5. Магнитогорск. Январь 1934 г
Как-то январским утром за завтраком в «Американском городке» Аврора получила официального вида машинописное уведомление, что на сегодняшнее утро ее освобождают от обязанностей переводчицы и просят для чего-то зайти в лазарет. Пренебрегать указаниями явно не стоило, поскольку ею интересовался товарищ Тищенко, а следовательно, надо думать, и ОГПУ. Поэтому Аврора вышла из Березок – коттеджного поселка, где жили западные инженеры и высокопоставленные советские чиновники. Она обогнула ИТК – тюрьму под открытым небом – и зашагала по ровной местности шириной километра два между горой Магнитной слева и рядом коксовых печей и домен справа. Это называлось Пятый участок. Поселок, созданный здесь на время, пока возводится новый Социалистический город, медленно, но верно превращался в настоящий и постоянный Магнитогорск. Десятки тысяч рабочих жили тут в длинных дощатых бараках без номеров, настолько неотличимых, что усталые металлурги вечно плутали в нескольких метрах от своих коек. У Авроры было смутное представление, что медсанчасть – ряд точно таких же бараков – расположена в юго-восточном углу, рядом с большими машинами, в которых дробят и просеивают руду из развороченной горы. Так что она шла по солнцу и неподвижным ориентирам вроде домен и рудника.
– Разрешите помочь, товарищ Аврора?
Человек, который сейчас с ней заговорил, некоторое время хрустел снегом позади, а когда она остановилась, гадая, куда идти дальше, вторгся в поле ее периферического зрения. Аврора машинально отвела взгляд. Было минус тридцать. Она смотрела в своего рода орудийную щель между шарфами и ушанкой. Такой стиль порождал странное отклонение от обычного этикета, принятого между мужчинами, которым нравится смотреть на женщин, и женщинами, которые хотят, чтобы на них смотрели лишь определенным образом. Здесь мужчина не увидит ничего, если не встанет прямо перед вами и не заглянет в щель овчинно-шерстяного бункера, сохраняющего вам жизнь. Однако этот мужчина как-то ее узнал.
Аврора глянула на него. Это был Физматов. Соблюдая уважительную дистанцию, он изобразил легкий намек на поклон – буржуазный пережиток, который не сулил ему досрочного освобождения.
– Я подумал, это вы! – воскликнул он. – Заметил, как вы проходили мимо, когда меня выпускали из ворот. (Аврора поняла, что имелись в виду ворота исправительно-трудовой колонии.) О, пожалуйста, не думайте, будто я вас преследовал. Просто нам, судя по всему, в одну сторону.
– Куда вы идете?
– В Магнитогорский горно-металлургический институт, как всегда. А вы?
– В медсанчасть.
– Это практически соседние здания. Можно вас проводить? Почту за честь.
Никто так не разговаривал. Где он набрался подобных манер? В Париже во время учебы? Аврора кивнула и улыбнулась. Рта ее он видеть не мог, но она надеялась, что улыбка будет видна по глазам. Рукой в варежке Физматов указал, куда им идти, и зашагал рядом с Авророй.
– Надеюсь, все в порядке? – спросил он.
– Вы о том, зачем я иду в лазарет? Наверное, просто стандартный медосмотр. Вы знаете здешнюю бюрократию.
Он никак не выразил согласия, просто некоторое время шел рядом с ней, погруженный в мысли о том, о чем там размышляют доктора металлургических наук.
– А что за фамилия Физматов? – спросила Аврора. Ей казалось нелепым, что он нагнал ее, предложил проводить, а теперь молчит. – Украинская?
Она предположила так, поскольку слышала его акцент.
– Полностью выдуманная! – ответил он, насмешливо, но беззлобно. – Уж вы-то с вашими лингвистическими познаниями могли бы ее разгадать!
– Теперь я чувствую себя дурочкой! Боюсь, она ничего мне не говорит.
– Физика и математика, – ответил он. – Физ-мат. Физматов. Теперь поняли?
– Вы назвали себя в честь физики и математики?
Он пожал плечами:
– Вы наверняка знаете, что была после революции такая мода. Люди отбрасывали старые буржуазные фамилии, брали новые. Называли детей в честь того, что находили вдохновляющим в новом мире. У моей прежней фамилии были реакционные ассоциации, особенно заметные в Киеве, так что я переназвал нашу семью в честь института, в котором работал.
Аврора уже знала, что он разведен, бывшая жена живет в Москве.
– Семью, – повторила она. – У вас есть дети?
– Да, два мальчика.
– И вы дали им вдохновляющие имена?
– Конечно! Протон и Электрон. – Физматов остановился на следующем перекрестке и повернулся к Авроре, чтобы насладиться ее смехом.
– Вы назвали сыновей в честь элементарных частиц!
Его заиндевелые брови поползли вверх.
– О, вы знаете физику! Вы очень образованны.
– Я встречалась в Чикаго с молодым человеком, который рассказывал о таком без умолку.
– Что ж, – сказал Физматов, – здесь наши пути разойдутся. Институт там, а медсанчасть сразу направо.
Рука в варежке вымахнула на миг из кармана, обозначая направление.
– Спасибо, товарищ Физика и Математика.
– Не за что, товарищ Крейсер. – Он сделал шаг, но тут же обернулся. Глаза его были серьезны. – Я позже зайду проверю, как вы.
– О, я же сказала, что совершенно здорова! Просто стандартный медосмотр или что-то в таком роде.
Он глянул на нее, будто принимая сознательное решение ничего не говорить. Потом вновь отвесил легкий поклон и зашагал прочь.
В медсанчасти Аврору, едва взглянув на машинописное предписание, отправили в кабинет – с несоветской оперативностью, которая могла бы возбудить у нее подозрения. Однако у Авроры была способность – не всегда полезная – рассказывать себе истории о том, что происходит. История, которую она рассказала себе в кабинете, дожидаясь врача, состояла в следующем: поскольку она сообщила Тищенко о двух своих юридических личностях, решено сделать Аврору Максимовну Артемьеву полноценной советской гражданкой, что подразумевает и определенные обязанности, и определенные права, в том числе право на здравоохранение. Поэтому, естественно, ее отправили на медосмотр, чтобы завести карту.
Ждать пришлось так долго, что она уже подумывала уйти, но всю ее верхнюю одежду забрали на входе. Наконец появилась медсестра, взвесила Аврору и померила ей давление. Позже в кабинет вошла женщина-врач (в СССР были женщины-врачи) и немного поболтала с Авророй, объясняя, что надо провести стандартный осмотр и взять анализы. Осмотр врач провела, очень тщательный и инвазивный, постоянно диктуя сестре результаты.
Она заметила на руках у Авроры следы от иглы. Они не очень бросались в глаза, так как внутривенные уколы делали профессионалы в относительно гигиенических условиях. И все же разглядеть их было можно.
– Я могу объяснить, – сказала Аврора.
– С интересом прочту ваше объяснение, – ответила докторша.
– Прочтете?
Докторша мыла руки, очевидно собираясь уходить.
– Мне зайти к вам в другой раз или… – начала Аврора.
– Нет-нет, – с официальной улыбочкой бодро ответила докторша. – Мы госпитализируем вас для дальнейшего обследования. Одевайтесь, я отправлю вас в другую клинику.
Ее посадили в скорую – просто металлическую будку без окон на платформе грузовика, со скамьями вдоль бортов и носилками, которые ездили и подпрыгивали на полу посередине. Спереди было узкое окошко, чтобы общаться с шофером. Через это окошко Аврора видела, как мимо пронеслась сотня бараков Пятого участка, затем наконец показались холмы и новостройки: современные блочные дома Соцгорода. Значит, слева должны быть глинобитные трущобы, прозванные Шанхаем, – место, куда ей категорически не советовали заходить даже днем. Однако видела Аврора лишь то, что прямо впереди. Докторша сказала про другую клинику. Ведь это же более современная больница, которую возводят в новых частях города? Однако скорая проехала строящиеся районы. Показалось Заводское озеро – просто идеальная ровная полоса заснеженного льда, усеянная хибарками рыболовов. Земляная насыпь вела на плотину, по сути – низкую запруду из бетона, в лихорадочной спешке залитого ударными бригадами года два назад, когда весь город состоял из одних палаток. Тем не менее вес грузовика плотина выдержала. На западном берегу повернули вправо и по накатанным в снегу колеям въехали в старый поселок Магнитный, который существовал до того, как Сталин решил возвести за рекой величайший металлургический комбинат мира. К здешним жалким мазанкам добавились бараки, в точности такие же, как на Пятом участке. Перед одним из них скорая остановилась. В окошко Аврора не видела ничего, кроме старого кладбища на берегу замерзшей реки. Она уже знала, что дверцы будки изнутри не открываются. Через четверть часа она услышала приближающиеся шаги. Лязгнула щеколда, заскрипели петли, дверцы распахнулись, и стали видны двое очень крупных мужчин в овчинных полушубках поверх белой санитарской формы. Они непрошено и бесцеремонно помогли ей вылезти из будки (что Аврора куда лучше сделала бы сама) и, шагая близко с двух сторон, отвели ее ко входу в больницу, мимо регистрационного стола, в другой кабинет. Здесь повторилось все, что происходило в медсанчасти Пятого участка – переодевание в ночную рубашку, ожидание, взвешивание и так далее. Дожидаясь, Аврора приметила, что в здешней больнице много кричат – звуки приглушенно доносились сквозь стены.
И все же, лишь когда ее через зарешеченную дверь втолкнули в палату, полную женщин (все они были в таких же рубашках, как на ней), и заперли дверь, Аврора поняла, что она в психиатрической клинике.
– Объясните следы от уколов у вас на руке, – сказала доктор Стасова, еще одна женщина-врач. Психиатр. Только через два дня она выкроила время поговорить с Авророй. До этого вопроса ее занимали всего две темы – поло и пистолеты-пулеметы Томпсона, они же «томми».
И то и другое Аврора могла объяснить легко, но теперь разговор перешел на более опасную почву.
– Я была в кризисном состоянии, – сказала она. – Во время выздоровления мне кололи лекарство. Морфий.
– И много! – фыркнула доктор Стасова.
Аврора начинала понимать, что не все психиатры здесь будут слушать ее сочувственно.
– Эти врачи в своих целях хотели меня контролировать.
– Итак, когда эти врачи кололи вам лекарство во время «кризисного состояния», они, по вашим словам, хотели вам навредить? Пытались управлять вашими мыслями?
Аврора вздохнула:
– Вы сами сказали, что морфия мне кололи очень много.
– Зависит от характера кризисного состояния. В некоторых случаях это может быть оправданно.
– Сомневаюсь, что это был такой случай.
– В чем именно он состоял?
– Я забеременела. Из моей матки, по их словам, вышел монстр.
Доктор со стуком положила карандаш на стол и выпрямилась на стуле так резко, что он хрустнул.
После долгого молчания она сказала:
– Я отправлю вас обратно в женскую палату. – Потом подняла взгляд к настенным часам. – Позже я покажу вам кое-что в мужской палате. Все в порядке, для нас это будет безопасно. Затем мы возобновим разговор.
Женская палата была просто длинным помещением с койками вдоль стен. Некоторые женщины выглядели нормальными, другие страдали психическими расстройствами, про которые Аврора ничего не знала, кроме одного: больные имеют тенденцию производить громкие звуки в любое время дня и ночи. Те, кто не производил громких звуков постоянно, вообще вели себя очень тихо и с Авророй не разговаривали. Так что она плохо спала и ни с кем не подружилась.
Мужская палата, как убедилась Аврора часа через два, придя туда с доктором Стасовой, являла собой совершенно другой мир громких звуков и буйства. За тридцать секунд она увидела больше пенисов, чем за всю жизнь до сего момента, а ей случалось бывать в суровых местах. Ее и докторшу сопровождал дюжий охранник с дубинкой.
В центре прохода посередине палаты стоял деревянный стол, не большой – за ним могли бы сидеть четверо, а если потесниться, то шестеро, – но исключительно массивный. Рядом за передвижным медицинским столиком мужчина в белом халате работал с инструментарием аптекаря. У него были ступка с пестиком, наполненная ярко-желтым порошком, весы с миниатюрными разновесками, различные склянки и пузырьки. Он смешивал в стакане какую-то янтарную жидкость.
Дверь с одной стороны палаты распахнулась, и стремительно вошли два могучих санитара – те самые, что сопровождали Аврору из машины в здание. Они вели человека ростом поменьше, заломив ему руки за спину. Санитары не давали пациенту распрямиться, но он тянул шею, пытаясь глянуть вперед, поэтому видно было, что в рот ему вставлена горизонтально деревяшка размером с сигару, закрепленная кожаным ремешком на затылке. У него были черная с проседью бородка, заросшие щетиной щеки и довольно длинные волосы, как будто прежде он зачесывал их назад с высокого лба; впрочем, их явно уже некоторое время не касались гребень или щетка. Одет он был в пижамные штаны.
При виде стола пациент уперся босыми ступнями. Санитары рывком оторвали его от пола, а дальше просто тащили – было слышно, как его ноги с тихим скрипом скользят по кафелю. Затем санитары легко подняли его, взгромоздили животом на стол и совершили почти хореографическое па-де-де: каждый, одной рукой продолжая держать заломленную руку пациента, совершил пируэт назад и сел ему на ногу выше колена. Их общий вес составлял килограммов двести пятьдесят. Теперь пациент мог двинуть лишь ногами ниже колена – ими он брыкался изо всех сил. Каждый санитар свободной рукой поймал его щиколотку в сгиб локтя и прижал к себе.
Аптекарь набрал янтарной жидкости в стальной шприц, подошел к столу и сдернул с пациента штаны, обнажив верхнюю часть ягодиц, после чего быстро сделал четыре укола: в каждую ягодицу и под каждую лопатку. Всякий раз он вдавливал поршень на четверть.
Теперь стало понятно назначение кляпа, поскольку пациент, до сей минуты лишь пытавшийся говорить, заорал. Держали его так крепко, что биться он не мог, поэтому стал молотить лбом о стол, быть может, в надежде потерять сознание.
Вошли две медсестры – коренастые женщины, в которых Аврора определила крестьянок, – и вытащили из-под стола ржавое корыто с водой, в которой мокнул большой кусок холстины. Они вытащили его, шмякнули на пол и развернули. Санитары подняли вопящего пациента со стола. Он весь был красный, как вареный рак. Они бросили его на край мокрого холста и быстро закатали, как сигарету, потом сели на пол, придерживая свободный край холстины, а женщины, орудуя кривыми иголками, принялись прочной ниткой зашивать пациента в ткань, так что снаружи оставалась только голова.
Судя по всему, это должно было занять немалое время, а вопли, даже заглушенные кляпом, слушать было все невыносимее. Доктор Стасова дернула Аврору за локоть и кивнула охраннику.
Через несколько минут они опять сидели в кабинете. Докторша взяла карандаш и теперь разглядывала его, держа между ладонями, как кинжал.
– Холст, высыхая, будет сжиматься, – сказала она.
– Это единственное, что я поняла.
– Пиротерапия, – проговорила доктор Стасова, глядя Авроре в глаза. – Разработана на Западе десять лет назад для лечения сифилиса. Препарат повышает температуру тела – настолько, что убивает спирохет, вызывающих заболевание.
– У него сифилис?
Скепсис в голосе Авроры был настолько очевиден, что доктор Стасова на миллиметр поджала уголки губ.
– Позже установили, что высокая температура может также воздействовать на химию мозга терапевтическим для шизофрении образом.
– Это же очень болезненно?
– Иногда прежде вводят новокаин.
– Но не сегодня?
– Не сегодня.
– Так у этого человека шизофрения?
– У него ее диагностировали, – медленно и отчетливо проговорила доктор Стасова, вновь глядя Авроре в глаза, и потом некоторое время молчала, давая ей обдумать услышанное. – Вам полезно будет узнать, что у нас в СССР психиатрия продвинулась значительно дальше, чем на Западе. Обнаружены новые формы шизофрении.
– И их лечат.
– Как вы видели.
– И какие симптомы у этих новообнаруженных типов шизофрении?
– О, вам незачем забивать этим голову. Ваши симптомы вполне укладываются в старые, хорошо известные типы.
– Мои… симптомы?
– Галлюцинации. Мания величия.
– О чем вы?
– Вы утверждаете, что играете в поло. Что вы вооруженная бандитка вроде Бонни и Клайда. И что из вас вышел монстр.
– Первые два пункта я могу объяснить.
– Прежние способы зарабатывания на жизнь – эксплуататорские, порождающие революционные настроения у пролетариата, – не удовлетворяли гордых энергичных людей, хотевших всего лишь прокормиться и не умереть от холода.
Аврора наконец-то поняла, что у нее есть единственный способ выбраться из психушки здоровой телесно и душевно – начать изъясняться в таком стиле. По счастью, она росла среди большевиков, а недавно освежила свои познания новейшим сталинистским вокабуляром из уст Тищенко. За время ее тирады доктор Стасова ни разу не выказала озабоченности и даже напротив, как будто расслабилась.
Аврора продолжала:
– Лишенные возможности поднять настоящую народную революцию, мои родственники по матери подыскали более выгодное применение своим навыкам. Некоторые доставляли виски из Канады и грузили в поезда, маскируя под другие товары. Некоторые действительно грабили банки. Труд третьих эксплуатировала индустрия поло-пони, которая – поверите или нет – в восточной Монтане и Вайоминге процветает очень успешно.
– Потому что там размещены кавалерийские части для подавления индейцев? – догадалась Стасова. Даже психиатр знала, что без поло современную кавалерию поддерживать невозможно.
– Так все начиналось. Всеми большими конюшнями владеют сынки-содержанты.
– Кто-кто?
– Младшие сыновья британских аристократов. По закону наследство достается старшему сыну. Остальные все равно богаты и могут не работать. Где бы они ни были, им переводят телеграфом ежемесячное содержание. Некоторые его тратят. Другие вкладывают.
– В ранчо, где разводят поло-пони?
– Для них это предлог ничего не делать, только играть в поло и кататься верхом.
– Сомневаюсь, что там большой рынок сбыта…
– Лошадей отправляют по всему миру. Британские кавалерийские офицеры в Индии играют в поло на лошадях из Вайоминга. Американские капиталисты едут на Запад, выдают дочек за сыновей британских содержантов, ездят на вайомингских поло-пони и приобретают их для своих нью-йоркских конюшен.
– Продают дочерей за лошадей. Обычаи элиты похлеще любой пародии. Впрочем, объясните, зачем этим людям революционно настроенная вольница?
– Им нужны те, кто умеет обращаться с лошадьми. Умеет ездить верхом. И играть в поло.
– Ковбои играют в поло?
– Да. Индейцы тоже. Живущим в глуши содержантам нужны противники, причем хорошие, иначе им будет скучно и они разучатся играть.
– И именно поэтому вы умеете играть в поло?
Аврора мгновение помедлила, подавляя улыбку.
– Я четыре лета работала на таких ранчо. Поначалу чистила стойла. Затем ездила на молодых лошадях, приучала их не бояться клюшек и мячей. Дело это хитрое. Если молодую лошадь даже чуточку случайно заденет клюшкой или мячом, отучать ее от страха придется долго, иногда несколько месяцев – огромная трата времени и сил. Если клюшка попадет животному между ног, оно споткнется и может безнадежно покалечиться. Итак, тренер должен управляться с клюшкой и бить по мячу почти так же хорошо, как игрок. Прежде чем стать тренером, я должна была…
Она осеклась, перехватив буравящий взгляд доктора Стасовой.
– Да. Я научилась играть.
Ответ докторшу вроде устроил, во всяком случае в том, что касалось первой из Аврориных «бредовых идей» – ее умения играть в поло.
– А теперь, – сказала Стасова, – что насчет пистолетов-пулеметов Томпсона? Полагаю, это как-то связано с теми вашими родственниками, которые занимались преступной деятельностью.
– Да, но более косвенно. Подростком я в таких операциях не участвовала. О, все в тех краях знакомы с огнестрельным оружием, а меня пистолеты-пулеметы особенно занимали из-за детских воспоминаний о Веронике.
– Пулеметчице, с которой вы жили в коммунальной квартире.
– Да. Но обычной девушке с ранчо автоматическое оружие не нужно. Мои родственники-мужчины иногда прихватывали с собой «томми», если опасались волков.
– Разве волка нельзя убить из обычного пистолета или ружья?
– Одного можно, но не целую стаю. У нас ходят рассказы о волчьих кругах.
– Что такое волчий круг? – Докторша слушала увлеченно и даже перестала делать заметки.
– Иногда в диких местах находят останки – разорванные на части, сгнившие, но явно человеческие. Где-нибудь рядом с ними лежит разряженный револьвер. А вокруг – кольцо мертвых волков. Нетрудно понять, что произошло.
– Человека окружила стая из более чем шести волков.
– Да. Так что, отправляясь в места, где есть большая волчья стая, пистолет-пулемет прихватывали с собой, если имелся. Но опять-таки сама я «томми» почти не видела и до прошлого года в руках не держала.
– Что случилось в прошлом году?
– Когда я подросла, мама с папой договорились, что я иногда буду приезжать к нему поездом в Чикаго.
– Пассажирским или…
– В коминтерновских отчетах можно увидеть, что он платил за пассажирские билеты. И это правда. Я сдавала их и оставляла деньги себе, потом запрыгивала в товарняк.
– Одна?
– С дядьями или двоюродными братьями, едущими в Чикаго по делам.
Доктор Стасова кивнула:
– Они перегружали канадское спиртное в вагоны и отправляли железной дорогой…
– С сопровождением. Что было необходимо, особенно на последних нескольких милях.
– Что именно происходило на последних нескольких милях?
– Железная дорога идет через территорию вестсайдских О’Доннелов на пути к Узлу Сисеро. Там я должна была сидеть в вагоне пригнувшись, покуда люди Багса отдавали деньги и перегружали товар в машину.
– Люди Багса?
– Агенты заказчика. Видели «Лицо со шрамом»? Там есть ирландская банда из северной части города. Так вот, она основана на организации Багса Морана. Считается, что именно его люди первыми в Чикаго обзавелись «томми».
– Итак, когда вы говорите, что сидели пригнувшись…
– Я имела в виду – буквально. Они враждовали с вестсайдскими О’Доннелами.
– Которые явно плохо контролировали нечто под названием Узел Сисеро.
– Это сортировочный узел в три мили длиной. Сорок два пути. Так или иначе, если все было благополучно, мы шли в город, на Сисеро-авеню садились в автобус и ехали на север до самого Белмонта и дальше на восток к озеру, туда, где жил папа.
– Не в этом ли районе Чикаго расположен штаб ИРМ?
– Он жил и работал в той же дыре, – сказала Аврора. – Воббли переживали трудные времена.
– Да. Странно, учитывая успех движения в Англии.
– Как вы знаете, он уезжал в Англию примерно во время всеобщей забастовки, так что я довольно долго его не видела. А в целом да, все шло гладко, пока три года назад мама не заболела.
– Рак?
– Пришлось удалить бородавку, так она мне сперва объяснила. Позже ей срезали с головы кусок кожи размером чуть больше почтовой марки, и мама прятала шрам под волосами. Надеялась, пронесет. На следующий год появились другие симптомы, так что она вынуждена была рассказать мне все как есть. Мы поехали в Чикаго, где медицина лучше. Ей втыкали радиоактивную иголку, потом вынимали. Она никогда не жаловалась. Я жила с папой и ездила на метро в больницу, под конец навещала маму каждый день. Знаю, буржуазная сентиментальность. Но после ее смерти мне показалось правильным остаться на какое-то время с отцом. Так я и ввязалась в историю с Бонусной армией.
– Пробудив революционный дух, который дремал в вас, покуда вы, впечатлительная девушка, жили в окружении харизматичных реваншистов, – поправила доктор Стасова, записывая.
– Именно так.
