6. Чикаго. Июнь 1932 г

К тому времени, как мобилизовался чикагский ЦК партии, железнодорожные охранники уже не мешали ветеранам забираться в идущие на восток товарные поезда. Многие охранники сами воевали. Все были за справедливость. Да и любом случае, людей было не остановить. Кое-где железнодорожное начальство цепляло к идущим на восток составам пустые теплушки, просто чтобы очистить сортировочные станции от обозленных участников Бонусного марша. Ибо, следуя примеру своего предводителя, Уолтера У. Уотерса, бойцы Бонусного экспедиционного корпуса научились мастерски намыливать рельсы и отсоединять тормозные магистрали. Экономику парализовало. От простаивающего вагонного парка пользы было как от каноэ в пустыне. Отправить на восток несколько теплушек, чтобы очистить товарную станцию от этой напасти, оказалось самым дешевым решением. Так что папина команда красных мало что не пряталась в ожидании, когда сформируют их поезд, а разожгла костер, сварила котелок баланды и устроила разудалый бейсбольный матч, спотыкаясь о рельсы и прыгая через штабеля шпал.

Подошли полицейский и охранник – угостить их куревом и почесать языками. Когда они приблизились к папе – он лежал в тени вагона, читал книжку, – тон их изменился. Дон, вышивавшая в теплушке серп и молот на большом куске кумача, прислушалась.

– Ребята сказали, ты у них главный, – произнес коп с характерным чикагским выговором.

– Значит, так и есть, – ответил папа, – пока они не объявят главным другого.

– Что у тебя за акцент?

– Американский.

– Не умничай.

– Польский, – предположил охранник, и по одному этому слову Дон определила в нем ирландца.

– Почти угадал, – ответил папа. – Русский. Технически украинский.

– Но это ж теперь все одна страна, да? – спросил коп.

– Не столько страна, сколько интернациональное движение.

– Ты принадлежишь к этому движению?

– И горжусь этим.

– Что красный русский делает на ветеранском марше?

– Я красный американец, – сказал папа. – И ветеран.

– Докажи.

Зашуршали бумаги. Дон слышала, как мяч хлопнул о бейсбольную перчатку, и одна из команд взвыла.

– Отчего ты не играешь в бейсбол, как все? – спросил охранник. – По виду ты крепкий.

– Внешность обманчива. Мои легкие видали лучшие дни.

– Он правду говорит, – добавил коп. – Тут написано, пятидесятипроцентная инвалидность. Из-за легких.

– Сочувствую, – произнес охранник. – Туберкулез?

– Газ, – сказал папа. – Половина моего взвода поехала домой в гробах. Я натянул противогаз на секунду раньше.

– Все в порядке, – объявил коп. – Только не устраивай тут нам никаких красных проблем.

Дон знала, что папа думает и что хочет сказать: «Проблемы устраивают ваши хозяева, а мы просто хотим положить этому конец».

– Спасибо. Но если бы я хотел устроить вам проблемы, зачем бы мне, спрашивается, сваливать из города?

– Схлопочешь ты когда-нибудь за свои шуточки, – сказал полицейский, но дольше задерживаться не стал.

– Теперь вы понимаете, отчего я настаивал, чтобы у всех документы были в порядке, – позже сказал папа комитету – полудюжине мужчин и женщин, сплошь членам ИРМ и компартии, притом сплошь настоящим ветеранам и солдатским вдовам. Поезд тронулся часом раньше; они собрались в конце вагона. – Бонусному экспедиционному корпусу позволяют существовать лишь потому, что силы капитализма боятся на виду у всех подавить движение людей, которые за них воевали. Главнокомандующему Уотерсу хватает ума понять: если обнаружат, что в его вашингтонские лагеря просочились самозванцы, все закончится очень быстро. Товарищ Браудер пытался войти в главный лагерь в Анакостии, и его развернули у ворот. Не потому что он генсек компартии, а потому что он не ветеран. Эта мелкая проверка? Просто генеральная репетиция того, что можно ждать дальше.

– Я слышал другое, – сказал Букер Прайор. – Мне говорили, главнокомандующий Уотерс коричневеет на глазах. – Все с любопытством глянули на него. – Не, не в смысле, что он мулат, как я! Я про коричневорубашечников. Уотерс становится фашистом. Вычищает коммунистов. По крайней мере, так я слышал.

– Я уверен, на него сильно давят Бюро расследований и другие органы реакционного марионеточного правительства, поэтому он всячески старается показать, что в движении нет коммунистов. Искренне он действует или из чисто практических соображений, я намереваюсь выяснить. Наши революционные товарищи нашли в Вашингтоне другие места, еще ближе к центрам власти, и там мы сможем поселиться, если тактически выгодно будет для видимости дистанцироваться от главнокомандующего Уотерса.

Позже, когда поезд ехал по берегу озера Мичиган и солнце садилось над прерией, папа позвал Дон подышать воздухом на задней площадке тормозного вагона. Рабочие из поездной бригады, которым он показал профсоюзный билет, охотно их туда пустили.

– Красный закат, – произнес он неизбежную фразу.

– Они все красные, – ответила Дон, – из-за пыли, потому что засуха.

Она любила отца, но неспособность говорить ни о чем другом ее утомляла.

– Просто разреши мне минутку поэзии, моя милая маленькая профессорша.

Папа не курил из-за легких, но жевал табак. Глаза у него увлажнились. Он перегнулся через поручень и сплюнул жвачку на рельсы. Город давно остался позади, вдоль путей тянулись заросли кустарника. Местами на полосе отчуждения бродяги вырубили их и построили длинные узкие лачуги; бока проезжающих составов задевали брезентовые крыши и веревки с бельем. Поезд стучал по рельсам так быстро, что ни бродяги, ни комары не могли его догнать, но не настолько быстро, чтобы хотелось спрятаться от ветра.

– Ты родилась на красной заре, и теперь, хоть я не верю в приметы, мне думается, красные закаты что-то означают. Солнце садится над твоим детством. Ты уже взрослая. Да, знаю, тебе всего шестнадцать, но ты пережила больше, чем многие женщины вдвое старше тебя, а это кое-что да значит. Ты такая большая и сильная; мне с трудом верится, что ты моя дочь.

«Я не твоя дочь, – могла бы сказать Дон. – Покуда ты на грузовом пароходе ехал в Ливерпуль организовывать докеров, тебе наставил рога двухметровый налетчик по имени Джим О’Фаолейн, которого повесили через месяц после моего рождения». Однако она промолчала – пусть любуется дальше. Мужские взгляды были для Дон такой же частью естественного порядка вещей, как сила тяжести. Когда у тебя рост метр восемьдесят и веснушки, взглядов притягивается больше. Она носила джинсы – другой одежды у нее не было. На ранчо это никого не смущало. В метро, по дороге в мамину больницу, женщины в юбках и жемчугах мерили ее взглядом с ног до головы и смотрели неодобрительно. Мужчины пялились так, что на ранчо уже схлопотали бы по морде. По сравнению с этим любящий взгляд человека, уверенного, что смотрит на дочь, был терпимым. Теплым, как нежаркое закатное солнце.

– Будет короткая летняя ночь, а затем новый рассвет, – сказал папа. – Это случится в Вашингтоне.

– Что случится?

– Вашингтон – американский Петроград. Даже география такая же – реки, разводные мосты, дворцы капитала, военные базы, полные подневольных солдат, стонущих под бичами офицеров и ждущих своего часа. Будет Великая Июльская революция или Великая Августовская революция.

До сих пор Дон не услышала ничего нового – такими же мечтами обменивались мужчины за столом в коммуналке, пока женщины готовили им еду.

– Пора обсудить, какой будет твоя роль.

– Варить кашу? Я забыла рецепт.

Он рассмеялся:

– Я всегда видел тебя скорее кем-то вроде Вероники.

Дон почувствовала, что ее секрет грубо обнажили. Разумеется, папа видел Веронику, разговаривал с ней, думал о ней. Но Дон хотела, чтобы Вероника принадлежала ей одной. Папа на самом деле не знал Веронику, не знал, что та вынесла и какой ее это сделало, иначе не изрек бы такого проклятия.

– У меня никогда не было хороших отношений с твоей родней по матери, – продолжал отец.

– Сейчас мне кое-что от них нужно. Поскольку они меня не любят и не доверяют мне, я прошу тебя стать… э…

– …посредником?

– Агентом.

– Что нам от них нужно? – Дон задала вопрос чисто формально, потому что знала ответ: виски. Виски, который можно сунуть вашингтонским копам и чиновникам в качестве взятки, обменять на еду, тайком пронести в лагеря Бонусного экспедиционного корпуса и в трущобы, чтобы расположить к себе тамошних обитателей.

– Пистолеты-пулеметы Томпсона, – ответил он. – И, по возможности, ручные гранаты.

Дон, видимо, скроила гримасу.

– О, деньги у меня есть, – сказал отец.

В Форт-Уэйне, где сходятся три магистрали, день прождали состава Норфолкской Западной железной дороги. Разобраться здесь в чем-либо было настолько сложно, что они застряли бы надолго, если бы не мудрецы из соседнего гувервилля. Эти бездомные, понастроившие самодельных лачуг под прикрытием сумаховых джунглей и не имевшие иных занятий, кроме как глазеть на пути, помнили каждый паровоз и за мили узнавали машинистов по манере давать гудок. Они могли посоветовать, каких охранников лучше обходить стороной, а какие закроют глаза на то, что взвод революционеров грузится в товарные вагоны.

Они встретили полдюжины оголодавших коммунистов из Канзас-Сити, прибывших сюда несколькими днями раньше с большой группой ветеранов. Те собрали что-то вроде военно-полевого суда, объявили их красными (в целом справедливо) и вышвырнули из своих рядов, а сами уехали дальше на восток. Папа и Букер почти весь вечер калякали с ними у костерка, прежде чем их принять. Главным в этой компании был Расти Кригер, старый шахтер-ирээмовец из Аризоны, известный в профсоюзных кругах человек, о котором они знали понаслышке. Остальные были новобранцы с консервных заводов и сортировочных станций. Один из них, Эл Ларсон, по возрасту никак не мог быть ветераном, даже если бы, записываясь в армию, накинул себе пару лет. Однако у него имелись документы, доказывающие, что он единственный сын и наследник морского пехотинца, который сражался в лесу Белло и впоследствии умер из-за полученного там ранения. Эл, толковый паренек, много знавший о железных дорогах, сделался правой рукою Расти. Теперь Расти и Эл участвовали в каждом заседании центрального комитета, которое проводил папа.

Через сутки они уже снова ехали на восток. Поезд Норфолкской Западной железной дороги проходил мимо станции, от которой не составляло труда добраться до столицы. Сесть в вагон поначалу оказалось труднее, чем в Чикаго, а потом все вдруг пошло как по маслу. Папа признался Дон в том, о чем она уже и сама догадалась, – он залез в заначку и кое-кого подмазал. Он часто машинально трогал пиджак в районе сердца, где Дон видела неумелые стежки и слишком выдающийся объем для ее плоскогрудого отца.

– Почему не заказать «томми» в «Сирс Роубак», как все? – спросила она его как-то вечером вскоре после первого разговора, когда оправилась от изумления.

– Ты не поняла. Нам их надо много. Ты должна думать о практических реалиях. – Папа на мгновение умолк, глаза его увлажнились, и Дон поняла, что он думает о газовой атаке, когда противогазов было много, только не под рукой. – Когда вышитое тобою красное знамя взовьется над Казначейством, или над Капитолием, или над любым другим зданием, которое станет нашим Зимним дворцом, у нас не будет времени вскрывать ящики из «Сирса», оттирать детали от заводской смазки, собирать томпсоны и еще полчаса заряжать магазины.

– А если заказать сразу много…

– Генерал Роберт Э. Вуд в чикагском офисе «Сирса» снимет трубку и попросит соединить его с Бюро расследований Департамента юстиции, – улыбнулся папа.

– В Монтане я видела всего один «томми». Один.

– Но есть место, известное на весь мир их изобилием.

– Чикаго, да.

– А твои родственники знают тамошних людей. Ведут с ними дела.

– Пап, люди, о которых ты говоришь, никому свои «томми» не уступят.

– Сухому закону конец. Эта эпоха уходит в прошлое. А я уверен, что куплено у них с запасом. Так работают их мозги. Отчего покупать три «томми», если тебе по карману тридцать? Попомни мои слова. Они сидят в подпольных барах по всему Чикаго, и Багс Моран говорит: «Письмена на стене. Рокфеллер только что выступил за отмену, через несколько месяцев Рузвельт обойдет Гувера, и что пользы от «томми» при легальной торговле спиртным?» Это рынок покупателя, Дон.

– Ты говоришь как капиталист.

– Чтобы уничтожить капитализм, мы должны использовать созданные им товары и человеческий материал.

– Как мы передадим им деньги?

– Я спрятал их в Чикаго. Задаток и расчет в разных местах. Нам нужно только послать телеграмму.

– Почему мы не сделали этого до отъезда?

– Помнишь, в последнюю неделю я тебя спросил, нет ли в городе кого-нибудь из твоих двоюродных братьев?

Дон кивнула. Тогда она ответила «нет». Итак, все придется устраивать по почте, по телеграфу и по телефону. Важнее приехать в столицу и провести рекогносцировку, чем торчать дома, организуя пересылку оружия. Коммунисты и гангстеры умеют быть практичными.

Товарняк полз на восток как будто на ощупь, одолевая противодействие рельефа. По тому, как и о чем говорил Кригер, стало ясно, что человек он одинокий и компания ему нужнее революции. Все знали, что в юные дни ИРМ он был отчаянным смутьяном, и папа не упускал случая засвидетельствовать ему свое уважение. Но что-то в том, как он сыпал старыми лозунгами и донимал всех уговорами исполнить хором старые вобблевские песни, заставляло молодых чикагских коммунистов переглядываться. На папу они тоже поглядывали, но тот, избегая встречаться с ними глазами, смотрел на Расти с непроницаемым выражением. А вот Эл Ларсон, напротив, был скуп на слова и вскоре заработал себе прозвище.

– Немой Эл по тебе вздыхает, – сказал ей Букер как-то на железнодорожной насыпи в долине Огайо. – Глазки у него масляные. Да, он умеет это прятать. Мамочка хорошо его воспитала. Но Букер все примечает.

Дон не усомнилась в его словах. Примечать все было работой Букера, оттого папа и держал его при себе, брал на заседания, расспрашивал после них о впечатлениях.

– Он вежливый молодой человек, – сказала она. – Мне, считай, повезло.

Букер на миг опешил, потом рассмеялся:

– Я тебе на секунду поверил!

– Шутки шутками, но надо же с чего-то начинать, – ответила Дон. – И если ему нравится бродяжка в джинсах…

– Послушай меня, милая. Я чуть не назвал тебя деткой, но это не детский разговор. Когда дело доходит до этого, мужчинам плевать. Им нравится всё.

– Тогда зачем женщины…

– Женщины одеваются друг для дружки. Хочешь водиться с девчонкой – наряжайся. С мальчиком? Подумай прежде хорошенько.

– Даже если это Немой Эл?

– Я всего лишь хочу сказать: не продавай себя задешево потому лишь, что на тебе джинсы. – Букер кивнул и пошел прочь, дав напоследок прощальный выстрел: – В Вашингтоне ты будешь кружить головы.

И он исчез в вихре оранжевых искр от костра, зеленых светляков, голубоватых звезд.

После еще одной пересадки они добрались до округа Колумбия на товарняке, который почти полностью оккупировали участники Бонусного экспедиционного корпуса: тысячи ветеранов, вдов, жен и детей со всех концов страны; Дон никогда не видела, чтобы цветные и белые смешивались так свободно. Она понятия не имела, где едет поезд, но некоторые знали, известие поползло по вагонам, люди доставали из чемоданов остатки формы, пережившие полтора десятилетия с конца войны. На спиртовках грели воду, из рук в руки передавали обмылки, чтобы каждый мужчина побрился. Чернокожий парикмахер из Алабамы устроился у открытой двери вагона и выплескивал мыльную воду и щетину с бритвы на железнодорожную насыпь.

Промышленных предприятий в Вашингтоне почти не было, и он не расползался в стороны, как Чикаго. Так что город начался неожиданно. На горизонте возникли белый обелиск и белый купол, и все на них глядели, не в силах поверить, что правда смотрят на монумент Вашингтону и Капитолий. Грубый хор затянул «Америка прекрасная», к огромному удовольствию Расти Кригера, а потом «Джонни, бери ружье».

После долгого путешествия товарняками Дон ждала, что через Вашингтон пойдут нестройной толпой, но все оказалось организовано лучше многих военных операций. В северной части Потомакской грузовой станции их встретил своего рода почетный караул. Били барабаны, развевались знамена. Здесь были и полицейские на мотоциклах, и Гласфорд, начальник полиции, про которого знали, что он сочувствует Бонусному маршу. Неподалеку ждали грузовики, чтобы везти женщин, детей, инвалидов и седых ветеранов Испано-американской войны. Дон отправили в один из грузовиков. Хотя ноги у нее были поздоровее, чем у многих ветеранов, отказываться она не стала, так как была обременена тяжелым багажом в виде знамени, уложенного в армейский вещмешок. Оно находилось на попечении Дон и других чикагских женщин вместе с прочим хозяйством – котлами, консервированными бобами, инструментами и палатками. Мужчины выстроились, отсалютовали флагу (женщины с грузовиков кричали: «Ура!») и шеренгами по десять двинулись вслед за барабанщиками, горнистами и начальником полиции Гласфордом; копы на мотоциклах ехали по бокам, грузовики – сзади.

В поездах они изучали карты, а иначе Дон безнадежно запуталась бы. Сенаторы могли въезжать в город с севера и сходить на вокзале Юнион-Стейшн, но безработные бродяги, участники Бонусного марша и большевики въезжали с севера и вылезали из товарных вагонов на грузовой станции по виргинскую сторону Потомака. Соответственно они сперва прошли мили две на север вдоль берега до первого моста, пересекли реку и миновали несколько парков и каналов, прежде чем двинуться в общем направлении монумента. Чуть не дойдя до Национальной аллеи, они свернули на курс, который должен был вывести их к южному фасаду Капитолия. Шествие уже превратилось в настоящий парад: зрители на тротуарах размахивали флагами и держали плакаты с надписями вроде «Бонус сейчас» и «Поддерживаем наших ветеранов!». Возле Капитолия упитанные, самоуверенного вида мужчины в летних костюмах пожимали ветеранам руки. Кто-то сказал, что это конгрессмены. На перекрестке грузовик остановился; Расти слез и объяснил, что ему, неветерану, дальше ехать не стоит. Ему есть где остановиться с некоторыми товарищами, сообщил он, конспиративно прикрывая рот рукой. Когда грузовик тронулся, Расти ухватил за лямку вещмешок с красным знаменем, сдернул его и закинул на плечо. Дон порадовалась, когда и вещмешок, и Кригер растворились в толпе.

Как только Капитолий остался позади, городской пейзаж совершенно переменился. Солнце говорило Дон, что они свернули к югу, внутреннее ухо – что едут под гору. Зрители на улицах были по большей части цветные, не считая отрезка, где стояли сплошь военные моряки и все кричали «ура»; играл даже военно-морской оркестр. Впереди показалась вода: река и мост через нее. Памятуя отцовские слова про Петроград, Дон отметила, что мост и правда разводной. Она высматривала павильон управления, который нужно будет брать в первую очередь и потом оборонять. Все говорили, что это снова Потомак, но Дон знала, что это Анакостия. На карте их маршрут представлял собой великанскую подкову – место назначения находилось почти прямо через реку от Потомакской грузовой станции, где они вылезли из товарных вагонов. Впереди стройная колонна немного смешалась: люди в левых рядах тянули шею и толкались, пытаясь разглядеть что-то справа, некоторые вовсе отбежали к мосту, забрались на парапет и размахивали шапками, флагами, чем попало. Когда грузовик подпрыгнул на ухабе, Дон и остальные женщины увидели, в чем дело. На противоположном берегу реки, ниже по течению, раскинулся самый большой гувервилль, какой Дон видела в жизни: всегдашние лачуги и палатки, но выстроенные по точной сетке земляных улиц. У ближайшего конца стоял большой зеленый шатер Армии спасения. Было также открытое пространство, усеянное ромбовидными лужами и украшенное огромной белой фигурой, которая в Северной Америке означает бейсбол. Посредине самостройного города возвышался деревянный помост, который Дон с первого взгляда приняла за виселицу. Однако на столбах развевались флаги, и на помосте был человек, не повешенный, а в ораторской позе, с белым раструбом, который он узкой стороной прижимал к губам. Из публики внизу некоторые слушали, другие занимались своими делами. Дела эти по большей части заключались в перетаскивании больших случайных предметов – толстых веток, автомобильных сидений, листов картона и фанеры. Проследив их движение вдоль берега, Дон увидела, что почти все это добывается на свалке, которая тянулась, как дамба, между городом и краем воды. В той мере, в какой у воды был край, ибо, по правде говоря, граница реки и земли проходила не так резко, как желательно для поселения с десятками тысяч обитателей и без канализации. Мужчины бродили по воде, оставляя за собой мыльные разводы, – искали место поглубже, чтобы окунуться. Женщины небольшими группками стирали одежду.

«Запрещаются: попрошайничество, спиртные напитки, радикальные разговоры», – гласили правила над входом в шатер, служивший своего рода воротами в лагерь Маркс – всю эту огромную территорию назвали в честь местного полицейского, который по-дружески обошелся с первыми участниками Бонусного марша. Ради новеньких, которые не умели читать или не имели денег на очки, те же правила резко повторяли стражи в рубашках цвета хаки, проверявшие у них документы.

Папа не вошел со всеми, а дождался Дон, поскольку ее без него не впустили бы. Она нашла его полулежащим в полоске тени у шатра, с мокрой банданой на лбу, и помогла ему встать. Он высказался в том духе, что просто решил поваляться, но Дон подозревала, что долгий переход под июльским солнцем совершенно его доконал. Дышал он с натугой, говорил короткими фразами. «Радикальные разговоры», – повторил он, когда они проходили через шатер. Там было тепло и тесно, пахло немытым телом. Здесь же располагались библиотека, где люди рылись в книжках, и груды пожертвованной одежды, где оборванные женщины разглядывали драные детские комбинезоны и грязные ситцевые платья, держа их на вытянутой руке.

Папа вывел Дон на то, что выглядело главной улицей лагеря Маркс. До помоста было еще около сотни метров.

– Заметь. Красные… не запрещены. Нам просто велят… помалкивать. Отлично. До поры. Умно.

Дон хотела сказать, что папа слишком много вкладывает в эту фразу – обычная ошибка советских интеллектуалов в Америке, – но ее отвлек гром аплодисментов из толпы, по большей части состоящей из новоприбывших. Только что представили оратора. Издали Дон приняла его за старшего армейского офицера, но, когда они с отцом подошли ближе к помосту, она заметила, что его одежда цвета хаки – чистая, накрахмаленная, отглаженная и очень похожая на военную форму – лишена каких-либо знаков отличия и мешком висит на худой фигуре. Белокурую голову покрывала не офицерская фуражка, а фетровая шляпа.

– Должно быть, главнокомандующий Уотерс, – сказал папа.

По бокам от Уотерса стояли двое тоже в защитного цвета форме, которая слегка не дотягивала до армейской. Они были помладше, но не молоды – в лагере ветеранов войны, закончившейся пятнадцать лет назад, молодежь попадалась редко. Такие, как Дон и Немой Эл, были исключением. Еще Дон приметила на помосте кремовую парасольку, и когда они с отцом пробирались вперед, увидела, что держит ее высокая дама в белых перчатках. Дама время от времени обмахивалась выпуском «Новостей БЭКа». То ли из-за этого идеала женственности на помосте, то ли из-за слов Букера, что она будет кружить головы, то ли из-за влажной духоты в низине под июньским солнцем, но Дон чувствовала на себе жар множества мужских глаз. На ней была широкополая ковбойская шляпа: стоящий рядом человек попросил ее снять. Не зная, как отнестись к этой просьбе, Дон бочком выбралась туда, где толпа была реже, и на время потеряла папу из виду.

«Главнокомандующий» Уотерс (Дон теперь поняла, что звание не настоящее) произнес речь о том, что сражался с Панчо Вильей и немцами, как любой другой здесь, честно работал в долине Якима и Орегоне, а в итоге остался на улице. Что он вместе с несколькими сотнями ветеранов всего несколько недель назад создал в Портленде БЭК, потом ехал по железной дороге от побережья до побережья, собирая по пути сторонников, словно катящийся с горы снежный ком. Это слушать было интересно, но дальше он пустился в рассказ о том, как что было организовано, кто за что отвечал и когда следующий раз соберется Конгресс. Обо всей этой нудятине он говорил очень страстно. Дон заскучала и не особо слушала.

– Он все время подает в отставку, – объяснил стоящий рядом с ней старожил, – и не возвращается обратно, пока не сделают все, как он хотел.

– Я слышал, он просил «диктаторской власти», – сказал один из новеньких.

– И получил ее. Иначе в таких делах ничего не добиться, – заметил третий.

Эти политические дебаты были пресечены грубыми возмущенными голосами. Уотерс рассказал о людях, которые помогают ему с едой, одеждой и медицинской помощью, после чего представил миссис Кахун – даму с парасолькой. Она под аплодисменты вышла вперед и, обращаясь к женщинам, составлявшим в толпе крохотное меньшинство, сообщила, что они могут остановиться в настоящих домах, если хотят избавить себя и своих детей от тягот лагеря Маркс. Еще она сказала им, где взять пожертвованную одежду, которая здесь в избытке.

Они привезли из Чикаго списанные армейские палатки, которые поставили на краю лагеря, но уже к исходу следующего дня обнаружили себя в самой его гуще – к Бонусному экспедиционному корпусу присоединялись все новые участники. Как-то утром Дон проснулась от побудки и вдруг осознала, что они здесь уже несколько суток. Ибо ощущение было, что происходит нечто великое, но на самом деле ничего не происходило. Да, каждое утро горнист играл побудку. Некоторые по привычке строились, делали зарядку и маршировали. Но то была армия без оружия, без субординации, без неприятеля и без задачи. Время от побудки до отбоя уходило на эпидемии слухов и тщательное составление планов, о которых постепенно забывали, потому что все внимание сосредотачивалось на еде. В лагере умирали маленькие дети, и не от болезней. Дон пришлось одолжить шило и провернуть новые дырочки в ремне, чтобы джинсы, которые и до того держались на честном слове, не свалились совсем.

Время от времени появлялась женщина с парасолькой. Папа знал, как ее фамилия, которую Дон в первый день расслышала неправильно, – Колхаун. В девичестве – Флинн. Она была из семьи нью-йоркских политиков, людей из Таммани-холла, наваривших кучу денег на сухом законе, и вышла замуж в семью, разбогатевшую на издании газет. Папа, ослабевший от голода и от того, как нездоровый воздух Анакостийской поймы действовал на его легкие, все время давал Дон задания. «Постарайся, чтобы Ида Колхаун тебя заметила», – сказал он. Так что Дон вызвалась разбирать тюки старой одежды (их время от времени привозили в шатер Армии спасения). Иногда Ида Колхаун в этом участвовала, иногда нет. Женщин, помогавших в шатре, называли общим именем Салли.

Более важное задание привело Дон на другую сторону разводного моста; здесь, в телеграфном отделении на Капитолийском холме, она составила следующую телеграмму в Монтану: «БОЛЬШОЙ МЕСТНЫЙ СПРОС ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ВОЛЧЬИХ КРУГОВ ТЧК НУЖНЫ ЛЮДИ ЧИКАГО ТЧК ЗАДЕРЖКА ДОРОЖЕ СПЕШКИ». Текст она сочиняла всю ночь и, записывая его на бланке «Вестерн Юнион», боялась, что перемудрила. То, как на нее косились мужчины в летних костюмах и женщины в жемчугах, спокойствия не добавляло.

Невозможно было объяснить папе, насколько она бросается в глаза. Дон принялась карабкаться, первой ступенью наметив преображение косметическое. Жертвователи миссис Колхаун напрочь игнорировали тот факт, что лагерь Маркс состоит преимущественно из мужчин, поэтому женской одежды там скопилось выше крыши. Дон откопала юбку, которую, вероятно, пожертвовали из-за старомодной длины, ей же она доходила до середины икры, как носили сейчас. Шила Дон не слишком хорошо, но все же кое-как довела юбку до такого состояния, чтобы модные девицы не смеялись над ней за квартал. Потом нашла блузку. И не важно, что рукава ей были на милю коротки – из-за летней жары она их все равно закатывала. Затем пару туфель – они были слишком тесные, но в них она дошла до обувного магазина и на коминтерновские деньги купила пару, в которой могла ходить. Принарядившись таким образом, она вернулась в «Вестерн Юнион» и получила ответную телеграмму: «ДВОЕ ЭБОМ ЗАВТРА ТЧК ПЕРЕДАВАЙ ПРИВЕТ БИЛЛИ БАХУ ФОРТ-МАЙЕРЕ».

– Кто такой Билли Бах? – спросил у нее папа в лагере Маркс, прежде чем сжечь телеграмму. Что «ЭБ» – это железнодорожная компания «Эмпайр билдер», он сообразил сам.

– Билли работал в конюшнях для поло-пони неподалеку от Джиллета, – сказала Дон. – Местный парнишка. Года на два меня старше, наверное. Видимо, он записался в армию.

– Политика?

– Он из семьи немецких католиков, очень традиционной. У нас с ним ничего общего, кроме того, что мы вместе выгребали навоз.

– Но твоя родня поддерживает с ним связь.

– Да.

– Экономике капут, – сказал папа, додумывая остальное. – Семейную землицу сдуло куда-то в Небраску. Крестьянский парнишка, чьи мозги, если они у него вообще были, одурманил какой-то темный деревенский попик, записывается в армию, чтобы не помереть с голоду. Там обнаруживают, что он дока в поло. Естественно, он оказывается в Форт-Майере.

Билли Бах помнился Дон в куда более благоприятном свете, чем на картинке, которую нарисовал из головы отец. Она постаралась об этом не думать.

– Почему естественно? – спросила Дон.

– Пойди сама и увидишь. Это сразу за Потомаком. Почти что видно отсюда.

– И все-таки. Разве я не должна заниматься другим?

Вместо ответа папа медленно обвел глазами лагерь. Негр и белый тащили ржавый кузов «форда», очевидно намереваясь превратить его в жилье. Белый поскользнулся в грязи и упал. Ближе к реке другой человек сидел на корточках над щелевой траншеей, издавая задним проходом трубные звуки.

– Трутница полна фантастических возможностей, – сказал папа, – но пока не вспыхнет искра, в ней мало интересного.

– Ладно, – сказала Дон, – но вряд ли Билли меня помнит.

– Я прошу тебя пойти туда не ради поддержания знакомства, а потому что Форт-Майер – ближайшая к Вашингтону кавалерийская база. Оттуда пойдет контратака. Я прошу тебя заняться военным шпионажем.

– Мне нужна стрижка, – выпалила Дон. – Лифчик. Прокладки. Знаю, ты скажешь, это всё роскошества. Но я не могу заниматься шпионажем, когда другие женщины за четверть мили угадывают во мне бродяжку.

Она была готова выложить и другие аргументы, но тут у папы в голове что-то щелкнуло, и он перебил ее коротким:

– Конспирация.

– Что?

– Разумеется, можно тратить деньги на конспирацию. Еще как можно, раз на питание тратить все равно нельзя.

Он имел в виду, что еду в лагере Маркс готовили и подавали в общих столовых. Неделей раньше им даже перепало свинины от сочувствующих хозяев нью-йоркского мясокомбината, но последние три дня Бонусная армия жила на дробленой пшенице.

– Может, тебе даже лучше отсюда съехать, – продолжал папа. – У РЛБВ приличный сквот в районе Тринадцатой и Юго-Западной Би. Расти тебя примет.

РЛБВ – Рабочая лига бывших военнослужащих – была красным крылом Бонусной армии.

– Если я подцеплю вшей, то перееду.

По лагерю кочевали страницы старых номеров «Вашингтон пост»; их читали и перечитывали, пока не замусоливали окончательно и не рвали на подтирки. Папа смотрел только первые страницы с новостями о выдвижении Рузвельта, Гуверовой отчаянной попытке вдохнуть подобие жизни в загнивающий труп капитализма. Красные революции в Перу и Бразилии, подъем «стальных шлемов» в Германии. Популярнее и оттого дефицитнее были спортивные страницы. На первой из них обычно живописались бейсбольные подвиги Рута и Герига, на второй – скачки. Репортажи о поло всегда попадали на первую, вытесняя с нее малозначительные бейсбольные события. Однако в отличие от бейсбольных турниров, которые проходили каждый день, матчи по конному поло случались нерегулярно – в одних номерах «Вашингтон пост» о них было много, в других – ничего. Дон собрала карманный архив репортажей о поло и штудировала его в трамвае, пока ждала в парикмахерской, стояла за мылом или за супом в магазинной кафешке. Все это были ступени ее карабканья. Трамвай не остановится подобрать явную бродяжку. Девушку со вшами в волосах выставят из парикмахерской. В кафе, скорее всего, не обслужат одинокую молодую женщину, если та похожа на пугало. Продавщица в бельевом отделе поглядела на нее с сомнением, но, увидев модную короткую стрижку, решила рискнуть. В новом лифчике Дон могла смело войти в «Вудвард и Лотроп» и купить себе блузку по фигуре. Там ее взгляд зацепился за духи и губную помаду в отделе косметики, но она не отважилась пускаться в такие эксперименты без матери или подруги, которые скажут, если она переборщит. Целью – основанием записать это в отчете Коминтерну как расходы на конспирацию – было привлекать к себе как можно меньше внимания. И ей это удалось – при следующем заходе в «Вестерн Юнион» Дон поймала на себе не больше взглядов, чем должно быть привычно любой девице ее роста и на каблуках.

Мотаться приходилось много, и она по совету отца воспользовалась случаем познакомиться с базами Бонусной армии внутри города. Главными из них были лагерь Гласфорд, названный в честь дружественного начальника полиции, и сквот РЛБВ, где жило большинство коммунистов.

Лагерь Гласфорд дислоцировался сразу к западу от Капитолия на южной стороне Пенсильвания-авеню. Это Дон знала и раньше, но лишь добравшись до него, убедилась, насколько это близко. Бывший автосалон «Форда» – штаб лагеря Гласфорд – отделяли от Капитолия лишь несколько сот ярдов травы и деревьев.

Сквот РЛБВ, распределенный по кварталу чуть юго-восточнее монумента Вашингтону, ближе к Белому дому, чем к Капитолию, был, в отличие от лагеря, почти незаметен. Кроме того, участники Бонусного марша заполонили еще несколько зданий в городе.

Из пожелтевших страниц «Вашингтон пост» Дон узнала названия местных команд по конному поло: «Саперы Форт-Хемфри», «Шестнадцатый артиллерийский». «Сто десятый». Две команды министерства обороны, «Синие» и «Белые». «Морпехи Куантико». Однако лучшими были «Зеленые» и «Желтые» Третьего кавалерийского полка, стоящего в Форт-Майере. Она просматривала счета матчей, выуживала из репортажей имена лучших игроков – Дэвис, Мини, Паттон, Макфейл, Трускотт. По большей части капитаны и майоры. Большие матчи и турниры проходили в Потомакском парке – языке земли, который видишь, если глядеть с края лагеря Маркс через реку Анакостию.

Форт-Майер стоял выше по течению и для большинства был синонимом Арлингтонского кладбища. Туда-то Дон и поехала на трамвае, набитом по большей части туристами, если можно так назвать родителей и вдов, везущих цветы на могилы. Форт-Майер, стоящий на мертвых солдатах, был такой фитюлькой, что Дон при всем желании не смогла бы там заплутать. С задней стороны выстроились казармы и дома младшего и старшего офицерского состава, сужая привычный иерархический клин к тому концу, где обитало армейское начальство. Все это окаймлялось открытым пространством, которое солдаты кропотливо очищали от листвы и мусора. С одного края разместилась целая конная цивилизация: конюшни, разделенные дорожками, по которым грумы водили лошадей – и рослых кавалерийских, и поло-пони. Дон прикинула, что последних скоро поведут чистить, после чего им предложат легкий перекус из сена перед пятичасовой кормежкой зерном. Большие лошади могут есть редко и помногу, у поло-пони желудки поменьше, так что им необходима шестиразовая заправка зерном и немного сена – поддержать силы в промежутках. «Зеленым» и «Желтым» нужны были по две дюжины пони в турнирной форме, плюс несколько лошадок помоложе, которые только учатся играть, и несколько стареньких для тренировки новых игроков. Чтобы кормить, выгуливать и чистить их всех, а также выгребать навоз, требовалось много людей.

Огороженная яма с деревянной лошадью посередине отмечала территорию, отведенную для поло. Дальше Дон видела легкие штанги ворот и щиты, ограничивающие игровую площадку. Несколько офицеров скакали по траве, размахивая клюшками, – отдыхали в конце дня за неформальным дружеским чаккером. Не желая иметь ничего общего с офицерами, Дон свернула к конюшням.

Из американских военных баз она до сих пор видела только кавалерийский форт в прериях, реликт Индейских войн. Там женщина, появившаяся без спутника в конюшнях, произвела бы сенсацию, если не беспорядки. Здесь, судя по тому, как реагировали (или не реагировали) на нее конюхи, это было обыденное явление. Дон подошла к рядовому, который вел пони в стойло, но все еще не решилась спросить про Билли – ей вдруг стало страшно, что он ее не вспомнит. Она так и не успела открыть рот, когда из ближайшей конюшни раздался голос:

– Глаза меня обманывают, или это Дон Рэй, вся такая взрослая?

Билли Бах тоже был весь такой взрослый. Выше ее на ладонь и настолько раздавшийся в плечах и в лице, что она бы его не узнала. Он застыл навытяжку в трех шагах от Дон и с любопытством оглядел ее от ног до макушки. Возможно, проект по выкарабкиванию не совсем провалился. Она протянула руку. Он с сомнением глянул на свою.

– Ничего из того, чего твоя рука касалась, меня не смутит, уж ты-то, Билли, должен бы знать, – сказала Дон.

– Ну, коли ты так говоришь… – Он подошел и пожал ей руку – крепче и продолжительнее, чем это обычно делают. Приятно и даже по-настоящему радостно было видеть мужчину, который молод, силен, не голодает, не оборван и не жалуется с утра до вечера на жизнь. Как будто на ранчо вернулась. Папин голос в голове напоминал, что все это основано на безжалостной эксплуатации. Однако Дон нуждалась в отдыхе от папиного голоса.

Лицо у Билли опечалилось:

– Я слышал про твою маму. Даже слов нет, как ее жалко. Такая молодая, такая здоровая.

– Спасибо, Билли. Я успела с ней немного побыть. Это было очень хорошо.

– В Чикаго?

– Да.

– Дон Рэй, не знаю, как это сказать, но… здесь не Чикаго.

Она на миг опешила, потом рассмеялась так, что несколько конюхов глянули в ее сторону, а лошади негромко заржали.

– Билли, либо я ошибалась насчет твоих мозгов, либо армия выдала тебе другие.

– У армии с ними не густо, – признал он, – но, должен сказать, в Третьем кавалерийском есть несколько башковитых малых. Настоящие аристократы.

– Не знала, что одно прилагается к другому.

– Не всегда. Помнишь того виконтишку в Вайоминге? Однако некоторые из них тебя удивили бы.

Билли огляделся и впервые заметил что-то, кроме Дон. Чуть поодаль стоял сержант, курил и посматривал на них с любопытством.

– Тебе из-за меня крепко влетит.

– Не крепко, если я буду работать, пока мы болтаем.

Продолжился разговор так: Дон стояла за дверью конюшни, с приличного расстояния наблюдая, как Билли осматривает лошади копыта. К одному он нагнулся понюхать, и Дон не сдержала улыбки. Она догадывалась, что это конюшни «Желтых», нынешней команды номер один в здешних краях, у которой, как она теперь видела, поло-пони исключительно хороши. Ни одна армия в мире не стала бы покупать таких лошадей; очевидно, они принадлежали богатым офицерам.

– Какие красавцы, – заметила она.

– А то, – ответил Билли, глядя прямо на нее.

– Я здесь с отцом, – коротко сказала она. – Ты его не видел.

– Слышал про него.

– Все врут, – пошутила она.

– Бонусная армия?

– Да.

– Ну… не все красные служили своей стране, когда потребовалось. Но твой отец ведь воевал?

– Да, и получил Пурпурное сердце.

– Коли так, у него не меньше прав на бонус, чем у остальных. Я за участников марша. Тут почти все за них. Пока они ведут себя мирно.

– Они за этим очень строго следят.

– Главнокомандующий Уотерс? Его ж так зовут?

– Да.

– Что он за фрукт?

– Человек в непривычной роли. На него это вроде как свалилось на сортировочном узле в Орегоне, а здесь он пытается понять, что делать с двадцатью тысячами голодных людей на речной пойме.

– Не хотел бы я оказаться на его месте.

– Я тоже.

– Жалко, что для них нет работы.

– Да.

Однако это граничило с политикой, от которой Дон уже мутило, так что она свернула разговор на семью Билли, а дальше – на то, как он здесь оказался. Болтали они не очень долго – минут двадцать, наверное. Скоро должен был прозвучать сигнал к приему пищи. Билли проводил Дон к маршрутному автобусу, который ходит к трамвайной остановке, и на прощание пожал ей руку чуть более чинно, чем в первый раз. У него теперь был адрес Дон (обитатели лагеря забирали письма в шатре Армии спасения), а у нее – его. Билли ничего не сказал о следующей встрече, но если бы он не попросил у Дон адрес, она бы неприятно удивилась.

Только по пути к лагерю Маркс Дон сообразила, что не собрала никаких военных разведданных.

Среди ночи ее разбудил сигнал горна, который она слышала по радио и в кино, но не знала, что он означает в армии.

– Сбор, – сказал отец, поперхнувшись словом. Он сел на койке, которую соорудил из подручных материалов, чтобы не лежать прямо в анакостийской грязи, потянулся к помятой кастрюле, служившей им ночным горшком, и что-то в нее отхаркнул. – Трубят сбор.

Спали они все равно в одежде, так что обулись и побрели к помосту, тускло освещенному керосиновыми лампами. Впрочем, навстречу им бежало не меньше людей, чем шло в одну с ними сторону. Один чуть не сбил Букера с ног, и тот растянулся бы в грязи, не подхвати его Дон.

– Красные идут! – крикнул вместо извинений бегущий. Ни у Букера, ни у других красных ответа наготове не нашлось. – Я за дубинкой! – добавил он и пропал в темноте.

Он был всего лишь песчинкой в песочных часах. В темноте и сумятице, которая довела бы до исступления любого, кто правда опасался бы красных, почти все обитатели лагеря Маркс собрались вокруг помоста, вооруженные топорищами, палками, обрезками труб и кирпичами. Все это время главнокомандующий Уотерс стоял на помосте, сперва навытяжку, затем постепенно расслабляясь до стойки «вольно». Время от времени он поглядывал на часы или поворачивал голову, чтобы выслушать новости от своих преторианцев в хаки. Иногда кто-нибудь из них с топотом сбегал по ступеням, и его окружали самые пылкие зрители, пробившиеся вперед. Взяв человек десять-двадцать, он вел их к какой-то части лагерного периметра, которую считал уязвимой. Папа, Букер и Немой Эл – красный триумвират – никак по этому поводу не высказывались. Никаких объяснений не прозвучало. Главнокомандующий Уотерс так и не нашел правильного момента обратиться к толпе, но мало-помалу поблек до анонимной фигуры в желтоватом свете керосиновых ламп. Отбой так и не протрубили. «Учения», «ложная тревога», и «задали им жару, и они драпанули», – были наиболее часто повторяемые вердикты. Каждый член Бонусной армии сам решил, когда возвращаться в койку.

Утром папа остался очень доволен трудами Дон в Форт-Майере. Разговоры, которые она считала пустопорожними, он назвал ловкой обработкой источника и велел ей агрессивно развивать успех, но ни в коем случае не выказывать явного интереса. Дон решила, что хорошо сумела скрыть раздражение, и воспользовалась последними указаниями как предлогом проверить почту и зайти в «Вестерн Юнион». По дороге она увидела в палатке-столовой осунувшегося главнокомандующего Уотерса – он что-то обсуждал со своими любимчиками. Писем для Дон в шатре Армии спасения не обнаружилось, но там ее привлекли к сортировке одежды с целью отобрать всё сколько-нибудь напоминающее рубашки хаки или годное на переделку в них. Потратив на это достаточное количество времени, она ускользнула и доехала на трамвае до отделения «Вестерн Юнион» – далеко не ближайшего к лагерю Маркс, зато оживленного – по папиным словам, достаточно оживленного, чтобы Дон не заметили и не учуяли ее связей с БЭКом. Конспирация. Насчет этого Дон сомневалась. Девушка в окошке уже ее запомнила и протянула телеграмму раньше, чем Дон назвала свою фамилию.

«ВСТРЕЧА ТОМПСОНОМ ПЯТНИЦУ»

Она отправила в ответ адрес человека в Чикаго, которому отец поручил выплату задатка, указав вымышленную фамилию, а ему телеграфировала, чтобы ждал двух джентльменов, которые спросят мистера такого-то. До пятницы оставалось три дня.

Потом вернулась в шатер Армии спасения, где Салли проводили научные эксперименты с целью выяснить, можно ли покрасить белые рубашки в хаки чаем, кофе или их смесью.

– «Хаки» на урду означает «грязь», – сказал папа. – Неужели так трудно получить этот цвет?

Дон передала ценную информацию и проскользнула в шатер – прочесть письмо от Билли, пришедшее с дневной почтой.

На следующее утро она в ответном письме написала, что согласна пойти с ним вечером пятницы на «Лицо со шрамом» в Дюпон-Серкл.

«ЗАПРАШИВАЕМ ДЕТАЛИ ПОСТАВКИ», – пришло ей на следующее утро.

«БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ОДЕЖДА ТРЕБУЕТСЯ СРОЧНО БОЛЬШИХ ОБЪЕМАХ», – телеграфировала она в ответ и пошла в Библиотеку Конгресса узнавать для папы про коричнево- и чернорубашечников. Хотя появились они вскоре после Великой войны и соответственно упоминались в книгах, новости об их деятельности можно было почерпнуть только из газет. Так что Дон несколько дней листала старые номера, выискивая заметки про штурмовые отряды, «Штальхельм, союз фронтовиков» и сквадристов. Поскольку в Чикаго жило много немцев, тамошние газеты подробно писали про Германию, а про Италию часто рассказывали лондонские издания, может, потому что репортеры любили туда ездить. И все равно Дон искала иголку в стоге сена. Папа, вероятно, не порадовался бы, узнав, сколько времени она читает итоги матчей по конному поло в Англии или красочные криминальные репортажи из Мирового центра скотобоен. Рассказы о похищениях, происшествиях на железной дороге и утопленниках стали ее забавой на время, пока она ждала, когда в пойме Анакостии спадет дневной жар, или придет телеграмма из Чикаго, или наступит час свидания с Билли Бахом. Она прочла все статьи о похищении ребенка Линдбергов, о подвигах Амелии Эрхарт, о последних рекордах высотных аэростатов и о любопытной парочке со Среднего Запада – Бонни Паркер и Клайде Бэрроу. Клайд был сейчас на свободе и, как считали, планировал нападение на тюремную ферму, где до этого отбывал срок, а Бонни только что выпустили после того, как присяжные отказались признать ее виновной. Дон подумала, что папе, вероятно, пришлась бы по душе идея массового побега с тюремной фермы – он сразу вообразил бы ударный батальон солдат революции с лопатами на изготовку.

«ДВЕ ДЮЖИНЫ», – с этой телеграммой в кармане Дон сидела в кинотеатре рядом с Билли Бахом и смотрела «Лицо со шрамом».

Деление «северная – южная» части города, итальянцы на юге, ирландцы на севере, было до смешного упрощенным по сравнению с настоящей картой бандитского Чикаго. Однако Дон вынуждена была признать, что в фильме это работает.

Тони, который Лицо со шрамом, имел обыкновение глядеть в окно на большую электрическую вывеску в форме глобуса со словами «Мир принадлежит тебе». Это напомнило Дон, что она еще до восемнадцати лет обогнула земной шар. Она задумалась, побывает ли еще когда-нибудь за границей. Или осядет в Монтане либо Чикаго, или (этот вопрос пора было уже себе задать) выйдет за Билли Баха и проживет свои дни армейской женой?

Взрослые отношения между мальчиками и девочками показывали в фильме с откровенностью, которая смущала Дон (и Билли, как ей думалось, тоже). Ничего такого, чего бы она не видела (или хотя бы не слышала) в коммуналке, но предполагалось, что здесь все иначе. Буржуазная мораль, может быть, и предрассудок, но у нее, по крайней мере, есть правила. Если их отменили, то непонятно, что будет дальше – как им с Билли смотреть друг на друга после того, как кинолента закончится и зажгут свет.

Однако эта забота была мелочью в сравнении с главной темой фильма – пистолетом-пулеметом Томпсона. Здесь «томми» фигурировали не просто как вещь, а как предмет одержимости, катализатор и символ резких переходов власти. «Смотри-ка! – воскликнул Тони, лежа на полу в ресторане, где его обстреливали озверевшие ирландцы. – У них пулеметы, которые правда можно носить с собой! Будь у меня такие, я бы за месяц стал главным в городе!» Фильм демонстрировал уважение ко времени и сноровке, которые требуются для зарядки магазинов, к тому, что нужны хорошее освещение и чистая, ровная поверхность. Дон забыла последовательность шагов для подготовки к стрельбе и радовалась, что фильм их напомнил. Всем коммунистам надо прийти сюда и посмотреть этот фильм, пока на Потомакскую грузовую станцию не прибыли две дюжины «томми» в тюках с пожертвованной одеждой.

По крайней мере, так она думала большую часть фильма. Но под самый конец «томпсон» уступил еще более мощному оружию – слезоточивому газу. Его бьющие струи заполняли комнаты, обращая любые огнестрелы в игрушки. Тони, выбежавший на улицу, умер на мокрых трамвайных путях в перекрестье белых лучей, окруженный полицейскими, у которых было кое-что посерьезней «томми» – автоматические винтовки Браунинга.

Зажегся свет, и Дон заставила себя взглянуть на Билли, ожидая большей неловкости по поводу мальчиково-девочковых сцен. Однако по пути к трамваю выяснилось, что он видел совсем другое кино: про автомобили, автомобильные погони и перестрелки из несущихся автомобилей.

– Это будущее, – сказал он. – Вот что я буду создавать, Дон. Такое, только лучше.

– Что ты будешь создавать, Билли?

– Landesjäger.

Ей это ничего не сказало, но одно она с собой в лагерь Маркс унесла – выражение лица, с которым Билли произнес это слово, и то, как именно он его произнес – на верхненемецком, домашнем языке своих родителей.

Папа вздохнул, услышав про «две дюжины» – видимо, он рассчитывал на большее количество, – но тем не менее назвал адрес и фамилию человека, у которого лежат остальные деньги. На следующее утро, в субботу, Дон пошла в «Вестерн Юнион» и написала это все на бланке вместе с уточнением «СОБРАННЫЕ». В фильме «томми» доставали из ящиков готовыми к стрельбе; именно такими хотел получить их отец.

Прежде чем отправить телеграмму в Чикаго, она отложила карандаш и посмотрела в окно. Очень странно увидеть этот мир накануне вечером в кино, а на следущий день самой в нем оказаться. «Эти ребята возят автоматическое оружие, как возят спиртное», – пожаловался коп в фильме, и хорошо, что в зале было темно, потому что у Дон кровь прилила к щекам. Она подозревала, что папа видел фильм и как-то вплел его в свои планы.

Ее родичи действовали в Чикаго бесконечно более сложном, чем показанный в фильме. Коп жаловался: «Простительно, когда идеализируют бандитов нашего старого Запада. Они встречались на улице средь бела дня и ждали, пока оба вытащат пистолеты. Но это твари подкрадываются, стреляют в спину и убегают».

«ПОСМОТРИТЕ ЛИЦО ШРАМОМ», – добавила она, прежде чем отдать бланк в окошко.

На следующее утро рядовой Бах забрал ее из лагеря на свидание. Накануне он развел таинственность: велел ей «одеться покрасивее» и ждать его у реки в 7:00. Она сделала как сказано и в итоге прождала полчаса, гадая, что именно означали последние слова. Насколько красиво надо было одеться? Будут ли ее сравнивать с другими девушками, одетыми в то, что в их мире считают красивым? Намекал ли Билли, что обычно она одевается некрасиво?

Билли появился из речного тумана на защитного цвета лодке, то и дело поворачивая и оглядываясь. При виде Дон он налег на весла и очень быстро сел на мель. Она сняла туфли и заплескала к нему через сто футов ни воды и ни суши. Потом, когда Билли начал грести, она свесила ноги за борт, чтобы отмыть – насколько можно назвать чистым что-либо, входившее в контакт с рекой Анакостия.

С уровня воды этого было не разобрать, но перед лагерем Маркс сходились три водотока, разделенные узкими мысами. Считая с востока на запад, это были река Анакостия, Вашингтонский канал и Потомак, а разделяющие их полоски суши – мыс Баззард и Потомакский парк. На первом из них стоял Форт-Макнейр, небольшая база, в которой размещался Военный колледж армии США. Форт от лагеря Маркс отделяла четверть мили по прямой; собственно, главнокомандующий Уотерс потому и разместил свой первый бивуак в пойме Анакостии, что отсюда можно докричаться до военной базы – во всяком случае, сигнал горна там услышат. В Форт-Макнейре была зона отдыха, в частности, небольшая марина, где солдаты могли брать напрокат лодки и каноэ. Этим объяснялось необычное и (должна была признать Дон) молодецкое появление Билли.

Он, впрочем, не стал грести обратно в Форт-Макнейр, но обогнул мыс Баззард и направил лодку в Вашингтонский канал – полосу воды метров триста шириной между военной территорией на востоке и полем для гольфа на западе. Через полчаса они добрались до маленькой пристани в Потомакском парке, и там Билли оставил лодку.

От пристани они дошли до площадки для поло, где как раз начался матч. Рядовой Бах, состоявший в команде поддержки, провел Дон через боковой вход, чтобы она смотрела бесплатно. Тут же взмыленные краснолицые мужчины принялись орать, чтобы он сделал то и это. Места, где стоять одинокой штатской девушке, толком не было. Очевидно, шляпка, откопанная в шатре Армии спасения, выглядела настолько респектабельно, что Дон сочли заблудившейся платной зрительницей. Чернокожий солдат указал ей на трибуну и не отставал, пока она туда не ушла.

Для него Дон, возможно, и выглядела прилично, но для большинства зрителей она была настолько ниже их уровня, что при ее появлении все разговоры стихали. Впрочем, не настолько ниже, чтобы тратить время и требовать ее выдворения.

Поло, если смотреть на него со зрительской галереи, оказалось чрезвычайно светским мероприятием. Чаккеры разделялись перерывами, за которые игроки успевали сменить пони, а болельщики – освежиться напитками. Обоняние говорило Дон, что здесь нарушают сухой закон, а поведение некоторых зрителей подтверждало догадку. В перерывах между матчами болельщики успевали перекусить бутербродиками.

В один из таких перерывов она, идя в туалет, столкнулась с Идой Колхаун, только что припудрившей носик.

Дон укрылась под полями шляпки и нырнула в дверь. Однако, когда она вышла, оказалось, что миссис Колхаун ее караулит.

– Ида, – объявила она так, будто это новость, и двинулась на Дон, выставив руку в перчатке. – Вы девушка из лагеря Маркс.

– Дон Глендайв, – сказала Дон, воспользовавшись названием монтанского городка.

– Я, возможно, не узнала бы вас, если б не эта очаровательная шляпка. Я на днях ее приметила и сказала одной из Салли, как жалко, что такая прелесть будет прозябать в лагере Маркс. Мне очень приятно, что вам хватило вкуса взять ее себе – она замечательно идет к вашему цвету глаз.

Дон была вооружена против всего, кроме комплиментов. Она что-то пробормотала. Ида сочла это разрешением взять ее под руку и потащить обратно к своему месту на трибуне.

– Надеюсь, вы хотя бы следующий чаккер посидите рядом со мной, мне бы очень хотелось услышать ваше мнение о нынешнем положении в лагере… ах, ну правда же у «Шестнадцатого артиллерийского» лошадки хороши, а?

Явление Дон под руку с Идой расставило все по своим местам: очередной безумный благотворительный прожект. Миссис Колхаун, судя по всему, обладала значительным весом: все, кто до сих пор недовольно косился на Дон, теперь пытались с ней заговорить. Бонусная армия была неудобной темой для обсуждения. Дон свернула разговор на ранчо по разведению поло-пони, обойдя тему о том, как здесь оказалась и что делает. Именно этого ее собеседники и хотели – сломать лед и поговорить о поло. Теперь Дон могла просто сидеть и слушать, как они обсуждают те немногие ранчо, где работали она и Билли, а также знакомых пони с этих ранчо.

Как только мужчины вырвали у женщин руль разговора и втопили газ, Ида легонько тронула Дон за локоть.

– Вы играете, Дон?

– О, нет, я…

– Очевидно, что в лагере Маркс такой возможности нет. Но ваши обязанности на ранчо, о которых вы говорили, включали и верховую езду. Владение клюшкой.

– Да.

– Возможно, вам любопытно будет узнать, что здесь есть женские команды.

– Я слышала, но…

– На самом деле «команды» – это громко сказано. Не всегда удается заполнить обе стороны поля. Чаще всего им приходится звать джентльменов, которые, боюсь, не принимают женскую игру всерьез.

Дон невольно взглянула на крупных, самоуверенных мужчин, взявших на себя ответственность за их разговор.

– Да, – сказала Ида, – вы видите наше затруднение.

Дон глянула на Иду. Та обворожительно улыбнулась и спросила:

– Сможете сыграть завтра?

Ее джинсы и рабочие ботинки вполне подошли. От Дон требовалось дополнить команду, собранную для того, чтобы дочери Идиной соседки было с кем практиковаться. Играли на чьем-то «заднем дворе», где легко помещалось поле триста на двести ярдов. Помимо Дон в команду входили шестидесятилетний дядюшка, страдавший болезнью Паркинсона, но бодрый и компанейский; подросток, начавший учиться игре всего три недели назад и настолько парализованный зрелищем девичьих ягодиц в бриджах для верховой езды, что проку от него был почти ноль; и благовоспитанная девица Кэтрин, которую одолжила им другая команда, «Леди Блюз». Участницам «Леди Блюз» требовалось сыграться, для того все и затевалось. Кэтрин была из них самая неопытная и, как все новички, на поле сразу терялась.

«Леди», к их чести, тут же забили шесть голов подряд. Дон отчаялась выжать хоть что-то из своей команды и сосредоточилась на противницах. Она назначила себя беком и начала оттеснять их игрока номер один, которая атаковала напористо и неплохо владела клюшкой, однако ей недоставало маневренности. Пони у Дон был немного тугоуздый, зато быстрый, и она смогла провести несколько атак. «Леди» выиграли со счетом 8: 0.

Дон собиралась сразу после матча выйти на подъездную дорогу и сесть в машину с шофером, которая ее сюда привезла. Не то чтобы эти люди ей не понравились, просто девушка ее статуса, ждущая внимания от таких, как «Леди Блюз», будет выглядеть исключительно жалко. Однако шофера в машине не оказалось. Ида отловила Дон, вернула ее и усадила в беседку, где цветные слуги подавали участницам матча лимонад и бутерброды с огурцом.

Рядом с Дон сидела игрок номер два, лучшая в команде «Леди Блюз» – она сегодня забила семь голов. Это была Адель, соседка Иды. По загадочным невербальным сигналам Адель и Дон определили, что симпатизируют друг другу и будут симпатизировать независимо от того, случится ли им между собой поговорить. Адель это подтвердила, а Дон ответила взаимностью через микроскопические изменения в позе и безмолвные соглашения о том, что будут и чего не будут ставить в укор. Напротив сидела Патриция, номер первый, сильно помятая и потрепанная, так как Дон, весящая на тридцать фунтов больше, оттесняла ее последние два чаккера.

– Мои бриджи! – воскликнула она и показала Дон несколько дырочек на ткани.

– Это крючки на ваших ботинках, – объяснила Адель и глянула вниз.

Дон увидела на своих крючках для шнурков обрывки бежевых ниток.

– Надо к следующему разу добыть Дон настоящие сапоги для верховой езды, – объявила Ида.

Дон впервые слышала о возможности следующего раза. Больше никто вроде бы не удивился.

Патриция – это был дом ее семьи – по-прежнему выглядела немного расстроенной.

Поскольку никто другой не собирался этого говорить (и поскольку ее уже пригласили играть снова), Дон сказала:

– Извините, если я слишком вас толкала. Но послушайте. Ваш пони – красавец. Я понимаю, за что вы его любите. Однако для номера первого он чересчур велик. Вы миниатюрная. Вам надо играть маневренно. Если вы не можете обогнуть бека, то вина на вас. Будь вы мужчина, вам бы на это указали. Так что указываю я.

В лагере папа захотел узнать всё. Отцовская гордость, антропологический интерес и политический гнев боролись у него в голове, порождая суммарный результат, который раздражал Дон. Дети умирали с голоду меньше чем в ста ярдах от их костра. Богатые женщины рассчитывали, что она натренирует им команду по конному поло. И она втянута в операцию по доставке двух дюжин пистолетов-пулеметов в столицу, где с их помощью как-то свергнут правительство. Для папы она была готова на что угодно, кроме одного: печься о его чувствах.

– Я снова поеду туда в среду. Они готовятся к товарищескому матчу в субботу, а им еще учиться и учиться.

– Какая жалость, если они не сумеют блеснуть, – сказал папа.

Дон злила его ирония. Она знала, как это выглядит в его глазах: она пустоголовая девчонка, отвлекается на пустяки, недостаточно внимательна к требованиям мировой пролетарской революции. Однако нельзя было отвертеться от факта, что общение с Билли Бахом и «Леди Блюз» увлекало ее несравнимо больше происходящего в лагере Маркс. Исключением, подтверждающим правило, был Немой Эл, который по-прежнему пожирал ее глазами и вроде бы интересовался ее мыслями. Дон понятия не имела, подкатит ли к ней Эл в ближайшее время, но вынужденно признавала, что это было бы куда проще и менее чревато крахом, чем ее попытки быть девушкой Билли или подругой Адель.

– Ты хотел, чтобы я обратила на себя внимание миссис Колхаун. Так и вышло. Если хочешь, могу подарить ей «Капитал» и прочесть нотацию.

Папа глянул обиженно, однако разговор на этом закончился, чего Дон и хотела.

С Билли Бахом она больше всего общалась по почте. В его письмах все больше и больше говорилось о технике. Автомобильные погони в фильме заново пробудили интерес Билли к моторам и колесам, пугающе откровенные постельные сцены нагнали страха. Итак, машины. Броневики и танки – будущее кавалерии. Вместо выгребания навоза и ухода за копытами – замена масла и выпрямление гнутых осей. Его взяли в программу обучения и скоро повысят. Возможно, таким образом он намекал на свою будущую финансовую стабильность. Если так, Дон должна была почувствовать себя польщенной. Но она не чувствовала ничего. «Томми» задерживались из-за сложностей, о которых уклончиво сообщали в телеграммах. Мышцы, задействованные при верховой езде, после годового перерыва болели так, что она еле-еле могла сесть на корточки в нужнике. Ида хотела знать размер ее обуви и длину шагового шва. Дон ушла в библиотеку – единственное место, где могла слышать собственные мысли. Бонни и Клайд залегли на дно. Заголовки криминальной хроники перетянул на себя Красавчик Флойд, расстрелявший полицейских в Канзас-Сити. У коричнево- и чернорубашечников объявился британский поклонник Освальд Мосли, который создавал у себя на родине фашистскую партию. Некий англичанин по фамилии Чедвик открыл штуку под названием нейтрон. Шлезвиг-Гольштейн собрался на следующих выборах стать нацистским. В России ожидался неурожай. Японцы делали что-то нехорошее в новой стране под названием Маньчжоу-Го.

Днем Дон сыграла чаккер с «Леди Блюз». Бедра по-прежнему болели адски. Ида не сумела добыть настоящих сапог ее размера, разжилась только черными мужскими ботинками – сойдет. Вакса пачкала бриджи противниц и была некомильфо. Но Патриция облачилась в свои потрепанные, так что неважно.

Дон полагала, что встречается с «Леди» в последний раз, однако выяснилось, что товарищеский матч пройдет в Форт-Майере перед балом, который Третий кавалерийский полк дает по случаю тридцать пятой годовщины битвы на холме Сан-Хуан. Билли уже пригласил Дон на бал. Ида попросила ее приехать заранее и поддержать «Леди». Так что следующие два дня она делила время между контрабандой оружия и попыткой соорудить бальное платье из обносков, найденных в шатре Армии спасения. Тут Салли оказались бесценными помощницами. В лагере Маркс не с кем было обсуждать поло, и очень немногие знали о проекте по нелегальной доставке пистолетов-пулеметов Томпсона, а вот подключить Салли к созданию платья оказалось легче легкого, тем более учитывая характер мероприятия: патриотический и одновременно светский. Они даже постарались придать наряду кубинский дух. Дон во всё это не вникала.

На рассвете в субботу она в джинсах и рабочих ботинках стояла на улице перед шатром Армии спасения, – ждала Идиного шофера. Бальная экипировка была упакована в большой старый чемодан. От своих постов у входа за Дон наблюдали два рослых хакирубашечника – члены новой организации, о создании которой главнокомандующий Уотерс объявил вчера восхищенным газетчикам. Следуя примеру великих европейских вождей, он, пользуясь своим уникальным положением, начал формировать отряды, которые направят энергию безработных на укрепление нации. Дон спрятала улыбку, когда эти двое щелкнули каблуками и отсалютовали подъехавшему за ней черному автомобилю. Один вышел и помог ей уложить чемодан в багажник.

Непростой операцией по переброске двадцати четырех пони из северовиргинских конюшен в Форт-Майер занимались люди, которым отцы девиц платили за то, что они обихаживают их лошадей и водят их машины. Более того, любезные хозяева из Форт-Майера предоставили в распоряжение дам своих рядовых, и Билли вызвался быть в их числе. Тем не менее работы у Дон было хоть отбавляй. Десять взвинченных родителей с уложенными для бала прическами пытались усадить пять богатых девушек в седло на незнакомом поле, одновременно дружески переговариваясь с зашедшими поболтать старшими офицерами. У Бланш, которая должна была играть третьим номером, приключилось женское нездоровье, о чем из дамской комнаты поступали бюллетени не менее таинственные, чем чикагские телеграммы от родственников Дон, и едва ли менее зловещие, чем известия из Шлезвиг-Гольштейна. Номером третьим обычно ставят самого неопытного члена команды, так что бедняжку заменили Кэтрин, их запасной. Дон в своих чудовищных старых джинсах и защитной рубашке, украденной у хакирубашечников, вынуждена была забраться в седло и показать Кэтрин несколько основных движений. Кроме того, требовалось размять пони, чтобы те привыкли к новой обстановке и запахам. За этим занятием Дон начала ловить на себе любопытные взгляды кавалеристов, рассаживающихся на трибунах. Билли и вовсе не сводил с нее глаз. От этого и от обычных движений при верховой езде ей сделалось жарко.

На поле выехали противники. Форт-Майер мог бы выставить сильнейшую команду и компенсировать это огромным гандикапом, но тогда бы игра шла в одни ворота и зрители заскучали. Вместо этого с их стороны выступали хорошие игроки, но не такие, чтобы сразу раздавить соперниц. Седоусый полковник Нанн. Британский офицер Гатакр, прикомандированный к американцам для взаимодействия. Лейтенант Асквит на исключительно хорошей лошади. И миссис Пирс, жена одного из офицеров Третьего кавалерийского полка, большая энтузиастка женского поло и приятельница девушек из «Леди Блюз».

Наконец игроки заняли места на поле, а конюхи увели запасных лошадей в конюшню. Дон нашла в углу трибуны удобное место, чтобы стоять и смотреть. Прозвучала речь о том, что к матчу не следует относиться чересчур серьезно – это просто забава и тренировка для новых игроков. Лица «Леди» выражали что угодно, кроме веселости. «К черту! – воскликнул лейтенант Аксвит, молодой человек на великолепной лошади. – Я надеялся улучшить мой гандикап!» Всю разминку Асквит гарцевал возле «Леди», давая непрошеные советы. В основном он показывал, как держать клюшки, для чего требовалось часто брать девушек за руку и поглаживать по плечику. Время от времени он отвлекался от этого полезного занятия, чтобы подскакать к товарищам, сидевшим вместе, и отпустить замечание, за которым следовал взрыв скабрезного смеха. Они аплодировали и кричали всякий раз, как Асквит находил повод промчаться мимо во весь опор. Тем не менее Дон не назвала бы лейтенанта хорошим наездником. Было что-то неправильное в его посадке. Он слишком скованно и жестко держал повод – если никто не вправит ему мозги, он быстро испортит своему красавцу-пони рот. Жестокости, которую здешняя конелюбивая публика заметила бы сразу, он не проявлял, но его нечуткость могла в конечном счете травмировать лошадь хуже, чем если бы ее били. Оставалось предположить, что Асквит привез с собой слуг, опытных конюхов, и те упорным трудом устраняют ущерб, который он каждую минуту в седле наносит дрессуре пони. Дон удивляло, что его друзья этого как будто не замечают. Что за кавалерия берет на службу таких офицеров? И тут она сообразила: это новая поросль. Им предстоит воевать на машинах и танках, которые будет обслуживать Билли. Весь лошадиный мир станет анахронизмом, как пудреные парики, поэтому не имеет значения, хороший ли ты наездник.

Матч проходил неплохо, обе команды время от времени показывали отличную игру. Зрители начали обсуждать манеру отдельных игроков, затем бурно на нее реагировать. Патриция сменила призового скакуна на неказистого, но проворного пони и ловко объезжала полковника Нанна, когда тот без особого напора пытался ее теснить. Гола она не забила ни одного – забивала Адель, – зато хорошо передавала мячи, посланные ей Аделью и беком «Леди Блюз», крепкой, решительной студенткой Ирен. Ирен, впрочем, в основном была занята тем, чтобы блокировать Асквита, игравшего вторым номером. Забивал он немного – видимо, ему было приказано не усердствовать, – но лихо носился по полю. Дон не понимала, делает ли это Асквит для того, чтобы посмешить публику, и глянула на Гатакра, британского офицера. Хотя тот наблюдал за Асквитом с непроницаемым лицом, Дон подозревала, что внутри его душит ненависть. Свою предопределенную игрой участь – он был номером первым, так что его толкала и теснила Ирен, – Гатакр сносил безропотно. Во время затишья он, видимо, подбрасывал Ирен советы – указывал руками и что-то оживленно говорил, а Ирен смотрела и задавала толковые вопросы.

Судя по тому, как переглядывались Ида и миссис Пирс, матч полностью оправдывал их надежды. Так шло до финальных секунд пятого чаккера. Кэтрин скакала за мячом. Ирен была на три корпуса позади нее, готовая принять пас назад, который передала бы Патриции – та наконец оторвалась от вымотанного полковника Нанна. Кэтрин, неуверенная в себе, поминутно оглядывалась через плечо на Ирен, просчитывая удар. Тут перед нею возник Асквит, до опасного близко к фолу из-за агрессивности натиска и неспособности сдержать возбужденную лошадь. Все пошло не так. Пони Кэтрин резко остановился, и ее удар пришелся мимо мяча. Ирен продолжала скакать вперед – быть может, рассчитывала подобрать мяч. Судья засвистел; собирался ли он засчитать Асквиту фол или дать сигнал о конце чаккера, неизвестно. Кэтрин его не услышала. Она вновь попыталась сделать пас и опять промахнулась. Клюшка по инерции ушла назад – прямо в лицо Ирен. Раздался хруст, трибуны взвыли. Ирен, обеими руками держась за лицо, стойко развернула лошадь коленями. Дон, видевшую худшее, реакция зрителей заинтересовала не меньше, чем медицинские/стоматологические последствия. Она поглядывала на группу старших офицеров Третьего кавалерийского, майоров и полковников, которых явно загнали сюда силком. Поначалу они скучали, потом увлеклись игрой и личностями игроков не меньше остальных и теперь искренне огорчились из-за бедняжки Ирен, которая успела стать общей любимицей.

Вердикт гласил, что Ирен может лишиться зуба (или нескольких) и ее надо срочно везти к дантисту. Кэтрин была чуть ли не в худшем состоянии, чем Ирен, и ее пришлось долго успокаивать. Перерыв перед шестым (последним) чаккером удлинили, чтобы «Леди» сделали замену. Майор из Третьего кавалерийского представился и учтивейшим образом спросил, может ли быть полезен.

Ида и миссис Пирс зазвали Дон в кладовку.

– Мы можем поставить на место Ирен добровольца из числа зрителей, – сказала Ида, – и сделаем так, если придется. Но…

И она взглядом как будто передала мяч миссис Пирс.

– Миссис Колхаун говорит, вы умеете играть, – сказала миссис Пирс с впечатляющим южным акцентом. – На неподходящий наряд можно закрыть глаза. Мне не хочется принимать рыцарственный жест, я бы предпочла, чтобы матч доиграли чисто девичьим составом. Вы готовы?

Дон была готова. Она заняла позицию бека вместо Ирен. Зрители, которые поначалу скучали, потом заинтересовались, потом стенали из-за приключившейся с Ирен драмы, теперь оживились при появлении загадочной девушки в джинсах. Ей досталась лошадь покрупнее, пятнадцати ладоней в холке, но отлично выученная. Дон чувствовала, что сидит на больших деньгах. Единственной каплей дегтя была некоторая нервозность – очевидно, пони рос в деревне и никогда не видел разом больше людей, чем садится за стол для бриджа. Однако в целом он был разумный, и Дон полагала, что управится с ним.

Она намеревалась не упустить и секунды из семи минут чаккера. В последние дни на нее накатило предчувствие чего-то очень нехорошего. Она запросто может оказаться в тюрьме. Свободой и силой, которые она ощущала, сидя на великолепной лошади, надо было насладиться сполна.

Противники поначалу играли осторожно; они были огорчены из-за Ирен и ничего не знали про Дон. Она перехватила медленный пас Асквита Гатакру, развернулась и галопом поскакала по самой кромке поля, ведя мяч короткими ударами и высматривая Патрицию или Адель. Последнюю блокировал полковник Нанн – на свежем пони он снова выглядел живчиком. На пони поменьше Дон, возможно, попыталась бы развернуться и послать мяч к воротам, но побоялась рисковать на незнакомой лошади. В любом случае Адель уже оторвалась от миссис Пирс и была в самом центре поля. Дон чуть повернулась и сделала пас, быть может, чересчур сильный, но Адель сумела перехватить мяч и забросить в ворота.

Зрители восторженно завопили. Группа старших офицеров была сейчас прямо перед Дон. Пони под ней испугался криков и встал на дыбы. Дон как раз тянула поводья, чтобы развернуться, – она успела почувствовать, что лошадь вскинется, и без особого труда удержалась в седле. Пони, уловив ее желание повернуть, задержался на задних ногах, медленно переступая по дуге. Ожидая, когда его передние копыта коснутся земли, Дон с любопытством огляделась и нечаянно поймала взгляд учтивого майора, предлагавшего выехать вместо нее. Тот отсалютовал. Руки у Дон были заняты, так что ей пришлось вместо ответа только подмигнуть. На другом конце поля сторонники Асквита добродушно подначивали его, советуя вложить в следующий удар побольше огонька.

Дон вообще-то не хотела связываться с лейтенантом Асквитом, но так вышло, что примерно через минуту она скакала за ним, когда он размахнулся и не попал по мячу, – возможно, хотел вложить в удар слишком много огонька. Дон рванула к мячу. Асквит, разворачиваясь, оказался у нее на пути. Судья засвистел и назначил штрафной. Друзья Асквита безжалостно улюлюкали. Патриция, бившая штрафной, промахнулась на несколько дюймов, так что урон понесла лишь гордость Асквита. Через минуту он отчасти себя реабилитировал, когда воспользовался глупой ошибкой Дон и забил гол, после чего подъехал к своим сторонникам для поздравлений. Те высказали восторг сдержанно, вперемешку с оскорблениями, за которые из некоторых мест выгнали бы взашей. Каким-то образом Асквит стал главным действующим лицом на поле. Он был из тех, кому обязательно нужно пребывать в центре внимания, пусть даже и враждебного.

Минуту спустя Кэтрин отпрянула от агрессивного натиска Асквита, оставив мяч на открытом месте. Дон галопом устремилась к нему, рассчитав, что Асквит не успеет быстро поворотить пони для приличного удара. И не ошиблась. Услышав, что она приближается, и не желая уступать ей мяч, Асквит откинулся назад в седле и неловко двинул клюшкой у себя за спиной. Дон пролетела мимо правой передней ноги его лошади, чтобы подрезать с тыла. Мяч был в пределах ее досягаемости. Однако в последний миг она резко повела клюшкой вверх и зацепила клюшку Асквита, затем изо всех сил стиснула рукоять, готовясь к рывку, и отклонилась вбок – иначе клюшка выскочила бы как пробка. Асквит не удержал свою клюшку, но петля на запястье затянулась, вывернула ему руку назад и сдернула его с седла. Дон услышала глухой удар о землю за миг до того, как толпа изумленно взвыла. Впрочем, довольно скоро все затихли, поскольку Асквит не встал и стало ясно, что у него вывихнуто плечо. После этого он получил столько внимания, сколько мог пожелать.

Матч остановили, решив, что на сегодня травм более чем достаточно. Пока девушки, у которых имелась другая одежда, переодевались, им накрывали перекус. У Дон было с собой только бальное платье, а для него время еще не пришло, так что она осталась неприкаянной. Новости об Асквите уже достигли клубного здания. Ирен эвакуировали. Бланш возлежала на диване и жалела, что не видела последних минут. Кэтрин и Патриция не знали, что сказать Дон. Однако Адель направилась прямиком к ней, обняла ее и звонко чмокнула в щеку. Ида Колхаун стояла у входа, обеими руками стискивая сумочку и поджав губы, словно всасывает цементный раствор через невидимую соломинку для коктейля. На Дон она смотрела так, будто гадает, что за исчадие ада нечаянно ввела в приличное общество. Миссис Пирс, удивительное дело, была, судя по всему, в полном восторге, но держалась на расстоянии.

Дон нечем было заняться, пока остальные переодевались, так что она выскользнула в боковую дверь клуба, обошла конюшни и зарыдала – впервые по-настоящему взахлеб с тех пор, как умерла мать. Ее могли увидеть с дороги, так что она отвернулась к стене и дала себе полную волю.

В поле ее зрения возник носовой платок с монограммой. Дон распрямилась и выхватила его из руки в перчатке. Она прижала холодную ткань к лицу и держала, пока не овладела собой.

– Всегда советуют высморкаться. Мне не помогает.

– Вы часто плачете?

– Постоянно.

Дон отвела платок от лица, явив собеседнику красные зареванные глаза. Как она и догадалась, это был вежливый майор.

– Спасибо, – сказала Дон.

– О нет, вам спасибо, юная леди.

– За что?

– Вы спасли мою карьеру.

– Что?!

– Я уже собирался выбежать на поле и прибить Асквита.

– А, вы об этом? Я… – Что сказала бы Ида? – Чрезвычайно рада была помочь.

Он напряженно, почти свирепо улыбнулся:

– Я пришел сказать, на случай, если вы еще не знаете, что вы – потрясающая женщина. Окруженная, я уверен, мужчинами, не способными признать этот факт.

– Мой папаша знает. – Она всего лишь шутила.

– Каждый отец так думает. Вам нужно услышать это от кого-то еще. Если я могу чем-нибудь вам помочь или как-то вернуть долг, только скажите. Меня зовут Джордж Паттон.

– Мне придется обдумать ваше предложение, майор Паттон. Я, к слову, Дон.

– Вынуждать мужчину ждать – прерогатива дамы. А пока, я надеюсь, вы будете моей гостьей до конца дня. После ланча намечена экскурсия по новым объектам с демонстрацией, а вечером бал.

– Спасибо, я и так собиралась быть на балу.

– Какой же юный Аполлон достоин вести под руку Диану?

– Билли Бах.

Майор огорчился.

– Рядовой Бах! Неужели? Что ж, он вроде бы очень приличный малый, но совершенно вас не стоит. Если вы остановитесь на таких, как он, то однажды пожалеете, что не поберегли себя чуть дольше. Не знаю и не мое дело спрашивать, как вы дошли до того, что рыдаете за конюшней в джинсах. Однако в одной из прошлых жизней вы были принцессой, и вам стоит об этом помнить при выборе кавалеров. Платок ваш.

Он отсалютовал, пожал ей руку и ушел прочь.

Билли куда-то испарился, делать ей было нечего. Она приняла приглашение Паттона и таким образом оказалась в группе из примерно двадцати важных вашингтонских шишек. Женщины обращали на нее внимание одного сорта, мужчины – другого. В итоге никто из них с ней не разговаривал, что Дон находила вполне разумным.

Сперва они сидели на трибунах и смотрели, как наездники выполняют гимнастические трюки на лошадях – Дон про такое слышала, но никогда не видела. Трюки выглядели забавными спортивными упражнениями, но она угадывала за ними приемы, служившие рыцарям в конном бою.

Потом некоторое время катались по базе, обозревая виды, и, наконец, очутились в той части Форт-Майера, где Дон прежде не бывала, – у ряда хозяйственных построек за Арсеналом. Они выглядели заброшенными и неуместными, хотя подгнившие доски заменили новыми и освежили краску. Паттон, который до этой минуты ехал на заднем сиденье открытого автомобиля и ничего не делал, только читал документы, которые подавал ему адъютант, теперь вылез из машины и предложил гостям либо остаться на удобных сиденьях, либо выйти и размять ноги – кому что больше хочется. Дон была в числе немногих женщин, решивших выйти. Паттон уже ждал, чтобы подать ей руку в перчатке и помочь сойти с подножки.

– Убежден, что могу положиться на всех присутствующих и никто из вас не станет распространяться о том, что увидит, – сказал Паттон, шагая к низкому строению, по виду – бывшей конюшне. – Газетчики, если пронюхают, все переврут. Всякий знающий меня знает, что я люблю лошадей, как никто из мужчин. – Подчеркивая это слово, он подмигнул Дон. – Поэтому я не хочу, чтобы вы сочли это отречением от традиций конной кавалерии. Но дело в том, дамы и господа, что в следующей войне армия на гром канонады поедет на колесах.

Он остановился перед первой дверью конюшни и дождался, когда гости выстроятся перед ним.

– Мы не намерены оставаться в хвосте, когда придет этот страшный день. Вы можете спросить, как такое развитие согласуется с тем, что мы в Форт-Майере – маленькой военной базе посреди большого города. Да, танковую дивизию здесь не разместишь. Однако многие гражданские даже не подозревают, насколько хорошо бронированные машины годятся для уличных боев. – Он сделал эффектную паузу, потом широко улыбнулся. – Я слышу, вы говорите: «Уличные бои! Что за глупости, майор Паттон? Мы в Соединенных Штатах Америки!» Что ж, возможно, вам любопытно будет узнать, что меньше чем в пяти милях по прямой отсюда, на расстоянии короткого перехода от Капитолия и Белого дома, развернут вооруженный армейский лагерь двадцатитысячной армии, состоящей по большей части из закаленных боями ветеранов. В эту организацию внедрились коммунисты, получающие приказы напрямик из Коминтерна в Москве. Это очень тревожное положение, как, надеюсь, вы со мной согласитесь. При чем тут Третий кавалерийский полк, спросите вы. Что ж, во-первых, мы тесно сотрудничаем с немецкими коллегами, которые после войны столкнулись с похожей опасностью во многих своих городах. Методом проб и ошибок они нашли оружие и тактику, позволяющие разгромить коммуняк раз и навсегда, чтобы те больше не поднялись. Эти методы и оружие они передали новому корпусу, который назвали «Ландесъегер» – национальные охотники или егеря нации, как вам больше по вкусу. Немцы умеют лепить слова, они набивают их как сосиски. Ландесъегерцы любезно объяснили нам, что и как надо делать. Так что когда президент Гувер пригласил генерала Макартура в Овальный кабинет и выразил озабоченность по поводу большевистской угрозы, мы уже знали, что нам нужно. Ребята, покажите нашим гостям американский «Ландесъегер».

Солдаты, ждавшие внутри, распахнули ворота, зажглось электричество, и взгляду открылся ряд новеньких блестящих машин. Взревели моторы, машины выкатились на свежий гравий. По меньшей мере сто человек пряталось внутри, и они выдвигались эшелонами: сперва шоферы, моторизованная кавалерия с «томми», автоматическими винтовками Браунинга и ружьями на подножках, артиллеристы и танкисты за рычагами больших орудий, за техникой – колонны пешей кавалерии, а сзади, в отверстой пасти конюшни – механики. Дон, еще недавно гадавшая, куда подевался Билли, почти не смела туда глядеть. Однако человека его роста не заметить трудно. Билли был не больше чем в десяти шагах от нее и смотрел прямо перед собой, но скосил глаза, чтобы узреть ошеломляющее видение: Дон, дочь коммуниста, рядом с майором Паттоном.

– Ладный молодец, в этом ему не откажешь, – заметил Паттон, обращаясь к ней одной.

– Именно это я вроде как пытался тебе сказать, – шепнул ей Билли несколько часов спустя, во время первого танца.

– Что ж, – ответила Дон, – в некоторые вещи, наверное, не поверишь, пока не увидишь.

– Они тут правда настроены серьезно.

– Я поняла.

– Майор Паттон говорит, просто дать несколько залпов, пугнуть, чтобы разбежались, – это только воздух зря сотрясать. Они скоро снова осмелеют. А когда дым рассеется – что ж, у них будет парочка мучеников. Он говорит, нужен показательный урок. Массовые жертвы.

Дон была практически уверена, что они – единственная в бальной зале пара, обсуждающая массовые жертвы.

Разумеется, она еще никогда не бывала на балу. Несмотря на все усилия заботливых Салли, платье на ней было убогое, из драгоценностей – только медальон Смольного института, единственное ее украшение. Лицо и прическа явственно говорили, что она провела день в седле. Дон чувствовала, что на нее многие смотрят. Не потому, как она выглядит, но из-за того, что произошло раньше.

– Зацепить клюшку лейтенанта Асквита и сдернуть его с лошади было очень грубо, на грани фола, а также противно духу и традициям игры, – сказал Гатакр, танцуя с Дон. – Хотел бы я сам это сделать – и чтобы мне сошло с рук!

Позже полковник Нанн тоже с ней танцевал, хотя говорил мало. Миссис Пирс подошла обменяться любезностями. Все это плюс внимание майора Паттона вроде бы сгладило случившееся. Распорядитель объявлял новых и новых гостей, каждая следующая пара была значительнее предыдущей. Постепенно Дон забыли – все внимание переключилось на сенаторов, послов, генералов и богатых невест. Генерал Макартур, начальник штаба сухопутных войск, пришел со своим адъютантом, Эйзенхауэром; оба были с женами. Кружа в медленных танцах с Билли и некоторыми другими рядовыми, Дон разглядывала их всех. Макартур держался холодно и надменно, Паттон и Эйзенхауэр общались по-свойски и беседовали, как подозревала Дон, о танках.

– Мы с вами воины, – шепнул ей на ухо Паттон во время танца. – Потому-то и узнаём друг друга, как если бы сражались бок о бок в некой древней битве. Люди не знают, как с нами быть. Во время войны мы им нужны. Между войнами мы должны искать себе место либо достойно самоустраняться.

Танец требовал, чтобы они разошлись на несколько шагов. Дон продолжала смотреть на Паттона. Она и раньше встречала таких людей. Он будет вещать в том же духе, принимая молчание за согласие. А она молчала. Не потому, что соглашалась, а потому, что он говорил так странно и она не знала, как на это ответить.

– Мне как мужчине в армии мирного времени приходится непросто, – продолжил он, когда они снова сошлись. – Понятия не имею, что посоветовать вам как женщине. Боюсь, мы с вами в эту цивилизацию не вписываемся, и я говорю это в укор цивилизации.

Дон чувствовала, что он почти невменяем. Однако все это было не сюрреалистичней бала и остального происходящего. Паттон говорил прямо, и ей это нравилось. Пусть даже он немножко псих, его теории что-то объясняли про Дон и ее место в мире лучше, чем это получалось у папы. Жалко, что он собрался перебить Дон и ее друзей.

– Обо мне не беспокойтесь, – ответила она. – Я знаю, где, возможно, буду ко двору.

– Что ж, в таком случае это местечко, каких поискать.

Паттон проводил ее туда, где она стояла прежде. Идти было далеко, и все на них смотрели. Больше из-за Паттона, чем из-за нее. Дон понимала, что о ней уже почти забыли, и ей хотелось, чтобы поскорее забыли совсем.

– Ты боишься, ведь правда, – сказала она Билли во время последнего танца, – что меня арестуют или моя фотография попадет в газеты, Паттон обо всем узнает и у тебя будут неприятности. Так вот, не беспокойся. У него передо мной должок.

– Я куда сильнее боюсь, что тебя убьют, – ответил Билли.

Дон взяла ночное такси до лагеря Маркс. Если Коминтерн выразит недовольство, можно в оправдание представить разведданные, купленные этой ничтожной ценой. Боялась же она, совсем как школьница, что придется вылезать в бальном платье на глазах у хакирубашечников у входа. Однако те отчего-то бросили свой пост. Таксист оставил Дон с чемоданом перед темным шатром Армии спасения. В лагере слышались крики, во влажном воздухе над поймой блуждали огни. Дон прошла через шатер, где пахло пылью от библиотечных книг, духами и нафталином – от пожертвованной одежды. Со стороны помоста доносились ритмичные выкрики, толпа хором считала: «…одиннадцать… двенадцать… тринадцать… четырнадцать… ПЯТНАДЦАТЬ!»

Дон раздвинула полы шатра и увидела, что помост освещен фарами автомобилей и грузовиков. На помосте стоял главнокомандующий Уотерс в галифе и черных сапогах, которые носил с создания организации хакирубашечников. Вокруг него расположились главные любимчики. Все они смотрели на происходящее прямо перед помостом, что-то, чего Дон не видела за скоплением народа. Ревущая толпа вновь хором досчитала до пятнадцати и разразилась криками «ура». У главнокомандующего Уотерса была под мышкой офицерская тросточка – он указал ей на что-то внизу, и через несколько мгновений счет возобновился. Какой-то танец или игра? Люди орали, как пьяные, хотя спиртное в лагере было под строгим запретом. Она добралась до края толпы, но там никто толком не знал, что происходит, кроме того, что дело в красных. Дон продолжала проталкиваться, пока перед глазами и вправду не заплясали красные пятна, а за спинами людей не начало угадываться нечто жуткое, хотя и малопонятное.

Наконец она пробилась вперед и увидела все разом: шесть человек, голых по пояс и привязанных за вздернутые руки к ограждению помоста. Некоторые из шестерых были черные, некоторые – белые. Кровь бежала из параллельных рубцов у них на спине, заливая верхнюю часть брюк. Одного хлестал рослый мужик, сбросивший рубашку хаки, чтобы не забрызгать ее кровью. «Шесть… семь… восемь…» – орала толпа. В свете фар Дон видела оскаленные ухмылки.

Били ее папу. Остальных Дон тоже узнала – Немого Эла, Букера, всех, с кем она делила кров.

Папа извивался и выплясывал на веревке, словно выброшенная на берег рыба. Дон знала – это не от ударов, а от того, что ему трудно дышать. Она бросилась к нему. «Десять… одиннадцать… двенадцать…»

В такси, по пути сюда, она думала о том мгновении матча, когда что-то толкнуло ее не ударить по мячу, а зацепить Асквита и сбросить того с лошади. Отчего она так поступила? У Паттона была теория. Занятная и по-своему для нее лестная. На площадке для поло это было вполне ничего. Но что будет сейчас, если она добежит до рослого мужика на счет «тринадцать» или «четырнадцать»?

Этого Дон так и не узнала, потому что кто-то, скача в подобии экстатического танца, случайно наступил ей на подол. Дон рухнула на бок, услышала треск рвущейся ткани, почувствовала коленом чавкающую грязь. Когда она с трудом поднялась, от юбки осталась только половина, одной туфли не было. Дон сбросила вторую и побежала к папе. Уотерс повел тросточкой; те, кто стоял рядом с ним, подбежали к перилам и встали на колени, чтобы перочинными ножами разрезать веревки. Когда папину веревку перерезали, он повалился окровавленной спиной на руки Дон. Она не устояла на ногах, они вместе упали в грязь, папа сверху, судорожно дыша. Дон глянула вверх и увидела летящие в них плевки.

– Там есть один человек, Паттон, остальные не важны. Паттон – убийца, он дни напролет думает, как нас раздавить. У него есть орудие на грузовике, которое стреляет патронами размером в мою руку. Бронированные машины, из которых во все стороны торчат пулеметные дула – тридцатый калибр для людей, пятидесятый, – для зданий и машин. – Дон не упомянула, что Паттон ею пленился, поскольку это не имело отношения к делу и было бы плохо воспринято ее слушателями – центральным комитетом РЛБВ, собравшимся на пленарное заседание в подвале разрушенной ТЭЦ в нескольких кварталах от Белого дома. – Если вы двинетесь против него, вас всех убьют.

– Мы знаем про Паттона, – сказал папа. Он мог говорить только тихим голосом, но это лишь придавало его словам весомости и заставляло остальных слушать очень внимательно. – Да его бы в живых не было, если бы не Джо Анджело, который вытащил его из бомбовой воронки после того, как он словил осколок в задницу. Джо Анджело, который голодает сейчас в лагере Маркс.

Последняя фраза, впрочем, утонула в хохоте из-за раненного в жопу майора Паттона. Дон вынуждена была отдать папе должное – умел он подпустить пропагандистскую остроту. Мало кто здесь слышал про Паттона. Никто его не видел. Попытку Дон их напугать подавила в зародыше папина шутка – теперь при упоминании Паттона они будут вспоминать про его смешную рану, а не про арсенал 75-миллиметровых снарядов.

Папа, видимо, прочел это на ее лице, потому что, когда все отсмеялись, он продолжил:

– Я не отрицаю, что он убийца. Но это не монополия буржуазии. Вспомни героев Великой Октябрьской социалистической революции.

– Их здесь нет.

– Они здесь, просто их время еще не пришло.

– Их время пришло вечером субботы.

Был вторник. Субботу и воскресенье они пытались оклематься после исхода из Анакостии – шесть полуголых, истекающих кровью мужчин, несколько их сторонников и Дон, босая, в окровавленных обрывках бального платья. Забрать вещи им не дали. Папа лишился пиджака с зашитыми в подкладку деньгами. Дон потеряла чемодан с джинсами и ботинками для верховой езды. Сейчас она была в мужской одежде.

Впрочем, она должна была признать, что из штаба РЛБВ картина выглядела иначе. В городе тысячи коммунистов. Почти все предпочли уважать антикрасную политику лагеря Маркс и поселились в сквоте РЛБВ ближе к центру событий. Папина маленькая ячейка в лагере Маркс была одиноким форпостом с гарнизоном из фанатиков. Дон его затея с каждым днем казалась все более безнадежной. Зачем добывать две дюжины «томми» для шестерых? Теперь их вновь приняла в свои объятия небольшая армия большевиков, беззаветно преданных делу революции. Здесь папины рассказы выглядели более вменяемыми. Дон понимала, отчего людям, прожившим на этом красном островке несколько недель и не видевшим Форт-Майера с его ландесъегером, будущее рисуется в радужных тонах. Здесь были коммунисты из Детройта, Сент-Луиса, Сиэтла, Сан-Франциско – столько и все такие яркие личности, что у нее голова шла кругом от одной попытки в них разобраться. Один, высокий блондин, итальянец из Хартфорда, определенно не желавший выслушивать девчачьи советы, вмешался в разговор:

– Думаешь, мы приехали сюда, не ведая, что у сил капитала есть наймиты-убийцы и мы с ними столкнемся? Ты нас за детей держишь?

Позже, когда они с папой вдвоем вышли подышать вечерним воздухом на крыше, Дон попыталась объяснить ему не только опасность их положения, но и то, как задевают ее такие слова. Вспомнив Гришу в грузовике, она сказала:

– Я тоже не ребенок. Я видела то, о чем они не знают.

– А они видели такое, что удивило бы тебя.

Они говорили по-русски.

День был серый и промозглый, от недавнего дождя на плоской крыше остались лужи. Сейчас вечернее солнце пробилось из-за туч и заливало янтарным светом монумент Вашингтону в нескольких кварталах к северо-западу, подчеркивая границу примерно на трети высоты, где работы остановились на время войны Севера и Юга. Город был тих. Конгресс ушел на летние каникулы, не выделив ветеранам их бонусов. Внизу изредка шуршали по мелким лужам шины автомобилей. Вечерок выдался довольно приятный. Следующий день обещал быть удушливо-жарким.

– У всех у нас есть что сказать полезного, – настаивала Дон. – Хорошо бы мои сведения принимали всерьез.

– Уровень подробностей в твоем отчете впечатляет, – сказал папа.

– Спасибо.

– Скептик полюбопытствовал бы, отчего тебе позволили увидеть так много.

Эти слова ошарашили ее как ничто другое со дня их отъезда из Чикаго. Минуту она молчала, обдумывая, как эпизод в Форт-Майере может быть превратно понят… и даже непременно будет превратно понят особым типом параноидального византийски-большевистского ума. Такого, как у ее отца.

И она поняла, что этого никакими силами не исправить. Потому что все произошло по череде случайностей. Ида узнала ее шляпку. Ирен получила клюшкой в физиономию. Асквит упал с лошади. А Паттон – очень странный человек. Не просто очень странный, но именно такого рода, какой коммунистам труднее всего понять. Или хотя бы принять всерьез.

Она пересказала им кое-что из своего разговора с Паттоном. Не дикие слова про реинкарнацию и воителей. Только то, что объясняло, отчего ее взяли на экскурсию.

– Это было подстроено, – сказал папа. – Паттон знает, кто ты. Откуда ты. Среди нас есть шпион.

Беда была в том, что она выпустила дикие слова, а без них история утеряла правдоподобность. В каком-то смысле это не папина вина, что он не поверил.

– Все, сказанное тебе Паттоном, – тактика, чтобы затащить тебя к гаражу и показать их жестянки и чтобы ты вернулась и напугала нас до потери сознания. Сломить наш дух, подавить пролетарскую революцию до того, как она началась.

Дон знала, что он скажет дальше: что казаки и Дикая дивизия отказались стрелять по рабочим в Петрограде.

– Твой приятель Билли, те солдаты с «томпсонами» на подножках бронированных автомобилей – они не так уж отличаются от казаков. Вообрази, каким подспорьем нам станут бронированные автомобили, когда шоферы наконец поймут, что для них лучше!

Дон сдалась. И папа, как Паттон, счел ее молчание знаком согласия. Но нет. Она знала, что папа неправ. Дело было даже не в том, что он считал ее малолетней дурочкой. Это обижало. Но она к такому привыкла. Выслушивать нравоучительные наставления – часть детства, которую она с радостью оставила бы позади. Суть заключалась в том, чего папа никогда не узнает и понять не сможет: то, что сказал Паттон, придало ее жизни смысл и указало цель, в которой она нуждалась, даже не сознавая, что ей чего-то недостает. Согласиться, что Паттон всего лишь водил ее за нос, значило отбросить новообретенное достоинство и цель. С утратой бального платья Дон могла смириться, а с таким – нет.

Папа смотрел на нее, пытаясь понять, дошли ли его слова. Они дошли, но не так, как он хотел. Он выглядел жалким, уязвимым, и Дон подумала, что тут примешивается и ревность – не к Билли как ухажеру, а к Паттону как отцу. Быть может, папа чувствовал или даже знал, что он ей вовсе не отец. Дон улыбнулась, бережно обняла его за шею и поцеловала в щеку.

По-видимому, его это успокоило.

– А теперь, – сказал он, – насчет поставки из Чикаго.

У революционно настроенных интеллектуалов-коммунистов, как у всех остальных людей, есть сильные и слабые стороны. Определенно вторые проявились во всей красе при решении задачи, как перевезти партию «томпсонов» на расстояние четыре мили по прямой с Потомакской грузовой станции в сквот РЛБВ на юго-западе Вашингтона между Смитсоновским музеем и Приливным бассейном. Автоматы ехали из Чикаго в тюке с «пожертвованной» одеждой на паллете четыре на четыре фута. Симпатизирующие Бонусной армии работники станции должны были присмотреть за грузом, пока за ним не явится какая-нибудь Салли. До сих пор все было совершенно обыденно – оттого-то они и выбрали этот способ. Пожертвования привозили все время.

Обратной стороной обыденности, однако, была опасная вероятность, что их груз спутают с другими такими же. Одежду, еду и прочее доставляли на Потомакскую грузовую станцию каждый день. Добровольные помощники БЭКа забирали это всё в зависимости от того, когда удавалось выхлопотать грузовики, и везли через реку в лагерь Маркс, где выгружали на импровизированном складе.

Как только Дон получила из Чикаго извещение, что груз едет, ее начал преследовать кошмар: что будет, если железнодорожные рабочие по доброте душевной забросят палету в ближайшую машину, идущую в лагерь Маркс. Поскольку груз состоит якобы из благотворительной одежды, он окажется в шатре Армии спасения, где Салли вскроют тюк и начнут разбирать вещи. Это было бы довольно плохо, живи Дон и ее товарищи в лагере Маркс, но их ведь оттуда выгнали.

Первым делом требовалось достать грузовик. И приехать на Потомакскую станцию по возможности сразу после того, как тюк окажется на месте. Тут, по крайней мере, была их сильная сторона: каждый железнодорожный узел Америки кишел людьми из кочевого племени, знающего о расписании поездов столько же, сколь асквиты и паттоны сего мира о лошадях. Из коммунистической наличности пообещали небольшую награду, так что о прибытии поезда и о месте стоянки конкретного вагона им должны были сообщить в течение часа.

Раздобыть грузовик, по всему, труда не составляло. Немой Эл вышел на безработного водителя из Балтимора – тот обещал приехать по первому зову и выполнить поручение в качестве взноса в общее дело. Им предстояло заплатить только за бензин. Дон поедет с ним в кабине. Она уже забирала благотворительные грузы, ее узнают и не удивятся, что она приехала за тюком пожертвованной одежды. Многое все равно могло пойти не так, но ничего лучше они в этих условиях придумать не сумели.

В ожидании прибытия поезда Дон отправилась по магазинам. Она сбежала из лагеря Маркс в разорванном платье. Кроме того, требовалось купить одежду для шести человек, оказавшихся в сквоте полуголыми и окровавленными. Папа положил сколько-то денег в банк, но не мог пойти за ними в нынешнем виде. Так что снова предстояло карабкаться.

У Джона Пейса деньги были, но ему требовалось решить, допустимы ли подобные траты, когда у него на руках пара тысяч голодных коммунистов. Именно о таких вопросах коммунисты любили спорить на своих восьмичасовых собраниях. Споры обычно заходили в тупик, и какой-нибудь напористый вожак силой решал их в свою пользу.

Пейс, стойкий детройтский коммунист и бывший морпех, стал главой РЛБВ после уже почти легендарного отчаянного путешествия в Вашингтон, когда ему пришлось на каждом шагу уворачиваться от копов. Позже он стал водить своих людей в прямые атаки на Белый дом, но обнаружилось, что Белый дом окружен кордоном, ворота заперты, повсюду пикеты Секретной службы и полиции, а копы останавливают всех еще на соседних улицах.

Однако приличного вида девушка вполне могла бы пройти и провести разведку.

Пейс не стеснялся привлекать к работе женщин. Почти напрашивался вывод, что он за время военной службы полностью разочаровался в мужиках и теперь готов дать шанс женскому полу, а то и вовсе заменить им мужской. Среди его лучших вербовщиков было немало девушек из Лиги молодых коммунистов. Он без колебаний выдал Дон наличные и поручил купить одежду взамен той, что осталась в лагере Маркс, в том числе «наряд Салли» для нее и что-нибудь, в чем папа сможет пойти в банк, где снимет коминтерновские доллары, из которых вернет Пейсу долг вместе с щедрой надбавкой – она и пойдет на закупку муки и картошки.

Ничто в сквоте РЛБВ не оставалось тайной, так что Дон слышала недовольные голоса – дурость, мол, тратить их скудные деньги на буржуйские финтифлюшки. Однако красный бывший морпех остается бывшим морпехом, и Пейс подавил раскол жестко, даже жестоко.

– На обратном пути сверни в Белый дом, – крикнул он вслед Дон, – загляни к Гуверу и спроси, нет ли у него свободного места в парке Эллипс, а то у нас тут стало немного тесновато.

Он выразительно глянул разом и на беженцев из лагеря Маркс, и на недовольных в собственных рядах.

В одолженных брюках и мужской рубашке Дон зашагала на север по Двенадцатой стрит – одной из улиц, пересекающих Национальную аллею. Она обошла маленький чудной замок Смитсоновского музея справа и увидела впереди Капитолий. Перейдя Национальную аллею, Дон оказалась в треугольнике между Конститьюшн-авеню и Пенсильвания-авеню. Эти трущобы из обреченных на снос пустующих коммерческих зданий (на их месте планировалось возвести правительственный комплекс) целиком захватили бездомные ветераны и другие сквоттеры. Дон страшновато было бы здесь идти, не будь в тот день на улице столько полицейских.

К северу от Пенсильвания-авеню начался район поприличнее: с офисами, банками, аптеками и кафешками для офисных служащих. Дон повернула на восток, в сторону Чайнатауна. Если долго идти в этом направлении, она добралась бы до вокзала Юнион-Стейшн с заманчивым выбором поездов куда угодно. По пути, если знать, куда смотреть, можно было найти несколько магазинчиков, торгующих подержанными вещами – единственным, что бодро продавалось в нынешнее время.

Через три часа Дон вышла с другого конца Чайнатауна, одетая как нормальная человеческая женщина своей эпохи. В обеих руках у нее болтались пакеты с брюками, рубашками и нижним бельем для папы, Букера, Эла и остальных, кое-какими мелочами по заказу Джона Пейса и нитками-иголками, о которых просили женщины. За плечо был закинут длинный сверток, купленный по наитию в ломбарде.

Теперь предстояло выполнить следующее поручение – разведать подходы к Белому дому далеко в той стороне, откуда она пришла. Дон решила пойти на юг по Третьей стрит к западному фасаду Капитолия. Таким образом она попадала на Пенсильвания-авеню, а там через тринадцать кварталов на запад-северо-запад будет и Белый дом. Кроме того, этим маршрутом ей предстояло пройти мимо лагеря Гласфорд, где в брошенном автосалоне «Форда» и пустующем армейском складе в каких-то двух тысячах футов от ротонды Капитолия располагался штаб главнокомандующего Уотерса. Найти его было нетрудно, поскольку автосалон окружали краны с болтающимися на канатах чугунными бабами, видимые за несколько кварталов. Чугунные бабы бездействовали, так как несколько недель назад определенное под снос здание захватили ветераны. Уотерс выставил на улице пикеты хакирубашечников. Дон, подходя ближе, ощутила легкое беспокойство – вдруг кто-нибудь из них узнает в ней коммунистку, которую двумя днями раньше вышвырнули из лагеря Маркс. И одновременно ей нравилась идея поддразнить их в таком месте, где они не смогут устроить военно-полевой суд. Впрочем, как оказалось, все они были заняты – курили и болтали с местными копами, так что на нее внимания не обратили. По последним сведениям, Уотерс договорился с властями и пообещал завтра частично освободить здание, так что им было что обсуждать.

Дон по Седьмой стрит вернулась к Национальной аллее и прошла наискосок к Смитсоновскому музею. Всего в нескольких кварталах за ним располагался сквот РЛБВ. Там Дон оставила покупки дожидавшимся. Папе она отдала костюм – подержанный, не по размеру, но достаточно респектабельный, чтобы его не вышвырнули из банка. Впрочем, папа лишь мельком глянул на одежду, поскольку был занят разговором с бродягой. Тот несколько минут назад принес с Потомакской станции новость: прибыл их груз из Чикаго.

Если честно, Дон отчасти надеялась, что все пойдет наперекосяк и «томми» обнаружат изумленные Салли в лагере Маркс. Ничто в грузе не позволило бы связать его с Дон, ее отцом или их сообщниками в Чикаго. Оружие, скорее всего, передали бы копам, так что оно не досталось бы папе, Джону Пейсу и витающим в облаках коммунистам под их началом.

Увы, все прошло без сучка, без задоринки. В 10:00 погожего июльского утра Дон сидела на пассажирском сиденье безбортового грузовика, отъезжающего от Потомакской станции с закрепленной на платформе палетой. В криминальной хронике о таком пишут «бесследно скрылись с места преступления». На коленях у Дон лежал длинный узкий пакет с приобретенной в ломбарде вещью.

Куда ехать дальше, решили чуть ли не в последнюю минуту. Папа и остальные, еще не совсем оправившиеся после экзекуции в лагере Маркс, предлагали планы один бредовее другого. Дон, слушая их, мало-помалу поняла: они просто не представляют, насколько груз большой и тяжелый. Один барабан к «томпсону», заряженный патронами сорок пятого калибра, весит десять фунтов. Сам пистолет-пулемет – еще десять. Из Чикаго отправили две дюжины «томми» и четыре дюжины заряженных магазинов. Уже получается больше семисот фунтов. Одежда, в которую они упрятаны, – еще несколько сотен фунтов. Палета четыре фута на четыре, шесть футов высотой, забита досками и фанерой – она одна потянет минимум фунтов на сто. Ничего из этого собравшиеся в комнате не учитывали. Очевидно, тюк нельзя было вскрывать на станции – его следовало куда-то отвезти. В какое-то надежное тайное место, достаточно большое, чтобы распотрошить тюк и достать оружие. Только оттуда оружие можно будет перевозить, по несколько стволов зараз, в сквот РЛБВ и раздавать тем двадцати четырем людям, которых папа и Джон Пейс сочтут самыми боеспособными.

Из всех мужчин в комнате практическую сторону понимали только Немой Эл и Джон Пейс. Однако у Джона Пейса были на руках две тысячи голодных коммунистов, и он мог слушать разговор не более пяти минут кряду. Итак, хотя Дон страшно не хотелось вознаграждать Немого Эла за масляные глазки, она наконец-то приняла тягостное решение посмотреть прямо в лицо призраку, уже недели маячившему на краю ее поля зрения. Это был почти ощутимый шок, словно коснуться провода под напряжением. Она боялась, что он будет гаже, похотливее. Но Эл лишь секунду-другую смотрел ей в глаза, а затем кивнул, как получивший приказ сержант, и обратился к собравшимся. «Дальше я сам, мэм». Дон смотрела, как Эл говорит, и, к своему ужасу, нашла его привлекательным. Он был крупнее, больше мужчина и меньше мальчишка, чем Билли Бах. Может быть, такого ее кавалера Паттон бы одобрил.

Эл все уладил. Про оружие и грузовики они готовы были слушать исключительно мужчину. И Немой Эл, к его чести, сказал именно то, что сказала бы Дон. Что она на самом деле и говорила. Только он изложил это спокойно, тихим ровным голосом, не допускающим возражений, – и оттого, что он до тех пор почти не раскрывал рта, слова обрели силу.

Итак, они выяснили, что всего в нескольких милях на запад от Потомакской станции, на окраине Александрии, есть пустующий амбар. Достаточно близко, чтобы дойти туда за час с небольшим. Этого, впрочем, не требовалось, поскольку место было всего в полумиле от деревенской станции, через которую проходили поезда из разных частей Виргинии к вокзалу Юнион-Стейшн. Банк забрал ферму за долги и вышвырнул прежних хозяев; постройки стояли заколоченные, с объявлениями, что это собственность банка. Забраться в дом значило привлечь внимание – банковская охрана приглядывала, чтобы туда не заселились сквоттеры, – но вот спрятать что-нибудь в старом амбаре можно было без особой опаски. Чтобы не вызывать лишних подозрений, решили, что Немой Эл придет туда пешком до зари, вскроет дверь и будет дожидаться грузовика.

Так все и произошло. Ящик был настолько тяжелый, что даже двое мужчин и Дон не могли бы его сдвинуть, поэтому, как только амбарная дверь закрылась, они вскрыли его ломом и начали бросать одежду в угол, встряхивая каждую вещь и проверяя, не завернута ли в нее какая-нибудь деталь. Некоторые части «томпсона» – деревянный приклад и ствольную коробку – длинную, увесистую стальную рельсину со сложной фрезеровкой – не заметить было бы трудно. А вот детали поменьше – тормоз-компенсатор, который надевался на дуло, и маленькая, но очень важная бронзовая штучка под названием затвор Блиша – легко могли затеряться. Слой за слоем они снимали тряпье; солнце проникало в темный амбар через щели в рассохшейся дощатой стене, и они подставляли блестящий металл под эти лезвия косого желтого света. Небольшие, но очень тяжелые магазины, беременные свинцом. Передние рукоятки – изящное резное дерево с выемками для пальцев. Спусковые рамы целиком состояли из взаимосвязанных защелок и рычагов. Дон указала, что «томпсоны» надо прислать собранными, но «собранные» – понятие относительное; их почистили от заводской смазки и собрали в большие узлы, которые можно было в считаные мгновения защелкнуть и получить готовое к стрельбе оружие. Одну за другой Дон подавала детали Немому Элу, который раскладывал их рядами на брезенте, расстеленном на земляном полу. Шофера они отослали на станцию выпить чашку кофе и съесть кусок пирога – незачем ему на все это смотреть. К его возвращению на платформе осталась лишь пустая палета. Он взял деньги за бензин плюс добавленную Элом пятерку и уехал.

– Никогда их прежде не видел, – сказал Немой Эл, – кроме как в гангстерских фильмах, само собой.

Теперь они стояли в амбаре одни, уставившись на детали – каждой по двадцать четыре штуки. То, как ровно Эл разложил их на брезенте, говорило об упорядоченном уме.

– Я видела, – ответила Дон, – и изучала их. Армейские инструкции в Библиотеке Конгресса. Там все есть. А теперь и здесь.

Она постучала себя по голове, из-за чего Эл перевел взгляд с «томпсонов» на нее, и Дон обнаружила, что ей это совсем не противно. Если бы он склонен был к ней приставать, то начал бы сейчас. Он не начал. Она взяла переднюю рукоятку и ствольную коробку и, немного подвигав на пробу, сумела их защелкнуть. Следом встали на место ствол и тупомордый тормоз-компенсатор с рядом аккуратных прорезей на верхней стороне. Из них будут вырываться пороховые газы, так что дуло не станет уходить вверх. Не забыв сдвинуть затвор, она вставила спусковой механизм и присоединила приклад. Немой Эл начал повторять за Дон почти сразу. Через несколько минут оба собрали по «томпсону», однако магазин Дон вставлять не стала, поскольку из этого вышли бы одни неприятности.

Она почти забыла про длинный сверток, который прихватила утром. Шофер, прежде чем уехать, передал его в окно. Теперь Дон развернула сверток и вытащила потертый, но прочный скрипичный футляр.

– Очень смешно, – сказал Немой Эл.

Дон открыла футляр, достала скрипку и бросила ее на груду тряпья.

– Судя по всему, все правда, – сказала Дон. Приятно было видеть, как Эл ошарашен. – Не просто хохма из гангстерских фильмов. Эта штука действительно влезет в футляр для скрипки.

Она положила открытый футляр на брезент, затем взяла приклад – самую большую деталь. Если он влезет, поместится и все остальное. Оказалось, что приклад идеально входит в узкий конец футляра, где располагался бы гриф скрипки. Уложив его, Дон взяла ствольную коробку и один из десятифунтовых магазинов.

Немой Эл по-прежнему не мог взять в толк, зачем это.

– Что ты делаешь? – спросил он наконец. – То есть я вижу, что ты убираешь его в скрипичный футляр. Но просто для хохмы или…

– Революционная дисциплина, – ответила Дон, чуть заводя глаза к потолку. – Пойми. Интернационал доверил папе кучу денег. Часть их в Чикаго – упрятаны там и сям в тайных местах. Уговор был, что мы платим за «томпсоны» половину вперед, остальное – как получим груз. Как только у папы будет подтверждение, что они пришли, он телеграфирует ребятам в Чикаго и сообщит, где забрать вторую половину денег. Приехать сюда и сосчитать автоматы он не может, поэтому велел привезти ему один. Образец. Просто чтобы он увидел своими глазами. Чтобы было что сказать Интернационалу, если руководство будет кипешить насчет денег. Раз я еду в сквот на поезде, мне надо везти образец, не привлекая внимания. Поэтому вчера, бегая по поручениям Джона Пейса, я увидела эту штуку в витрине ломбарда и сказала себе…

– Что доктор прописал, – кивнул Немой Эл.

– Именно. Конспирация. Я могу сойти за старшеклассницу. Школьница со скрипкой в Северной Виргинии – велика невидаль. А вот гангстер в пижонском костюме, идущий со скрипкой по Чикаго…

Немой Эл кивнул.

Объясняя, Дон укладывала в футляр остальные детали, комбинируя, чтобы все поместилось. Настоящим гангстерам футляры, очевидно, изготавливали на заказ – с гнездами, чтобы части автомата не громыхали. Это Дон уладила, выудив из груды в углу мелкие предметы одежды и забив их в промежутки между деталями, чтобы металл нигде не соприкасался с металлом. Когда она закончила, ей пришлось налечь на крышку всем телом и держать, пока Немой Эл закрывал защелки. У футляра был замок, дешевенький, с торчащим из него жестяным ключом на грязной розовой ленте, привязанной к ручке. Отверткой его за секунды взломает любой. Однако от риска, что футляр распахнется и детали автомата вперемешку с тряпками рассыплются по трамваю, он подстрахует. Дон повернула ключик, выдернула его, а ленту надела на запястье.

– Кстати о конспирации, – сказал Немой Эл. – Назад надо ехать отдельно.

– Согласна.

– Ты иди вперед, а я заколочу обратно дверь и замету следы. Товар будет в целости, пока мы не приедем на машине забрать остальные двадцать три.

– Меня устраивает, – сказала Дон, ничуть не кривя душой, – она была рада никак больше в этом не участвовать.

– Увидимся в сквоте, Дон.

– Увидимся.

По счастью, у скрипичного футляра имелся ремень. Со скрипкой нести его за ручку было бы еще туда-сюда, но с двадцатью фунтами свинца и стали внутри он становился тяжеленной дурой. Дон повесила его на плечо. Вместо дамской сумочки у нее была холщовая торба с фляжкой, ланчем и другими мелочами. Ее Дон повесила на другое плечо и побрела к станции в каких-нибудь пятнадцати минутах оттуда. Это был, по сути, полустанок на перекрестке, где стояли почта и кафе. Дон не хотела привлекать внимание местных жителей, поэтому села на скамейку на перроне и стала ждать следующего поезда в Вашингтон. Он пришел через полчаса, а еще через полчаса доставил ее на вокзал Юнион-Стейшн. Она подумывала сойти остановкой раньше, чтобы сократить путь. Однако от вокзала можно было повторить вчерашний маршрут и глянуть на лагерь Гласфорд. Ей хотелось посмотреть, что там происходит, и, возможно, принести полезные разведданные товарищам в сквоте РЛБВ.

Сегодня на улице под кранами с чугунными бабами народу оказалось куда больше, чем вчера. Дон, нагруженная скрипичным футляром и холщовой сумкой, пыталась на краю толпы выяснить, что творится, и собрать из слухов общую картину. Она уже знала, что Уотерс пообещал утром мирно освободить некоторые здания. Большинство сходилось на том, что полиция не выполнила свою сторону договоренностей и начала вытаскивать из домов всех участников бонусного марша скопом и что начались беспорядки. Дон не видела ничего, что отвечало бы ее представлениям о беспорядках. Здание и прежде выглядело так, будто пережило гражданскую войну: стен не было, комнаты и лестницы стояли открытые всем ветрам. Идя по Пенсильвания-авеню на запад, Дон заглядывала в эти пустые ячейки и видела не хакирубашечников, а копов. Они переворачивали матрасы и вытряхивали ящики. Искали, как она догадывалась, большевистское оружие.

Инстинкт тянул пройти, как вчера – наискосок через Национальную аллею, самым коротким путем. Однако Пейс хотел узнать, где стоят полицейские кордоны у Белого дома. За последние часы, если полицию и впрямь сняли оттуда и отправили подавлять «беспорядки» в лагере Гласфорд, многое могло измениться. Возможно, это шанс для Пейса осуществить свою мечту – выкурить сигару в Овальном кабинете и поднять красный стяг над Северным портиком. Так что Дон пошла по Пенсильвания-авеню. Двигалась она медленно. Авеню запрудили ветераны из лагеря Маркс, полицейские, журналисты и зеваки, и Дон пробивалась навстречу потоку людей. Впрочем, ближе к Белому дому толпа поредела, и Дон уже быстрее зашагала между трущобами слева и более благополучным районом справа.

Поэтому она ясно увидела одинокого всадника, выезжавшего из ворот там, где одна из дорог, обрамляющих Парк Эллипс, стыкуется с пересечением Пятнадцатой стрит – восточной границы территории Белого дома – и Пенсильвания-авеню, по которой шла Дон. Он ехал от Нулевого камня. Солдаты в касках распахнули ворота, отсалютовали и заперли за ним створки. Он выехал на середину Пенсильвания-авеню, словно странствующий рыцарь. Его каска сверкала, сапоги были начищены, галифе наглажены. Левой рукой он держал поводья своего белого скакуна, огромного, не меньше семнадцати ладоней в холке, однако узда была чистой формальностью, настолько едина была воля человека и лошади. В правой он держал обнаженную саблю клинком вверх. Его голубые глаза смотрели прямо вдоль авеню на Капитолий, белое здание, замаранное понизу толпой у лагеря Гласфорд. В такой позе он и проехал мимо Дон.

– Мисс Глендайв, – сказал он, – какая неожиданная радость увидеть вас снова.

– Майор Паттон, – ответила она, – что будет?

– Кому, как не вам, из всех юных леди в городе это знать? До свидания, мисс Глендайв.

– До свидания, майор Паттон.

Она прошла последний квартал Тринадцатой стрит и теперь могла через ограду увидеть Эллипс. Сбоку вдали высился мемориал Линкольну, а еще дальше – усеянный могилами холм Форт-Майера. Оттуда прибыли – нет, еще прибывали – войска ландесъегера, выстраиваясь в колонны посередине Эллипса. Перед ними туда-сюда расхаживал генерал Макартур в темных очках и галифе, рядом с ним держался его адъютант, Эйзенхауэр.

Дон могла бы увидеть еще многое, но не стала ничего больше высматривать, а припустила на юг по Пятнадцатой стрит. Три длинных квартала вывели ее на Конститьюшн-авеню, которую Дон перебежала, уворачиваясь от сигналящих машин, на сторону Национальной аллеи. Обогнув восточный склон холма с монументом Вашингтону, она оказалась в небольшом парке на Индепенденc-авеню возле Четырнадцатой стрит, где коммунисты любили устраивать пикники и гонять мяч сразу за углом сквота РЛБВ.

Двумя минутами позже она была там – хотя трудно сказать, что означает «там» в трущобах, где две тысячи человек живут в нескольких зданиях, разбросанных по целому кварталу.

Дон вошла в комнату, где последний раз видела Джона Пейса, и с отчаянием, но без удивления обнаружила, что ни его, ни кого-либо другого из руководства там нет.

В своей пробежке через сквот она обзавелась свитой, которая теперь обратила внимание на ее взмокшие волосы и одежду, вздымающуюся грудь и красное лицо. Некоторые хотели знать, где она была весь день. Другим – по большей части детям – было просто любопытно. Некоторые и впрямь смогли сообщить ей нечто важное: ее отец с Пейсом и почти всеми крепкими мужчинами ушел в направлении лагеря Гласфорд несколько часов назад, как только стало известно о беспорядках. Дон спросила: «Поехал ли кто-нибудь в Виргинию?» Потому что вопрос: «Забирает ли кто-нибудь автоматы?» – представлялся неосторожным. «Позвонил Немой Эл, – последовал ответ, – и Букер с еще двумя уехал на такси».

Дон задумалась.

– Эвакуируйтесь, – сказала она. – Макартур здесь, сразу за Национальной аллеей, у него броневики, пулеметы и люди, уверенные, что с такими, как мы, можно разговаривать только пулями. Не знаю, двинутся они сперва сюда или на лагерь Гласфорд. Учитывая их отношение к коммунистам…

Следующий час – или ей так показалось – ушел на то, что забежать в каждый отдельный дом, здание, лачугу или палатку, лично сообщить о наступающих войсках и поспорить с каждым мелким самозваным вожаком. Помочь людям организовать и собрать то, что понадобится им для выживания в пути, который может растянуться на недели. И собраться самой – упихать одежду, еду и остальное необходимое в торбу, которая стала почти такой же тяжелой, как скрипичный футляр.

И внезапно осознать – почти разочарованно, – что кавалерия не прибыла.

А значит, войска направились к лагерю Гласфорд. Паттон ехал туда разведать поле боя.

Бежать Дон не могла – слишком устала и слишком тяжело была нагружена, – поэтому то шла, то припускала трусцой всю дорогу по Национальной аллее в сторону Капитолия. По его фасаду проплывал дым от малой войны в двух тысячах футов северо-восточнее.

Нет, поняла она, подобравшись ближе, это не дым, а что-то химическое. Слезоточивый газ. А битва закончена. Ландесъегер сделал свое дело здесь и двинулся дальше, к лагерю Маркс. Паттон, должно быть, ехал сейчас на белом коне по разводному мосту на Одиннадцатой стрит, зеленый шатер Армии спасения справа отражался в сверкающем клинке его сабли.

Лагерь Гласфорд походил на мусорную свалку даже больше, чем несколько часов назад. Копы, ветераны, пожарные, водители карет скорой помощи, мародеры и журналисты бегали по дымящемуся остову здания, словно армии, ведущие каждая собственную войну. Дон могла бы искать неделю и не найти папу, если бы не заметила кумачовый водопад в разбитом окне высоко на фасаде старого автосалона «Форда». Это было угловое помещение с видом на Конститьюшн-авеню и Капитолий. Папа мечтал водрузить свой красный флаг над Казначейством или над Белым домом. Однако она ясно видела, как он прибыл сюда за миг до того, как началось безумие. При виде Макартура с кавалерией, наступающего со стороны Эллипса, он устремился взглядом к этому окну. Забросил вещмешок на незажившую спину, с хрипом, мучительно поднялся по лестнице – видимой с улицы, поскольку стену сломали уже давно, – на самый верх и развернул знамя революции, призывая рабочих сплотиться под серпом и молотом.

Всю дорогу до верхнего этажа Дон дышала через паттонов носовой платок, потому что слезоточивый газ еще не выветрился и мог ее задушить. Облако газа выплыло из помещения, когда она распахнула дверь, так что ей пришлось отступить и ждать, пока оно рассеется.

Правильной – хотя и буржуазно-сентиментальной – реакцией при виде скрюченного на линолеуме папиного тела были слезы, хотя Дон уже и так плакала от газа. Две гранаты влетели в то самое окно, из которого он вывесил знамя. Наверняка они за секунды наполнили помещение газом. Он, конечно, и без того уже едва дышал после рывка по Национальной аллее и подъема по ступеням. Не мог, как Лицо со шрамом, выскочить из облака газа, с боем пробиться по лестнице и встретить врагов на улице автоматным огнем.

Дон уложила его на полу ровно – трупное окоченение еще не наступило. Втянула знамя в окно и укутала им отца, как саваном.

Вновь закинув на стертые плечи торбу и скрипичный футляр, она спустилась по лестнице, вышла из здания и зашагала прочь от лагеря Гласфорд, затем на юг мимо Капитолия. Ходьба изматывала, но идти надо было еще далеко. Через полчаса она добралась до полоски парков и марин вдоль канала, ведущего к Приливному Бассейну. Дон глянула через воду на площадку для поло, но там сегодня не играли. Она в одиночестве прошла по набережной Форт-Макнейра на мыс Баззард, где сходились Анакостия и канал, затем мимо Военного колледжа к докам, где держали прогулочные каное и лодки. Вокруг царила суета, потому что с какой-то базы ниже по течению подошел большой пароход, доставил войска в помощь ландесъегеру. Чтобы освободить ему место, лодки вытащили на берег и рассовали где придется. Это непредвиденное обстоятельство сыграло Дон на руку. Она позаимствовала лодку. Никто не заметил – все были заняты происходящим в лагере Маркс. Дон выгребла в Потомак, и течение подхватило ее, пытаясь унести в море. Как ни велик был соблазн, она повернулась к Виргинии спиной и принялась изо всех сил грести в другую сторону, на запад. Лучшей позиции, чтобы обозревать Анакостийскую пойму, было не найти. Ландесъегерцы катились по берегу на танках и на лошадях, но пожар, который они запалили, двигался быстрее. Поначалу Дон различала отдельных всадников и машины; ей вроде бы даже удалось высмотреть в этом столпотворении Паттона. Дальше она видела лишь, как целые ряды лачуг на пути огня окутываются паром, затем дымом, затем взвиваются оранжево-алыми языками. К тому времени, как ее лодка села на мель у Потомакской грузовой станции, весь лагерь Маркс превратился в полосу пламени, из которой росла колонна дыма, закрывшая полнеба.

Рабочие собрались у края воды смотреть на пожар. Вид девушки, которая вылезла из армейской лодки с солдатским вещмешком на одном плече и скрипичным футляром на другом, изрядно их озадачил. Дон чувствовала: они настолько потрясены, что ни о чем недолжном сейчас не думают.

– Когда следующий товарняк на запад? – спросила она. – Я еду в Чикаго.