3. Магнитогорск. Январь 1934 г
Она рассказывала свою историю частями и обрывками несколько дней. В основном Шаймату, поскольку чаще всего ела именно с ним.
Он правильно сказал, что в инженерской столовой ей давали бы порции побольше. Когда есть хотелось очень сильно, Аврора туда захаживала. Но там все разговоры велись по-английски. Она всегда оказывалась за одним столом с инженером Оверстритом, как его тут называли. И Боб Оверстрит достаточно знал про Аврору, чтобы не выпытывать подробности. Однако другие иностранцы были так же любопытны, как Шаймат. И порой бесконечные словесные прощупывания явно имели целью пощупать ее уже не словесно. Даже если бы Аврора находила этих немолодых управленцев среднего звена привлекательными, она избегала бы их так же тщательно, как береглась от вшей. И не потому, что боялась забеременеть. Врачи в Северной Дакоте сказали ей, что она никогда больше не забеременеет. Дело было в другом. А вот в столовой № 30, при всей скудости тамошнего питания, татарин Шаймат нашел способ осторожно и ненавязчиво показать, что она ему в этом смысле неинтересна. Он постоянно говорил про свою сестренку в Акъяре, ровесницу Авроры, и та вполне поняла намек.
Однако мимо проходили другие, зажав культяпками пальцев талоны на еду, и порой, когда какое-нибудь Аврорино слово или фраза их интриговали, садились и слушали. Аврора ничего не имела против. Разумеется, она возбуждала их любопытство. Это совершенно естественно. Лучше иногда хлебать с ними суп, заедая хлебом, и откровенничать про свое прошлое, чем вести себя так, будто ей есть что скрывать.
Что скрывать ей, конечно, было. Но за время плавания через Тихий океан и поездку по железной дороге через Сибирь Аврора перебрала все в голове и теперь могла рассказывать о себе непротиворечивую историю. Никто здесь не опровергнет ее версию, если не подключит все ресурсы ОГПУ, чтобы откопать рассеянные по половине Америки газетные вырезки и полицейские отчеты.
Шаймат, обычно тщательно следивший за тем, чтобы не коснуться Авроры, пинал ее под столом. Поскольку пинал он ее валенком из войлока толщиной в сантиметр, она поначалу ничего не заметила. А когда очнулась и вскинула голову, уткнулась взглядом в пристальные голубые глаза Тищенко. Агитатора. И он явно был в ажитации.
– Многие товарищи нашли вашу историю очень увлекательной, – сказал Тищенко. Он говорил четко и чуть замедленно, чтобы за ним успевала стенографистка.
Можно было не сомневаться, что сливки советских стенографисток разобрали важные министерства в Москве и Ленинграде. Девица, занимающая эту должность в особом отделе домны № 4 Магнитогорска, вряд ли выиграла много конкурсов и собрала много призов. К тому же пальцы у нее мерзли: в конторе особого отдела топили лучше, чем в других местах, но все равно изо рта шел пар. То, за чем сидел Тищенко, не заслуживало называться письменным столом и наверняка в ближайшую же холодную ночь должно было пойти на дрова. Однако агитатор обладает большей видимой властью, когда сидит перед разложенными бумагами, чем когда расхаживает под открытым небом и орет на людей. Стенографистка, девушка чуть старше Авроры, являла собой кокон одеял и платков, из которого сверху вырывалось морозное дыхание, а примерно посередине торчали две маленькие красные руки – одна держала блокнот, а другая трехсантиметровым огрызком карандаша писала стенографические значки.
– Насколько я понимаю, – продолжал Тищенко, когда карандаш замер, – началось с того, что товарищ Шаймат поинтересовался, отчего вы так хорошо говорите по-русски.
– Да, именно так, – ответила Аврора.
– Возможно, он не знал, что вы работаете переводчицей при инженере Оверстрите – по крайней мере, когда не вызываетесь помогать ударной бригаде в два часа ночи.
По тону Тищенко Аврора поняла, что он нашел ее поступок странным. Очень странным и потому подозрительным.
Аврора отлично знала, что рано или поздно вызовет подозрения и ей станут задавать вопросы, и даже удивлялась, отчего это произошло только сейчас. Как-никак, она пробыла тут несколько недель. И все равно от сознания, что это происходит в настоящую минуту, у нее побежали мурашки.
Однако все рано или поздно попадают под подозрение и вынуждены отвечать на вопросы. А как же иначе, если Советский Союз зажат кольцом непримиримых врагов и враги эти не только снаружи, но и внутри? Это, получается, что-то вроде медосмотра. Врачи задают определенные вопросы, берут анализы, чтобы убедиться – все порядке. Проверяют всех. Не только больных. Ее мать не показывала врачам родинку на голове, пока не стало слишком поздно, и чем все закончилось?
В каждом подразделении обширного магнитогорского аппарата был такой же особый отдел. Все знали, что работа особистов – быть глазами и ушами ОГПУ, которое многие по старой памяти называли ЧеКа. Аврора успокаивала себя мыслью, что это как медсестра в школе – не врач как таковой и не сидит в больнице или даже в поликлинике. Просто представительница медицинской профессии, которая знает довольно, чтобы вовремя распознать опасность. Вероятно, всем время от времени приходится давать объяснения таким, как Тищенко. Очевидно, он говорил с Шайматом и, вероятно, с кем-то еще.
– Если бы он знал, что вы переводчица, и если бы мог прочесть часть в высшей степени хвалебных отчетов о вашей профессиональной деятельности, которые видел я, – продолжал Тищенко, мягко кладя руку в перчатке на аккуратную стопку документов, – он, возможно, задал бы другой вопрос. А именно, откуда у вас такой хороший английский? Все уже наслышаны, что вы попали в Россию совсем ребенком, еще толком не разговаривая, и здесь выросли. Немудрено, что вы освоили русский как родной. Но где за эти годы вы так выучили английский?
– Возможно, товарищ Тищенко, вопрос отчасти прояснится, если я позволю себе маленькую поправку.
– Конечно-конечно! – выпалил Тищенко.
– Я родилась в Америке в начале тысяча девятьсот шестнадцатого. Моя мать привезла меня в Петроград четырьмя годами позже. Я уже говорила по-английски, как всякий нормальный американский четырехлетка.
– Шестнадцатого, вы сказали?
– Да.
– Но только в семнадцатом, во время Февральской буржуазно-демократической революции, команда крейсера «Аврора» подняла мятеж и перешла на сторону рабоче-крестьянской революции. – Теперь он был в своей стихии, сыпал революционными познаниями.
– Да.
– Все полагали, что вас назвали в честь прославленного крейсера, а следовательно, вы родились после февраля семнадцатого.
– Можно сказать, это наполовину правда. Когда я родилась – в шестнадцатом году в Монтане, – мама назвала меня Дон. – Она сказала свое имя по-английски.
– Дон? Как река?
Аврора для стенографистки произнесла свое имя по буквам.
– Это английское слово, означающее рассвет. Как здешнее «заря». И, как Заря, оно тоже может быть женским именем.
– Ясно.
– Но когда мама привезла меня в Петроград, мне захотели дать русское имя. Заря вполне сгодилось бы, но поскольку революция была еще свежа у всех в памяти, то выбрали Аврору. Так что в определенном смысле меня назвали в честь крейсера, но родилась я до того, как он прославился.
Наступила долгая пауза – и не только для того, чтобы стенографистка успела все записать. Аврора заподозрила, что вывалила больше новой информации, чем товарищ Тищенко привык переваривать за неделю.
– Нам придется внести изменения в ваше личное дело, – сказал он. – Итак, вам восемнадцать, а не шестнадцать, как мы думали.
– Да, через несколько недель мне исполнится восемнадцать.
– И где-то в Монтане есть в архиве запись о вашем рождении, в которой стоит имя Дон.
– Надо полагать.
– Дон Артемьевой?
Артемьев была фамилия ее отца.
– Бьорнберг. Девичья фамилия моей матери.
Тищенко поднял брови.
– Сложные обстоятельства, – сказала Аврора. – В свидетельстве о рождении меня записали как Дон Рэй Бьорнберг.
– Итак, вы говорите мне, что у вас две совершенно разные юридические личности. Два комплекта документов. Дон Рэй Бьорнберг, американка из Монтаны, и Аврора Максимовна Артемьева, русская из Ленинграда.
– В каком-то смысле.
– Что вы хотите сказать?! – вопросил Тищенко. У Авроры создалось впечатление, что досадует он не столько из-за крутых зигзагов ее истории, сколько из-за объема предстоящей ему писанины.
– Дон мертва.
– Что?!
– Я ее убила. Чтобы приехать сюда. Начать с чистого листа.
Наступившая долгая пауза заставила Аврору усомниться, действительно ли она говорит по-русски так хорошо, как уверяют хвалебные рапорты под перчаткой Тищенко. Она как-то неправильно выразилась? Аврора подняла руки, изображая, что палит из «томми».
– Дон Рэй Бьорнберг погибла в перестрелке с полицией. Неудавшаяся попытка банковского ограбления в Форт-Сиклсе, штат Северная Дакота. Ее тело сгорело в начавшемся затем пожаре.
Тищенко по-прежнему сидел с открытым ртом, демонстрируя провалы в деснах там, где магнитогорские дантисты применили единственную известную им терапевтическую процедуру.
– Вы знаете про Бонни и Клайда? – спросила Аврора.
– Да! – воскликнула стенографистка, сильно изумив и Аврору, и Тищенко. Затем выставила огрызок карандаша, изображая стрельбу из «томми».
Тищенко, надо полагать, никогда про Бонни и Клайда не слышал. Лицо его побагровело. Он решил, что Аврора со стенографисткой слегка над ним издеваются.
– К «смерти» Дон Рэй Бьорнберг мы еще вернемся, – объявил он. – Мне важнее сейчас разобраться с вашими ранними годами и необычным знанием обоих языков. Вы уже удовлетворительно объяснили, отчего так хорошо владеете русским. Но, по вашим словам, из Америки вас увезли в четыре года. В таком возрасте вы не могли очень хорошо владеть английским. Однако по некоторым сведениям, – он скосил глаза на другой документ, – в «Американском городке» многим кажется, что вы родились и росли в Америке.
– Мать говорила со мной по-английски все время, что жила в Петрограде.
– Но ведь она развелась с вашим отцом и вернулась в Соединенные Штаты в середине тысяча девятьсот двадцать первого. – Еще документ. Либо Тищенко дотошнее любого агитатора, либо кто-то снабдил его этими материалами, что больше похоже на правду. – Вам было всего пять.
– Да, верно, три года я слышала мало английского и редко на нем говорила. Но потом… – Аврора скользнула любопытным взглядом по самодельному столу, – как вам, возможно, известно, моего отца отправили в Америку, чтобы и дальше организовывать тамошних рабочих.
Тищенко кивнул:
– Вы оба доехали по Транссибирской железной дороге до Владивостока, а оттуда грузовым пароходом в Сиэтл.
– Все правильно.
– Помимо этого мало что известно о передвижениях вашего отца до событий лета тысяча девятьсот тридцать второго года в Вашингтоне, округ Колумбия, – восемь лет спустя и на другой стороне континента! Он жил в Чикаго?
– Да.
– И вы жили там с ним.
– Нет.
– Нет?! Вам было всего восемь лет, кто…
– Моя мать. И ее родня.
– Они организовывали рабочих на американском Западе, – уверенно сказал Тищенко.
Теперь наступил черед Авроры застыть с открытым ртом, полным совершенно целых зубов.
– Или… – неуверенно начал Тищенко.
В такие минуты Аврора получала непрошеное подтверждение тому, как действует ее лицо на мужчин. Она сделала себе мысленную пометку.
– Это из отчета моего отца?
Она явственно видела эту сцену: Максим Артемьев выступает перед целой комнатой теоретиков большевизма, пытаясь в понятных им выражениях объяснить, на что тратил свое время и их деньги в Бьютте, Спокане, Теллурайде, Такоме и тому подобных местах. Разумеется, он сказал «организовывал рабочих». Хотя больше это походило на массовые беспорядки и линчевания.
– Здесь проходит черта, – сказала она. – Чикаго посередине. Восточнее – большие города, заводы, металлургические комбинаты. Рабочая сила, недавно приехавшая из Европы. Этих людей, да, можно организовать. Они получают приказы от Коминтерна в Москве и… – Аврора отсалютовала, – так начинал мой отец. До войны. Но к западу от Чикаго все иначе. Ранчо, рудники, лесозаготовки, рыбачьи суденышки. Такая у тамошних людей работа. Они другие. Они… – мгновение она думала, как растолковать это Тищенко, – казаки. И даже когда они участвуют в революционной борьбе, они делают это по-анархистски. Ничьих приказов не слушают. Моя мать была из таких. С отцом они познакомились, когда он был на Западе, пытался вызволить нескольких женщин из тюрьмы в Спокане.
Она решила опустить некоторые детали, в частности, как их вынуждали заниматься проституцией.
– До войны, – сказал Тищенко. – До того, как его призвали в американскую армию.
– Да. Его несколько раз на короткое время сажали в тюрьму, а потом отправили в окопы, надеясь, что там немцы его прикончат.
– Ладно. Но вернемся к вашей истории. Вы говорите, что с двадцать четвертого по тридцать второй год жили среди «казацких» родственников вашей матери?
– Да. В Восточной Монтане и Вайоминге.
– И что они там делали? Сеяли анархию? Пасли скот?
– Грабили банки. Играли в поло.
– Что?!
– Так я и научилась играть в поло.
