4. Сиэтл. 1924 г
Они поселились возле рынка на Пайк-плейс – в квартале, который папа упорно называл «рабочим поселком», но его друзья-рыбаки определили как клоповники. Папу район устраивал, потому что тут удобно было поддерживать контакт с товарищами по движению, по большей части портовыми рабочими. Дон район устраивал, потому что рынок на Пайк-плейс – лучшее в мире место, чтобы бегать от инспекторов по делам несовершеннолетних. Она узнала все его закоулки и укрытия, нарушая закон, по которому девочка ее возраста должна ходить в школу. Как-то она спряталась под прилавком, на котором потрошили палтуса размером с корову. Две женщины общались между собой по-русски. В итоге завязался разговор, и женщины заметили ее медальон. Не успела Дон опомниться, как бегство из школы обернулось приводом в церковь – чистенькую православную церковку с куполами-луковками, прилепившуюся у подножия крутого холма. Прошли с блюдом для пожертвований. Один дядечка искал мелочь и уронил на пол цент. Когда служба закончилась, Дон от имени Красного Интернационала реквизировала эту избыточную частную собственность и отнесла на почту, где купила открытку и попросила на время карандаш. Этим карандашом она по-детски непоследовательно изложила последние события и отправила открытку маме в Монтану.
Через несколько недель папа и Дон сели на поезд в Чикаго. Железная дорога шла вдоль моря через Эверетт, и папа показал место, где пять мучеников революции – француз, швед, ирландец, немец и еврей – были застрелены полицией и ее прихвостнями. Дальше поезд повернул от моря и через высокий заснеженный хребет въехал в ночь. Утро приветствовало их в степи, которая со временем уступила место следующим горам.
По большей части в вагоне ехали буржуи. Для Дон это было увлекательно, как пойти в зоопарк, но папа вздыхал и вспоминал, как в старые дни, организуя рабочих, путешествовал по западу на товарняках. Всякий раз, как они проезжали мимо стоящего на запасном пути товарного состава, папа заглядывал в темные окошки, гадая, сколько воинов великой армии пролетариата за ними варят бобы на спиртовке и распевают песни про Джо Хилла. Однако товарищ Зиновьев не для того отправил его в такую даль и доверил ему столько денег, чтобы он таскал дочь в товарняках, как бродяга.
Некоторые пассажиры, впрочем, были попроще. Один из них, загорелый верзила в джинсах, пахнущий лошадьми, долго не мог выбрать себе место и два-три раза прошел через весь поезд, прежде чем наконец сел в конце их вагона. В руках у него была великанская шляпа, а за плечом – протертая почти до полной негодности седельная сума. Некоторое время он притворялся, будто читает оставленную кем-то газету, потом бросил ее и приник взглядом к окну, теребя концы огромных усов. Поезд спускался с восточного склона Скалистых гор, так что взгляду было где разгуляться.
Папа пошел в туалет в конце вагона. Усатый встал, проковылял следом, подергал дверь туалета и, обнаружив, что она заперта, остался караулить. Когда папа вышел, они перекинулись парой слов, потом ушли в промежуток между вагонами и оставались там некоторое время. Дон догадывалась, что папа рад побеседовать с настоящим пролетарием, однако, когда он вернулся в вагон, лицо у него было совсем не веселое. Ковбой (до нее наконец дошло, что верзила – это ковбой) прошел за папой и сел рядом с ним, напротив Дон.
– Собирай вещи, солнышко, – сказал папа. Ему пришлось повысить голос, потому что паровоз вдруг засвистел. Видимо, кто-то вылез на пути – скорее всего, коровы, потому что никакой станции видно не было.
– Мы еще увидимся, – добавил папа по-русски.
– Я что по этому поводу говорил? – вкрадчиво произнес верзила.
– Все хорошо, – ответил папа по-английски.
Поезд затормозил так резко, что по всему вагону попадали люди и вещи. За окном была широкая степь, нарушаемая там и сям каменными останцами и темно-зеленым лесом. Ковбой вскочил, нахлобучил шляпу и шагнул между папой и Дон, чтобы открыть окно. В поезд ворвался пахнущий полынью воздух. Дон запамятовала, что позабыла этот запах, но теперь вспомнила, что помнит его. Слышался топот скачущих во весь опор лошадей. Папа извернулся так, чтобы заглянуть Дон в глаза, и шепнул по-русски: «Я тебя люблю». Ковбой сунул руку в седельную суму и вытащил револьвер. «Извините», – сказал он, взводя затвор. У папы расширились глаза – он думал, его сейчас расстреляют за слова на русском, – но ковбой выставил ствол в окно и один раз пальнул в воздух. По вагону поплыл пороховой дым. Грохот копыт приближался.
Дон выглянула в окно и увидела – ковбои! Их было четверо плюс две оседланные лошади.
Нет, там было трое ковбоев и одна ковбойка.
Ковбойка спрыгнула с лошади, ее длинные рыжие волосы взметнулись пелериной. Она взбежала по ступенькам в вагон.
– По причинам полицейского характера, – начал ковбой, – желательно, чтобы ты при свидетелях достаточно громко обратилась к ней…
– Мама! – завопила Дон, с вытянутыми руками бросаясь в проход. Перед глазами все туманилось от слез.
– Годится, – сказал ковбой.
– Вот ты и дома, Дон Рэй, – прошептала мама ей в ухо.
