префект, несомненно, сохранил симпатии к древним культам и их последователям». В 423 г. им был издан эдикт, грозивший суровыми карами всем «мнимым христианам», совершавшим насилия над язычниками и иудеями (Кодекс Феодосия 16, 10, 24): «…злоупотребляя влиянием [христианской] религии, поднимать руку на иудеев и язычников, живущих тихо, не пытающихся ни бунтовать, ни нарушать закон». Фактически главной целью этого эдикта была защита религиозных меньшинств от фанатиков и обычных разбойников, которые под религиозными предлогами притесняли граждан империи. Несмотря на то, что под давлением христианского клира и монашества Феодосий II был вынужден отменить этот эдикт и отправить Асклепиодота в отставку, сам факт попытки охранить язычников от погромов, свидетельствует о влиянии приверженцев традиционных культов на религиозную политику Римского государства в V в.»

Отметим в этом сюжете, что тайный язычник выступает за веротерпимость, а христианский император — против нее.

В целом «На протяжении V в. представители консервативных слоев образованного общества, представители свободных профессий сохраняли симпатии к древним культам. Фактически язычники доминировали в интеллектуальной жизни крупнейших образовательных центров восточно-средиземноморского региона, прежде всего, в Александрии и Афинах… Как отмечала А. А. Чекалова: „представители свободных профессий, благодаря сложной сети дружеских связей окутали невидимыми нитями сложную бюрократическую машину ранней Византии и в известном смысле поставили ее под свой контроль‟».

Кроме того, порой такие искатели и диссиденты встречались не просто с любителями языческой старины, а с людьми, которые само христианство готовы были перетолковать по-язычески, т. е. с гностиками.

Не думаю, что у гностиков в ранние средние века были хорошие мыслители и проповедники (уж точно они не были лучше Августина или Иоанна Златоуста).

Но на гностиков работала сама церковная жизнь. Ожиревшая. Потускневшая. Полная мелких неправд. Представить, что вот этот неумный, заземленный и серенький отец Петр является носителем Небесного откровения бывало порой невместимо. И тогда рождалось избыточное доверие к тайной «альтернативе»…

Так развивались школы «западного эзотеризма», члены которых публично от христианства не отрекались, но принципиальные религиозно-философские вопросы решали совершенно иначе, чем христиане. Им ближе были греческие философы, псевдоегипетские мистики и маги (трактаты Гермеса Трисмегиста), нежели библейские апостолы и пророки. Прямо проповедовать антихристианские идеи было небезопасно. Поэтому «эзотерики» таились: днем, публично декларируя свою верность христианству и посещая храмы по воскресным дням, они вели и «ночную» религиозную жизнь…

Самые известные эзотерические течения — это розенкрейцеры и масоны.

Из истории войн мы знаем, что не всегда можно верить тому, что некий человек говорит сам о себе. Бывает, что распространяется сознательная «деза». Бывают и люди, носящие форму армии, которую они считают своим врагом. Вроде бы человек хороший и улыбчивый, и истинный ариец и даже характер у него нордический… Но поднимая тост «за нашу победу», он держит в голове совсем иное, чем его сотрапезники.

Вот такой же урок следует помнить, и изучая историю религии. В мире религий тоже встречаются люди, которые на словах чтут Христа и заверяют в своей православности, но свои сердца отдали совсем иным культам и идеям. Для «толпы» они говорят одно, для «посвященных» — противоположное.

В 563 году христианский поэт Павел Силентиарий воспевает новопостроенную юстинианову св. Софию (поэма «Описание собора святой Софии» произнесена на торжественной церемонии освящения восстановленного купола Святой Софии, рухнувшего в мае 558 года). Говоря о своей поэме, Павел восклицает: «Пусть судит эти строки не невкушающий бобов афинянин (οὐ κυαμοτρωξ Ἀττικός), но люди благочестивые и согласные, которым радуются и Бог, и император».

Бобы были повседневной пищей греков. Табуировал их Пифагор, и неопифагореизм, позже сформировавшийся в платонической школе, поддерживал это табу. Независимо от того, воздерживались ли языческие философы Афин в середине VI века от бобов или нет, но указание на эту характерную черту поведения по крайней мере некоторых из древних языческих философов в данном случае было маркером — кого именно желает мимоходом высмеять христианский ритор (Павел занимал должность начальника силенциариев, то есть был придворным, ответственным за поддержание порядка и тишины в Большом дворце в Константинополе).

Но если он их высмеивает — значит, полагает, что образованные и думающие язычники еще существуют. При том, что официально они уже давно запрещены.

И как удивительно всё зеркалится в истории: исход христианских философов из Советской России («философский пароход») — это же отражение исхода языческих философов-платоников из православной империи Юстиниана.

В 529 году эдикт императора Юстиниана закрывает Академию платоников. В ответ на этот указ семь философов в конце 531 года покинули Империю и ушли к персидскому властителю Хосрою (восшедшему на трон 13 сентября 531). Возможно, решимость «высшего цвета философов» (так их характеризует Агафий, из чьей «Истории» известен этот эпизод), вдохновлялась «Киропедией» Ксенофонта, в которой персидская система государственного воспитания была представлена как наилучшая.

… Немного об этом: «…существует вот какой рассказ об отступлении Ксеркса из Афин. Ксеркс на финикийском корабле отплыл в Азию. Во время плавания на царский корабль обрушился бурный ветер, [высоко] вздымающий волны. По рассказам, когда буря стала всё усиливаться, царя объял страх (корабль был переполнен, так как на палубе находилось много персов из Ксерксовой свиты).

Ксеркс закричал кормчему, спрашивая, есть ли надежда на спасение. Кормчий отвечал: „Владыка! Нет спасения, если мы не избавимся от большинства людей на корабле‟.

Услышав эти слова, Ксеркс, как говорят, сказал: „Персы! Теперь вы можете показать свою любовь к царю! От вас зависит мое спасение!‟

Так он сказал, а персы пали к его ногам и затем стали бросаться в море. Тогда облегченный корабль благополучно прибыл в Азию. А Ксеркс, лишь только сошел на берег, говорят, сделал вот что. Он пожаловал кормчему золотой венец за спасение царской жизни и велел отрубить голову за то, что тот погубил столь много персов» (Геродот. История, 8, 118).

Герцен этот эпизод назвал «персидскими Фермопилами»:

«Смутное понятие чести выражалось у азиатца слепой преданностью семье, племени, касте. Помните ли вы, как Ксеркс подвергался опасности на море и кормчий объявил, что корабль грузен? Царедворцы не задумались погибнуть для спасения Ксеркса: медленно выходил каждый из рядов, приближался к царю, склонялся перед ним, потом твердыми шагами шел к борту и кидался в море. Это восточные Термопилы; царедворцы поступили совершенно последовательно».

Константин Леонтьев восхищался этим рассказом:

«Я помню, как я сам, прочтя случайно (и у кого же? — у Герцена!) о том, как во время бури персидские вельможи бросались сами в море, чтобы облегчить корабль и спасти Ксеркса, как они поочередно подходили к царю и склонялись перед ним, прежде чем кинуться за борт… Я помню, как, прочтя это, я задумался и сказал себе в первый раз (а сколько раз приходилось с детства и до зрелого возраста вспоминать о классической греко-персидской борьбе!): Герцен справедливо зовет это персидскими Фермопилами. Это страшнее и гораздо величавее Фермопил! Это доказывает силу идеи, силу убеждения большую, чем у самих сподвижников Леонида; ибо гораздо легче положить свою голову в пылу битвы, чем обдуманно и холодно, без всякого принуждения, решаться на самоубийство из-за религиозно-государственной идеи!» (Византизм и славянство, 1).

А у Леонтьева это вычитал Василий Розанов:

«Г-н К. Леонтьев рассказывает, как он удивлен был, прочитав об одном действительно поразительном факте из истории греко-персидских войн, который рисует смысл древнеиранской жизни в несколько ином виде, чем как мы привыкли представлять его себе: …Во всяком случае, этот факт обнаруживает, что в сердце людей, которых мы привыкли считать только варварами и рабами, жили чувства, настолько внутренне сдерживающие каждого, насколько это возможно только при самой высокой и многовековой культуре, при особенных дарованиях народа, при вере его в высшие мистические идеи, управляющие историей и осуществляемые в жизни народов: потому что ведь как легко было этим вельможам выбросить самого Ксеркса за борт, если их самопожертвование не было сознательно и свободно» (Эстетическое понимание истории).

И тут уже я изумляюсь. Я-то считал, что все русские дореволюционные интеллигенты получали прекрасное классическое образование. А вот, оказывается, Геродота они просто не читали. И о написанном Геродотом Леонтьев узнал от Герцена, а Розанов — от Леонтьева…

Но вернемся в Византию.

Агафий Миринейский, историк, живший во второй половине VI столетия, рассказывает об этом так: «Дамаский сириец, Симпликий киликиянин, Евлалий фригиец, Прискиан лидиец, Гермий и Диоген финикияне представляли, выражаясь поэтическим языком, цвет и вершину всех занимающихся философией в наше время. Они не приняли господствовавшего у римлян учения о Божестве и полагали, что Персидское государство много лучше, будучи убеждены в том, что внушалось им многими, а именно что там власть справедливее, такая, какую описывает Платон, когда философия и царствование объединяются в одно целое, что подданные, все без исключения, разумны и честны, что там не бывает ни воров, ни грабителей и не претерпевают никакой другой несправедливости, так что если кто-нибудь оставил свое ценное имущество в самом пустынном месте, то его не возьмет никто, случившийся там, но оно останется в целости, если и не охранялось, для оставившего его, когда тот возвратится. Они были убеждены в этом, как в истине. К тому же им запрещено было и законами, как не принявшим установленных верований, оставаться в безопасности дома. Поэтому они немедленно собрались и отправились к чужим, живущим по совершенно другим обычаям, чтобы жить там в дальнейшем» (Агафий Миринейский. О Царствовании Юстиниана. 2,30).

При этом византийцы очень ревниво относились к переходу ученых к своим врагам. И уже через год после этого «философского парохода» «вечный мир», заключенный между Юстинианом и Хосроем, предусматривал возвращение беглых философов при условии их не-наказания.

«Когда в это время римляне и персы заключили между собою договор о мире, то в условия мира было включено положение, что эти люди, по возвращении их к своим, должны жить в дальнейшем без всякой боязни и чтобы их не вынуждали изменять свои убеждения, принимать какие-либо верования, кроме тех, которые сами одобрят. Хосров оговорил, что мир будет иметь силу не иначе, как при этом условии» (Агафий Миринейский. О Царствовании Юстиниана. 2, 31).

«Благодаря общеизвестности персидского приключения философов, каждый любопытный юноша (христианин или язычник), который желал узнать секреты Орфея или Платона, или вместе с более трезвомыслящим Симпликием по пунктам разобрать опровержение христианства согласно Аристотелю, точно знал, куда идти».

Языческие философы к шестому веку уже привыкли вести себя тихо и воздерживаться от публичной критики христианства. Вместо ссылки на Церковь и ее цензуру, они говорят «обстоятельства» (τοῖς παροῦσιν). «Олимпиодор имеет в виду, что он должен быть осторожен в том, что он говорит на такую деликатную тему, в противном случае христианские власти примут меры против него. Τὰ παρόντα является одним из «кодовых выражений», которое эти последние язычники неизменно использовали вместо ненавистных им слов οἱ Χριστιανοί.

Сравним с Дамаскием, пишущим об Исидоре: «Он ясно указывал, что не одобрял господствующих обстоятельств…, но был рьяно предан самим богам (δῆλος δ’ ἦν οὐκ ἀγαπῶν τὰ παρόντα…ἀλλ’ ἤδη ἐπ’αὐτοὺς τοὺς θεοὺς ἱέμενος…)». И еще, описывая ритуалы бога Эона в Александрии: ὃν ἔχων εἰπεῖν ὅστις ἐστίν, ὅμως οὐ γράφω κατά γε τὴν παροῦσαν ταύτην ὁρμήν. Формула восходит, по крайней мере, к Проклу: ср. τὴν παροῦσαν…δεινὴν καὶ ἄτακτον σύνχυσιν τῶν ἱερῶν θεσμῶν (In Remp. I. 74. 8) и ἐν τῷ παρόντι χρόνῳ περὶ τοῦ μὴ εἶναι θεοὺς ὁμολογοῦντες οἱ πολλοί (In Alc. 264)».

Вот эта тайная струя элитарной языческой мысли и литературы прошла сквозь всё христианское средневековье и потом вышла наружу, причинив немало новых беспокойств церковной монополии.

Впрочем, здесь можно привести и евангельскую цитату: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26, 52). В этой фразе Христа нет исключения. Не сказано: «Все, кроме преп. Иосифа Волоцкого и последующих ему православных инквизиторов…»

И потому нет у нас нравственного права возмущаться чекистскими гонениями. Они лишь выхватили меч из наших рук. И пока руки православных богословов, публицистов, епископов и даже монахов будут тянуться к мечу — будут оправданы и удары по этим рукам, и новые гонения на нас…

Отправить