20. Москва. Февраль 1934 г
Не будь Скотт Гронски таким стопроцентно добропорядочным американцем, Аврора с подозрением отнеслась бы к его рукописному указанию (доставленному ей на квартиру курьером в девять вечера) встретиться с ним на следующий день в 10:30 в ванной. Однако у нее уже были за плечами две недели на теперешней работе (якобы переводчицы при иностранных пресс-корреспондентах в Москве, а на самом деле – приставленной к ним для слежки сотрудницы ОГПУ). Она знала бары, в которые они ходят, спецмагазины, где они покупают за валюту хлеб, масло и колбасу, кабинеты Отдела печати, куда они сдают свои депеши цензорам, и особые помещения Центрального телеграфа на улице Горького, откуда они шлют телеграммы в Лондон, Нью-Йорк и Чикаго за определенное время до газетных дедлайнов.
Так вот, ванная. Большая часть иностранных корреспондентов жила в квартирах без таких удобств. Русские обычно мылись в общественных банях, где очереди были длинные, а условия оставляли желать лучшего. Ходили слухи, что в квартирах, которые сдаются задорого, домуправы устроили в тайных подвальных помещениях душевые и пускают туда жильцов в обмен на хлеб и колбасу. Но одной нью-йоркской газете удалось снять квартиру с работающей ванной. Из профессиональной солидарности туда пускали репортеров других изданий. На получасовую помывку записываться надо было за недели. Кто-то накануне отменил бронь, и Скотту Гронски достался завтрашний сеанс 10:30–11:00. Это была его первая возможность как следует вымыться с приезда в Москву два месяца назад, и он не собирался ее упускать.
Так что с утра Аврора оделась и причесалась в соответствии с легендой, по которой она выпускница Московского университета по имени Светлана, этакая серая мышка, несмотря на высокий рост. Волосы она перекрасила и была теперь темной шатенкой, а глаза прятала за очками в толстой оправе. Никакой косметики. Это была заведомо проигрышная игра. Если не стараешься выглядеть хорошо, тебя осудят. Однако в магазинах не было ни косметики, ни духов, ни шелковых чулок, и женщинам, желавшим их заполучить, приходилось идти на сложные ухищрения. Работой «Светланы» было сопровождать в качестве переводчицы валютных иностранцев вроде Скотта Гронски. Если бы она эффектно одевалась и красилась, заподозрили бы, что она выменивает дефицит на сомнительные «услуги». Разумнее было выглядеть как можно более немодно, да и ее легенде это лучше соответствовало. Итак, Аврора в своих немодных, похожих на ботинки туфлях пешком спустилась с пятого этажа из квартиры, которую снимала вместе с четырьмя другими «переводчицами» – сексотками ОГПУ, доехала на дребезжащем трамвае до Театральной площади, обогнула гостиницу «Метрополь» и поднялась на пять лестничных пролетов в Отдел печати, где забрала утреннюю порцию официальных заявлений для прессы, а также свежие номера «Известий» и «Правды». На другом трамвае она доехала до квартиры с ванной, которая располагалась на первом этаже красивого жилого дома со двором и вестибюлем. Сама квартира на жилую не походила, да в ней никто и не жил. Ее превратили в корпункт, где сидели стенографистка, делопроизводитель и администраторша, которая примерно половину рабочего времени жонглировала записями на ванну. Имелись также курьеры и посыльные, вечно сновавшие туда-сюда, и вахтер, который просто сидел в прихожей и курил, дожидаясь, когда потребуется чинить ванну. Все сотрудники, за исключением корреспондентов, были советские, но с куда более пестрым, чем обычно, национальным составом: еврей, латыш, украинский немец, англичанка, которая, быть может, чересчур поспешно порвала британский паспорт и стала полноценной советской гражданкой. Любой из них или все они могли писать отчеты в ОГПУ, поэтому Аврора старательно сохраняла образ Светланы и по-английски говорила с русским акцентом. Насколько знали Скотт Гронски и все остальные, Светлана родилась в Ростове-на-Дону, осиротела в Гражданскую, училась в государственной школе, за успехи в учебе была отправлена в Москву и отказалась от многообещающей научной карьеры ради того, чтобы своей поразительной способностью к языкам помогать иностранным журналистам в распространении благой вести об исполнении пятилетнего плана.
Трамвая она прождала долго. Причина была проста – небольшое дорожное происшествие на линии, однако в типично советской манере с этим обходились как с государственной тайной, о которой нельзя говорить и даже ее замечать. Соответственно к ее приходу Скотт уже пять минут сидел в ванне. Что, возможно, было и к лучшему. Как многие другие помещения в этой стране, санузел делился на части развешанными на веревках простынями, чтобы тот, кто не принимает сейчас ванну, мог войти и без смущения воспользоваться туалетом.
«Светлана» села на краешек унитаза. Сиденье снимали «для сохранности», и вахтер выдавал его на время за папиросы. Она с фальшивым русским акцентом приветствовала Скотта, а он пожелал ей доброго утра с характерным выговором чикагского футбольного болельщика. Слушая его, Аврора всякий раз жалела, что уехала из Чикаго – пока не вспоминала, что ее вынудило. От Скотта пахло хорошим западным мылом, что не удивительно. От «Светланы» и ее соседок по квартире всегда слегка приванивало керосином, если они не забивали его духами. Спали они на кроватях, но дом кишел насекомыми, и было лишь одно средство, чтобы клопы, тараканы и вши не забирались ночью по кроватным ножкам: ставить эти ножки в миски и наливать туда керосин. Запах керосина, медленно испарявшегося из мисок, пропитывал одежду, волосы, даже кожу. Аврора гадала, избавили бы от него полчаса в этой ванне или он проник так глубоко, что снова выступил бы на поверхность, как сырая нефть выступает из земли в Азербайджане?
Один раз ей пришлось освободить помещение, чтобы корреспондент из Манчестера смог воспользоваться туалетом (он был следующим в очереди на ванну, записан на одиннадцатичасовой сеанс), но все остальное время Аврора читала Скотту новости, переводя на английский с листа. Она знала, что допускает много неточностей и прямых ошибок, но все равно двигалась дальше, слово крестьянин-кулак за плугом, огибающий камни и древесные корни на неудобье. Ей доводилось слушать, как переводят другие девушки. Им сходили с рук чудовищные ляпы. С какого-то момента она начала сокращать или пропускать фразы. Потом абзацы.
Даже сквозь висящую между ним простыню Аврора чувствовала, что у Скотта скука медленно переходит в раздражение. Каждый день во всех статьях была одна и та же липа. Все это знали: холуи, которые писали статьи, партийные начальники, говорившие холуям, что писать, переводчицы вроде «Светланы» и зарубежные гости вроде Скотта. Искушенный человек мог до поры до времени забавляться тем, что якобы выуживает намеки на происходящее в Кремле, но эта салонная игра в умника уже начала ему приедаться. Аврора слышала гидравлические звуковые эффекты, когда Скотт в ванне испускал вздох. Или не слышала ничего, когда он без движения лежал в чуть теплой воде, позволяя воле к жизни утекать в слив.
Кстати о сливе. В дверь постучали, извещая Скотта, что его время подходит к концу и пора уступить ванну манчестерцу. На миг у Авроры сердце екнуло от мерзко-волнующей догадки: неужели они все по очереди лежат в одной и той же воде? Но нет. Лязг цепочки и гул утекающей в отверстие воды сообщили ей, что Скотт вытащил затычку. Аврора встала, собрала газеты и вышла, чтобы Скотт мог одеться.
– Давайте пройдемся, – предложил он.
Скотт был рослый, плечистый, бывший игрок линии нападения в команде по американскому футболу (о чем свидетельствовал сломанный нос), однако после колледжа пошел в Принстон и получил какую-то ученую степень. Он влез в свое исполинское верблюжье пальто и помог «Светлане» надеть ее пальтишко – заношенное, но вполне теплое, выданное ей в ОГПУ; от ткани все еще немного пахло импортным одеколоном и табаком.
– Куда? – спросила она.
Скотт мотнул головой и завел глаза вверх, давая понять, что это не важно. Итак, им предстояла обычная для Москвы «прогулка», цель которой – побеседовать без лишних ушей.
Но. Скотт не дурак. Он отлично знает, что «Светлана» доносит обо всем в ОГПУ. Для чего такая секретность?
Он не хочет, чтобы узнали другие журналисты.
Скотт натянул каракулевую шапку, чтобы волосы не заледенели на морозе. Они с Авророй вышли на прежде фешенебельный бульвар.
– «Трибьюн» отзывает меня домой, – объявил Скотт. – И я подумал: помирать, так с музыкой. Чего бы не устроить прощальный фейерверк? У меня три недели плюс-минус пара дней.
Будь она правда «Светлана», сирота из Ростова, ей было бы трудно разобрать его американские идиомы. Однако Аврора понимала их почти чересчур легко.
– Почему вас отзывают? – Известие о его отъезде и впрямь ее огорчило. Некоторым девушкам приходилось работать с куда менее приятными людьми.
– Я не то пишу.
– В каком смысле не то?
– Я пишу аналитические статьи. Обо всем и ни о чем. Внутренняя кухня. Не то, что будет разлетаться, как горячие пирожки.
– А что будет разлетаться?
– Ну, знаете. Ближе к телу. Человек с улицы. Яркие личности. Приключения на собственной шкуре.
– Фейерверк?
– Ага. Почти все там, – Скотт обернулся на корпункт, – ходят на цырлах, потому что журналистское удостоверение их кормит и поит. Они не хотят, чтобы комиссары дали им пинка под зад.
Он оценивающе покосился на Аврору. У нее было неприятное чувство, что Скотт ее раскусил. Или, по крайней мере, у него закрались подозрения. Понимает ли она его американизмы? Если да, то ее легенда трещит по швам.
Скотт – шпион?
Или она слишком много времени провела рядом с такими, как Шпак и Берия? Заразилась паранойей? Выдумывает опасности на ровном месте?
– Так или иначе, – продолжал Скотт, – я о том, что дни мои сочтены. Поэтому я еду на Украину.
– На Украину? Зачем?
Аврора прекрасно знала ответ. Все знали.
– Понять, что там на самом деле происходит. Цензоры в жизни не позволят мне отослать репортаж, но я могу увезти его здесь. – Скотт постучал по огромной меховой шапке.
Они прошли несколько шагов в клубах своего морозного дыхания.
– Вы знаете те края, – продолжал Скотт. – Вы из Ростова.
– Это не Украина, – заметила Аврора.
– Но близко.
– Близко, – согласилась она, судорожно вспоминая карту, которую показали ей в ОГПУ. Кто мог ждать, что ее географические познания будут проверять так скоро!
– Мне нужен переводчик.
– У меня могут быть неприятности.
– С ОГПУ?
Аврора промолчала, и Скотт верно истолковал это как подтверждение.
– Я в любом случае поеду, – сказал он. – Могу сесть на поезд, когда захочу. Если меня не арестуют. А за что? За то, что подумывал сесть в поезд? На такое они не пойдут. Итак, я сажусь в поезд. Если со мной вы, то все о’кей.
– Почему?
– Наивный, сверхдоверчивый иностранец думает, будто обвел нас вокруг пальца, – с карикатурным русским акцентом произнес Скотт. – Но мы-то с самого начала его раскусили. За каждым его шагом следила наша девушка Светлана, которая обо всем доложила нам.
Аврора поймала себя на том, что кивает.
– Я раскошелюсь на мягкий вагон, – предложил Скотт.
Она мотнула головой:
– Вам нужен жесткий.
Скотт кивнул:
– Чтобы я видел, как живут простые люди?
Правильный ответ был: «Потому что в мягких сиденьях вши». Но Аврора сказала:
– Да.
Менее чем через сутки они ехали в жестком вагоне. Аврора изложила дело своей номинальной начальнице в ОГПУ, Екатерине, которая подчинялась Жиркину, который подчинялся Берии. Екатерина осталась недовольна, однако поделать ничего не могла. Как указал Скотт, остановить его могли одним способом – превентивно арестовать. Это расценили бы как серьезную провокацию и признание, что советская власть и впрямь что-то скрывает. А поскольку его все равно отзывали обратно в Америку, то и угроза высылки теряла смысл.
Что до «Светланы», ее поведение было безукоризненно. Она сразу же явилась с докладом к Екатерине. В худшем случае ей могли запретить садиться в поезд со Скоттом. Однако лучше было иметь рядом с ним доверенную сотрудницу, чем отпустить одного.
И вдобавок имелось еще что-то важное, для Авроры малопонятное: смутное ощущение ее особого статуса в глазах Лаврентия Берии. Она была его ценная добыча, его протеже. Или, по крайней мере, одна из них. Может, у него таких сотня. Роль «Светланы» – лишь объездка. Приучение к седлу. У него на нее более серьезные планы. Екатерина откуда-то это знала.
За время их недолгого профессионального знакомства «Светлана» лично зачитывала Скотту многочасовые заявления Наркомата путей сообщения о новых железных дорогах, проложенных в степи и в тундре. Если он хоть сколько-нибудь ее слушал, то, вероятно, ожидал увидеть новые рельсы, тянущиеся на огромные расстояния между редкими станциями.
Путешествие на юго-запад от Москвы было совсем не таким. Железнодорожные линии, по большей части проложенные десятки лет назад, опутывали местность тонкой стальной паутиной. На полутора тысячах километров от Москвы до Одессы мало нашлось бы деревень, отстоящих от железной дороги более чем на тридцать километров. Чтобы попасть из Москвы в… куда именно? в какое-то место Украины, которое Скотт готов будет признать типичным?.. требовалось то и дело принимать решения. Из потрепанных пожелтелых карт и нечитаемых железнодорожных расписаний, разложенных у них на коленях, было ясно, что на каждой станции предстоит делать выбор. От Брянска расходились семь железнодорожных линий, от Грязей – шесть. Восемь сходились в Харькове.
– Черт! – воскликнул Скотт, когда они отъехали от Брянска примерно на час. – Есть миллион способов попасть туда, куда мне надо… если бы я еще знал, куда мне надо.
От корреспондентов, проживших в СССР дольше его, он слышал про строительство большой гидроэлектростанции на Украине – туда прошлым летом с большой помпой возили журналистов. За неимением лучшего варианта представлялось разумным поехать туда, посмотреть все своими глазами, а потом написать, как надули его коллег. Однако это была лишь смазанная карандашная точка на старой карте, где не были показаны новые железнодорожные ветки, проложенные, чтобы возить на стройку сталь и цемент.
Оказалось, что почти все маршруты, придуманные, исходя из карты и расписаний, на деле неосуществимы, так что Скотт и Аврора просто садились в ближайший по времени поезд примерно в нужную сторону. Чем дальше они ехали, тем заметнее пустели вагоны. Никто, судя по всему, не стремился на Украину. Зато явно увеличивался ранг железнодорожников, проходивших через вагоны якобы по делу. Советский Союз в целом направлял немалую часть своих производительных сил на формы, нашивки и ордена. Иностранные корреспонденты смеялись над этим, выпивая в баре «Метрополя», затем расходились по своим номерам-клоповникам и писали аналитические статьи о том, что это значит. Если у масс нет денег, еды и жилья, вы можете дать им хотя бы ощущение причастности к чему-то великому, одев в форму и наградив званиями. Даже у последних железнодорожных рабочих на рукавах и воротниках имелись нашивки с серпом и молотом, но дальше к ним добавлялись уголки, а когда уголки больше не помещались, в ход шли красные точки. Когда точкам становилось тесно, их сменяли красные звезды. На воротнике имелось место примерно на четыре звезды, так что напрашивался вопрос: сколько четырехзвездочников в наивысшем эшелоне соответствующего наркомата. В своем путешествии Аврора и Скотт звезд не видели вовсе, но уголки, а затем и точки по мере движения на юг попадались все чаще и чаще.
Судя по карте, они были уже совсем близко к Украине, если не въехали в нее. Кроме них в вагоне сидел только немолодой мужчина в костюме, который уже семь с половиной часов якобы читал один и тот же номер «Правды». На станциях железнодорожники с большим числом точек возникали в обоих концах вагона и – как несложно было догадаться – запрещали новым пассажирам входить.
На одной из таких остановок к поезду подошла женщина со свертком в руках. Это был полустанок – одна платформа между путями на север и путями на юг, укрытая от дождя и снега коротким навесом на столбах. В это сооружение был вмонтирован переход – мостик с лестницей, – по которому на платформу попадали с дороги, идущей восточнее путей. С западной (правой, если смотреть по ходу поезда) стороны сразу за путями начинались поля. Они, разумеется, были покрыты снегом. Как ни вглядывался в них Скотт, он ничего не сумел узнать об истинном состоянии украинского сельского хозяйства.
С этой-то стороны и подошла женщина. Станцию пытались огородить, но нельзя обнести забором всю железнодорожную линию. Женщина брела по насыпи – щебню с утопленными в нем шпалами. Отсюда она видела только колеса и подвагонное оборудование. Когда она поднимала землисто-желтое лицо к обложенному тучами небу, то смотрела на окна пассажирских вагонов у себя над головой. Впрочем, Аврора подозревала, что ничего за окнами женщина не видит – стекла слишком сильно отражали свет. Очевидно, она хотела привлечь внимание пассажиров, показать им, что она несет. Женщина шла с той стороны вагона, где сидели Аврора и Скотт, заглядывая во все окна по очереди – в окна, за которыми никого не было.
Филер с «Правдой» в другом конце вагона сидел со стороны платформы и ничего пока не заметил. Скотт и Аврора молча переглянулись. Женщина спотыкалась на мерзлом щебне и выступающих концах шпал, но продолжала идти с истинно крестьянским упорством.
– Чем-то торгует? – предположил Скотт. – Луком? Репой? Что здесь растет?
Догадка была обоснованная. Он долго жил в Москве и знал про нелегальные уличные рынки, где горожане покупали у деревенских овощи.
Аврора пожала плечами:
– Может, медом?
Через стенку вагона донесся тихий стук. Женщина не знала, есть ли кто-нибудь внутри. Останавливаясь под каждым окном, она стучала кулаком в рукавице, пытаясь привлечь чье-нибудь внимание.
Скотт покосился на филера. Судя по свисткам железнодорожников с уголками и точками, поезд должен был вот-вот тронуться. Филер еще не догадался о существовании женщины, торгующей репой или чем там еще, но вскоре стук ее выдаст. Для Скотта это был первый и, быть может, последний шанс оказаться лицом к лицу с настоящей украинкой – получить личный опыт, который удовлетворит его издателя в Чикаго.
Скотт встал, протиснулся мимо Авроры в проход и небрежной походкой – чтобы не привлечь внимание филера излишней торопливостью – прошел на два ряда вперед к окну, под которым стучала женщина. Упершись коленом в жесткое сиденье у окна, он принялся возиться с защелкой. Филер поднял глаза от «Правды» и вылупился на Скотта, затем строго посмотрел на «Светлану».
Она поднялась и быстро прошла по проходу к тому месту, где Скотт сейчас открывал окно.
Вдвигаясь боком в промежуток между скамейками, Аврора успела увидеть, что женщина протягивает к ним сверток.
Скотт отпрянул от окна и, как лайнмен, отталкивающий защитника в развороте, едва не расплющил Аврору. Она еле успела увернуться, но споткнулась о его ногу и рухнула на окно. Чтобы не разбить стекло, она ухватилась за раму и повисла на широко раскинутых руках, лицом так близко к окну, что оно мгновенно запотело от ее дыхания. И тут Аврора увидела то, что видел Скотт, и порадовалась, что стекло запотело. Поезд лязгнул и тронулся.
Железнодорожники с большим числом красным точек в сопровождении начальника с одной красной звездой двинулись по вагону, опуская на окнах шторы и прикручивая их проволокой. Когда Аврора вышла в туалет, она увидела, что в соседних вагонах сделали то же самое.
Пассажирам не разрешалось смотреть в окна поездов, едущих через Украину.
С полчаса Аврора и Скотт сидели молча, избегая смотреть друг на друга. В туалет она ходила, чтобы сблевать, и теперь гадала, не пахнет ли от нее рвотой.
– Думаете, он был мертвый? – спросил наконец Скотт.
Аврора перевела на него затуманенный взгляд.
– Она не развернула… не распеленала это, пока не увидела меня в окне. – Скотт тряхнул головой. – Его. Ребенка. Это был мальчик.
По тому, как Скотт перебирал слова, Аврора поняла, что он уже начал составлять рассказ, который увезет на Запад в голове, и позавидовала этой способности отстраниться. Сдать статью в печать и жить дальше.
По какой-то причине Скотту было важно, чтобы Аврора приняла участие в разговоре. Она кивнула:
– Я удивилась, что оно голышом.
– Он.
– Что младенец голый. Меня это ужаснуло. Распеленала бы она живого ребенка на холоде?
– Ну, может быть. Чтобы показать, как он истощен. Но он не шевелился.
Как он опишет это трем миллионам читателей в Чикаго? Можно написать, что ребенок был мертвый или что он был живой. Изменить любые подробности по своему желанию. Никто его не опровергнет. Вряд ли сотрудники «Трибьюн», проверяющие достоверность информации, поедут в Москву спрашивать «Светлану», прежде чем поставить материал в номер.
– Если младенец мертвый, то она просто безумна, – сказал Скотт.
– Может, не безумна. Может, она пыталась докричаться до людей.
– Если младенец жив, то она просто попрошайка. – По тону Скотта было ясно, что для газеты попрошайка значительно хуже матери, рвущейся рассказать миру о происходящем.
Для Авроры был в этом еще один слой, про который она не могла рассказать Скотту. И вообще никому.
Скотт замолчал, скрестил руки на могучей груди и рассеянно уставился в одну точку. Он мысленно сочинял статью. Впрочем, время от времени Аврора ловила на себе его любопытный взгляд. Она пыталась задним числом вспомнить их последний разговор и почти не сомневалась, что от потрясения забыла изобразить русский акцент, выпалила несколько слов на чистом американском. Заметил ли Скотт?
Поезд остановился на следующей станции. Проводники свистели в свистки и что-то кричали по всей платформе, невидимой за шторками на окнах. Никто не вошел и не вышел. И тут в стену вагона негромко постучали. Аврора чуть не подпрыгнула. Через мгновение такой же стук донесся от следующего окна.
Теперь стучали не в одном месте, а в двух или трех.
Ребенок с его крохотным сморщенным тельцем и огромной раздутой головой был похож на выкидыш в формалине.
В мысли Авроры ворвался тревожный паровозный гудок. Поезд остановился – резче, чем когда плавно въезжал на станцию. Проводники возбужденно переговаривались; даже Скотт мог догадаться по тону голосов, что они такого не ждали. Один открыл дверь в конце вагона и спрыгнул на землю. Снаружи за окнами скрипел под ногами сухой снег.
Если верить карте, они стояли в чистом поле, не доезжая до холмов, которые, как полагал Скотт, обрамляют водохранилище за гидроэлектростанцией. В таких местах часто останавливаются, чтобы прицепить для подъема второй паровоз, однако ничего похожего не происходило.
Прошло минут тридцать. Проводники не спешили возвращаться в вагон. Собственно, все больше и больше пассажиров выходило. Аврора подалась вперед и прислушалась.
– Вообще-то людей просят выйти, – сказала она.
– Что ж, мне того и надо. Идем?
Скотт встал, снял с крючка пальто, затем помог одеться «Светлане». Оба уголком глаза следили за филером, но тот не пытался их остановить. Поезд из-за чего-то встал. Такое случается. Будет иностранный гость пережидать это время в вагоне или рядом с путями, никак не отразится на его будущей статье.
Аврора, если честно, боялась, что поезд осаждают люди с мертвыми или умирающими младенцами. Однако карта не солгала. Они и впрямь стояли в чистом поле. Вокруг не было ни души, только между заснеженными полями уходили в обе стороны две параллельные ниточки путей. Впрочем, в полумиле впереди начиналась возвышенность. Не такая крутая, чтобы поезд не мог на нее въехать, но пути все же изгибались вправо, в сторону более пологого подъема. И там, у поворота, что-то было не так. Другие пассажиры по одному, по двое выходили из поезда. Проводники, размахивая руками, отправляли их дальше по путям.
Аврора подумала, не надо ли им вернуться и забрать багаж, но остальные пассажиры вроде шли налегке. Скотт сосредоточенно глядел под ноги. По обеим сторонам путей лежал глубокий снег, так что они, как все высаженные пассажиры, шагали цепочкой по насыпи рядом с рельсами, для равновесия придерживаясь рукой за стенки вагонов.
– Шпалы новые, – заметил Скотт. – Им, наверное, года два. А вот балласт…
– Что с ним?
– По большей части песчаный.
Скотт носком ботинка ковырнул насыпь. Щебенка полетела на снег, обнажив песок.
Аврора, хоть и ездила всю жизнь в поездах, не поняла, отчего это важно. Скотт, очевидно, понимал. После того как рельсы прибьют костылями к шпалам, между ними насыпают балласт, чтобы они не двигались. Казалось бы, тут подойдет любой тяжелый сыпучий материал, но Скотт думал иначе.
Аврора могла бы попросить объяснений, но вскоре все стало ясно и без слов. В нескольких шагах от того места, где со скрежетом затормозил их поезд, на соседних путях застыл встречный состав. Его паровоз наклонился под сорок пять градусов и зарылся носом в землю, как будто его затянуло в зыбучие пески. Вес и инерция поезда просто вдавили рельсы и шпалы в насыпь. Дальше лежали на боку несколько сошедших с рельсов теплушек. Из-за того, что дальше начинался подъем, виден был весь состав. Скотт остановился пересчитать вагоны.
Рядом с местом крушения уже стоял маленький ремонтный поезд с краном, инструментами, запасными рельсами и шпалами. Путейцы, видимо, только что подъехали – они еще осматривались и спорили. Однако их стратегию уже можно было угадать. Теплушки упали на другую сторону, не на соседний путь. Поезду Авроры и Скотта они проехать не мешали. Помехой для них был только накренившийся паровоз и то, что он сделал с обоими путями, когда зарылся в зыбун негодного балласта. Длина поврежденного участка составляла от силы метров сорок. Южный путь не пострадал. Рельсы повреждены не были. Они просто пролегли слишком близко от паровоза, который долго никуда не поедет.
Поэтому сдвинули путь. Ремонтники при поддержке добровольцев из поезда Авроры и Скотта упирались ломами в землю рядом с рельсами и сдвигали всю линию в сторону от застрявшего паровоза. Работа, казавшаяся почти фараоновской по замыслу, заняла на удивление мало времени; самым долгим оказалось высвободить шпалы из песчаного балласта. Двигать их далеко не требовалось. Нужно было лишь, чтобы много добровольцев навалились разом. А в добровольцах недостатка не было, поскольку седой однозвездочный железнодорожник в суровых матерных выражениях объяснил, что они никуда не поедут, пока не сдвинут рельсы. Скотт налегал на лом азартнее всех, его красное лицо светилось неподдельной радостью. И только Аврора знала причину: его редактор в Чикаго одобрит такой материал.
По неумолимым законам геометрии, когда путь сдвинули, в нем образовался зазор – свободные концы рельсов не сходились. По счастью, у ремонтников имелись запасные рельсы, только что с прокатных станов Магнитогорска. Нужно было только отпилить от них куски нужной длины. К несчастью, ножовка была только одна. Так что за быстрой и славной победой в деле сдвигания пути последовало долгое и скучное ожидание. Работа могла занять много часов. И больше, когда ножовка затупится.
Скотт принялся расхаживать туда-сюда, хотя бы для того, чтобы не замерзнуть. Аврора составила ему компанию. Всякая видимость порядка исчезла. Никто за ними не приглядывал. Лаврентий Берия не мог быть везде одновременно. Скотт приметил на другом конце поля крестьянский домик. Дотуда было, наверное, метров пятьсот. Скотту пришла мысль, которая в Иллинойсе была бы вполне разумной: в доме найдется основной набор инструментов, в том числе ножовка, и если ее удастся выпросить на время за спасибо или за деньги, рельсы можно будет отпилить в два раза быстрее.
Он побрел через поле, Аврора за ним. Они дошли до крестьянского дома. Дым из трубы не шел, во дворе не наблюдалось ни кур, ни скотины. Они толкнули приоткрытую дверь и нашли мертвую семью. Следы борьбы или грабежа отсутствовали.
Они вернулись к сошедшему с рельс поезду. Про ножовку Скотт позабыл.
До сих пор им попадалось очень мало милиции или военных, а тут рядом с опрокинутыми вагонами расхаживали взад-вперед человек пять-шесть красноармейцев с винтовками за спиной. Очевидно, груз в теплушках был ценный, и солдат поставили охранять его от мародеров.
Однако никто не стал возражать, когда Скотт Гронски с уверенным видом, который вызвал у Авроры разом досаду и восхищение, прошел мимо красноармейцев прямиком к вагону. Аврора держалась позади, но, когда никто из солдат не навел на Скотта винтовку, поспешила его догнать.
Теплушки были по сути дощатыми ящиками с железным каркасом. При крушении многие доски треснули, а каркасы погнулись, и все же главную функцию ящиков – служить тарой – вагоны сохранили.
Они служили тарой для людей. Часть из которых еще шевелилась.
– Поручая тебе эту работу, мы хотели одного: чтобы ты научилась управляться с иностранными корреспондентами, – сказал Берия. – На это хватило бы нескольких дней. Дело нехитрое. – Он помолчал, глядя на нее через круглые очки в толстой оправе. – Мы не могли предположить, что ты поедешь на Украину и увидишь то, что увидела.
Он снова умолк и перебрал несколько бумажек на столе. Николай Жиркин – начальник Аврориной начальницы в ОГПУ и, судя по всему, куратор программы, о которой говорил Берия, – сидел настолько неподвижно, насколько это возможно для живого дышащего существа. В первые десять минут разговора он сделал несколько осторожных заходов в сторону того, чтобы отчитать Аврору, осудить, похвалить или провести разъяснительную беседу. Говоря, он пристально смотрел на Берию, но тот пока никак не намекнул, в какую сторону дует ветер. Аврора догадывалась, что сейчас Жиркин прокручивает эти десять минут в голове, выискивая свои возможные ошибки.
Все зависело от того, что Берия скажет дальше. Берия это знал и смаковал момент. Вот кто впрямь получал от своей работы удовольствие. Аврора теоретически должна была испытывать панику, близкую к истерике, но увиденное и пережитое за последний год притупило ее чувства. Пока она живет в этой стране, во власти этих людей, она висит над прорубью и нож касается веревки. Одно слово Берии – и она умрет. И Берия хочет, чтобы она это помнила. Все остальное не имело значения.
– Так или иначе, – продолжал он, – на самом деле хорошо получилось, что ты съездила на Украину. Удачно.
– Можно ли спросить… написал ли Гронски статью? – Аврора рассталась со Скоттом в Киеве, и он уехал в Америку через Одессу.
– Да. Он отправил ее из Загреба. – Берия глянул на документы.
– «Чикаго трибьюн» ее напечатала? – спросил Жиркин. Видимо, ему о таких делах не докладывали.
– Нет, – ответил Берия. – И не напечатают. У нас есть в газете друг, который не пропустит лживую антисоветскую пропаганду.
– Удачно. – Жиркин недоброжелательно покосился на Аврору. – Я прослежу, чтобы в будущем…
– Я здесь не для того, чтобы обсуждать Гронского или что-нибудь с ним связанное, – сказал Берия, и Аврора поняла, что теперь Жиркин не скоро откроет рот. Берия переключил внимание на Аврору: – После увиденного на Украине молодая женщина с твоим умом поймет, как важна задача, которую я поручил товарищу Жиркину. А именно, формировать то, что будут писать про нашу страну за границей, стратегически наиболее выгодным для нас образом. Это так же важно, как танки и самолеты.
Аврора кивнула:
– Особенно сейчас. Из-за… Украины.
– Я, разумеется, не верю в чудеса, – сказал Берия, – и все же чудо, что никто не знает. Есть ли у тебя вопросы по поводу увиденного? Это было бы естественно.
Если сказать, что вопросов у нее нет, Берия увидит, что она лжет.
– Ну, очевидно, был недостаток еды. И… – начала Аврора.
Берия кивнул с выражением светлой безмятежной грусти:
– Некоторое увеличение смертности из-за болезней, связанных с плохим питанием.
Голодная смерть. Но его формулировку Аврора запомнила.
– В таком случае, товарищ, у меня только один вопрос про людей в теплушках.
– Кулаки, – ответил Берия. Затем, возможно различив в ее лице некоторый скепсис, чуть приподнял руки от стола. – Иначе отчего бы они оказались в теплушках?
Аврора кивнула:
– Они ехали…
– …в другие части Советского Союза, где смогут принести некоторую пользу. Прискорбно, что поезд сошел с рельсов, однако при железнодорожных перевозках такие неприятности случаются. Просто спроси себя, что бы их ждало, не будь они в этом поезде?
– Думаю, они подвергались бы очень серьезному риску умереть от болезней, связанных с плохим питанием.
Берия вновь просиял с тем выражением дядюшки, гордым за успехи племянницы, с которым наблюдал, как она расстреливала Шпака. Он глянул на Жиркина, словно говоря: «Вот видите?»
Авроре стало любопытно, знает ли Жиркин про Шпака. Боится ли ее. Потому что так это работало. Берия сидел в центре паутины из людей, каждый из которых, и не без причины, боялся, что другие его убьют.
– Теперь, когда ты вполне это понимаешь, мы должны без промедления поручить тебе более трудную и ответственную работу, – сказал Берия.
Он кивнул Жиркину. Жиркин кивнул в ответ, наклонился к стоящему рядом с его стулом портфелю и достал толстый, перевязанный бечевкой конверт, который и протянул Авроре. Она, стараясь не обращать внимания на штамп, угрожающий смертью любому, кто вскроет конверт, развязала бечевку и вытащила папку. Там лежала полудюймовая стопка разрозненных документов – фотографий, газетных вырезок, машинописных отчетов. Имя и фамилия, написанные кириллицей, выглядели странновато, но когда Аврора открыла папку и просмотрела несколько страничек – они были по большей части на английском, – то поняла, что материал относится к некоему Оуэну Крисп-Апджону, британскому журналисту. Или, возможно, правильнее сказать писателю.
– Он приезжает в Советский Союз?
– Он здесь уже десять дней, – ответил Жиркин.
Десять дней. За это время он мог пересечься со Скоттом Гронски. Аврора нашла снимок Оуэна Крисп-Апджона рядом с поло-пони. Она видела этого человека, возможно, в день его приезда. В баре «Метрополя». Он глушил джин с тоником и сыпал шутками в кружке восторженных слушателей. Иностранные журналисты порой завистливы и склонны вредить исподтишка, но его они, видимо, восприняли как новинку, не как конкурента.
– Вы хотите, чтобы я стала его переводчицей? – спросила Аврора.
– Он уже отказался от двух. Третья пока вроде держится, – ответил Жиркин.
Берия добавил:
– Можешь считать, что тебя перевели на уровень выше простой переводчицы.
– Вы хотите, чтобы я с ним переспала?
Вопрос был рискованный. Однако сам товарищ Сталин недавно объявил, что половые сношения – обычный естественный процесс, почти то же самое, что принять душ. Жиркин, человек старой закалки, застыл – видимо, он еще не ознакомился с точкой зрения Сталина. Берия, похоже, оценил грубоватую простоту. Впрочем, он уступил ответ Жиркину, который, оправившись от шока, сказал:
– Исходя из его репутации, мы вначале предполагали, что упомянутая вами стратегия будет простой, быстрой и эффективной. Но жизнь полна неожиданностей, и так это не сработало. Одно теперь очевидно: после серии неудачных попыток, предпринятых вашими… э…
– Сестрами по революционной борьбе, – хохотнул Берия.
– Да, мистер Крисп-Апджон будет очень настороженно относиться к любым слишком очевидным усилиям такого рода.
– Тем не менее, – вставил Берия, – если случай представится, всенепременно им воспользуйся.
Взгляд Авроры упал на другой снимок Оуэна – глянцевую фотографию двадцать на двадцать пять, снятую длиннофокусным объективом в «Метрополе» и еще пахнущую фотореактивами. По сравнению с остальной метрополевской публикой он молод, подтянут и хорошо сложен. Идея не была безмерно отвратительной.
– Если бы мы хотели только этого, – продолжал Берия, – мы поручили бы работу другой исполнительнице.
– Покрасивее?
Любой другой ответил бы комплиментом. Не Берия.
– Более в его вкусе.
– А какие в его вкусе?
– Вначале нам сказали, что рыженькие, – ответил Жиркин. – Исходя из многочисленных эмпирических свидетельств. Но сейчас – бог его знает.
– Он предпочитает мальчиков?
– Нет!!!
Жиркин произнес это с такой окончательностью, что Аврора поняла: он проверял. В его «нет» было столько усталости и отчаяния, что ей в красках представилась целая история о дорогостоящей, безумной, неуклюжей попытке подсунуть Оуэну смазливого мальчика, завершившаяся полным провалом.
– Знаем ли мы… есть ли у него здесь какие-нибудь определенные планы? – спросила Аврора.
Однако история с мальчиком засела у нее в голове, и Аврору разобрал смех, который при всех усилиях его подавить прорвался визгливой интонацией в конце вопроса. Случалось ли кому-нибудь хихикать у Берии в кабинете? Маловероятно. По непроницаемому лицу Берии трудно было понять, заметил ли он. Почудилось ли Авроре, или его губы правда на миг тронула сухая усмешка? То, что Берию подобное забавляло, делало его еще страшнее. Что такое он о ней понял?
Аврора собиралась спросить, чем Оуэн им так важен. Однако газетные вырезки сыпались из папки, разлетались по ковру в кабинете Берии, как осенние листья, и этого было довольно, чтобы уловить общую мысль. Оуэн писал для британских газет. Последнее время он писал исключительно для одной британской газеты – той самой, которую читают каждый день все сколько-нибудь значимые люди в Лондоне. И, глядя на первые абзацы его статей, Аврора поняла, что он не Скотт Гронски. Оуэну Крисп-Апджону редактор никогда не станет выговаривать за аналитические статьи обо всем и ни о чем. Он – журналист, пишущий про собственные приключения. Анти-Гронски.
Ей пришла в голову мысль. Мгновение она невидящим взглядом смотрела на фотографию, которая выпала из дела и лежала у ее ног. Оуэн с поло-пони.
Аврора подняла голову и увидела, что Берия и Жиркин оба на нее уставились. Отчасти, конечно, потому что они мужчины, а она женщина, обычное дело. Но из общения со Шпаком и другими Аврора усвоила: чаще всего это происходит, когда она задумывается, и они не знают, что сейчас от нее услышат.
– Поло, – сказала Аврора. – Но в это время года… придется ждать. – Она снова задумалась. – В Красной армии есть женская команда по конному поло?
Жиркин начал было говорить: «Что за глупость?», но Берия его перебил:
– А ты хочешь, чтоб была?
Этим вопросом – возможно, шуточным – он вытеснил Жиркина из разговора. Наступила неловкая пауза.
– Знает ли он про запуск аэростата?
Аврора знала, потому что пила чай с Протоном и Электроном, которые этим занимались. Запуск был назначен на послезавтра.
– Должен знать, – сказал Жиркин. – Мы ежедневно рассылаем сводку новостей, чтобы информировать зарубежных корреспондентов о подобных мероприятиях. Но вряд ли человек с его интересами и вкусами…
– Он придет, – объявила Аврора, – если пойдут другие корреспонденты и если это будет выглядеть… sporting, – последнее слово она сказала по-английски, но они ее поняли.
На встрече у Берии Жиркин слегка опешил от ее уверенности. Что девушка вроде Авроры может знать о таких, как Оуэн Крисп-Апджон? Справедливый вопрос, но Жиркин забыл, что Аврора прежде звалась Дон, а Дон провела раннюю юность на поло-ранчо в Вайоминге. Люди вроде Оуэна приезжали туда постоянно и редко задерживались меньше чем на неделю. Все они непременно фотографировались в ковбойских шляпах. Стреляли из шестизарядных кольтов по консервным банкам. Глазели на индейские типи и столовые горы.
Оуэн – средний из трех братьев. Живет на содержание, которое выплачивают из доходов с имения покойного отца. Логика богатых молодчиков была для работяг с ранчо темным лесом, но одно те усвоили: их можно уболтать на любую авантюру, если подать ее как «спортивную», то есть увлекательную и рискованную. Женщины, выпивка и спортивный азарт составляли их смысл жизни.
Стратостат должны были запустить из подмосковной военной части, к которой недавно пристроили аэродром. На прошлой неделе оболочку и гондолу доставили в ангар. Несколько дней назад советская пропагандистская машина взяла запуск в оборот. Группа Жиркина была лишь одним из винтиков этого механизма.
«Светлана» недавно поступила на работу и не видела пропагандистскую машину в действии, но слышала от других девушек о спектакле, поставленном несколько месяцев назад в честь завершения пятилетки. Судя по размаху, мобилизовали всех оставшихся в СССР певцов, танцоров, музыкантов и осветителей, сняв их с прокладки каналов и валки леса. Постановка превосходила масштабами бродвейские мюзиклы настолько же, насколько Магнитогорск превосходит обычные металлургические заводы. После нескольких бесплодных попыток описать размах и великолепие увиденного девушки заканчивали словами, что пока не увидишь, не поверишь. «Светлана» кивала и выражала сожаление, что не присутствовала на торжестве. Однако Аврора помнила «Век прогресса» в Чикаго и знала, что видела нечто похожее. А по рассказам Скотта Гронски, который провел некоторое время в Германии, национал-социалисты устраивали не менее грандиозные зрелища.
Запуск стратостата был, конечно, совершенно другой историей. Превратить его в спектакль значило бы подорвать основную мысль: СССР идет ноздря в ноздрю с Америкой в гонке к порогу космоса. Советские люди преуспеют в том, с чем сели в лужу американцы. Протон Физматов и его товарищи вернутся с края бездны и доставят научные данные, которые позволят расшифровать тайны вселенной. Решат вопросы, над которыми бьются лучшие умы человечества. От песен и плясок запуск лучше не станет. Напротив. Для пресыщенных и циничных иностранных корреспондентов это стало бы поводом усомниться во всей затее, а то и высмеять ее как пустышку. Так что, хотя на аэродром привезли автобусы розовощеких комсомолок, а из стратегических бункеров извлекли неприкосновенный запас губной помады и бриолина, все происходило во славу науки и техники.
Оуэн приехал на запуск. Аврора видела, как он вылезает из большого автомобиля вместе с тремя другими завсегдатаями «Метрополя». Подъехавший следом автомобиль поменьше выгрузил стайку переводчиц. Февральские морозы загостились дольше всяких приличий, а запуск аэростата – по сути своей мероприятие уличное, так что все были укутаны. Кто-то добыл Оуэну непременную ушанку и валенки. Его и коллег, уже дующих на руки для тепла, встретила пригожая комсомолка-сопровождающая и указала на стадион, где сейчас разворачивали оболочку стратостата, а затем, пока гости не обморозились, отвела их в ангар, где было на несколько градусов теплее.
Аврора следовала за ними на отдалении. Она была по-прежнему в наряде Светланы. Ей хотелось незаметно понаблюдать за Оуэном, а плотная толпа позволяла прятаться на виду. Первые минут пятнадцать он послушно смотрел на что велят. Аврора могла бы стоять у него за спиной и ни разу не попасться ему на глаза. Когда ему надоело слушать указания сопровождающей, Аврора отступила глубже в толпу. Издалека она видела, как Оуэн забрался в сферическую гондолу, которая поднимет Протона и других стратонавтов в верхние слои атмосферы. Через некоторое время Оуэн выглянул в один из маленьких толстых иллюминаторов, изготовленных из специального особо прочного стекла, способного выдержать внутреннее давление в гондоле.
Аврора думала про Дика. Видела происходящее его глазами. Физике она не училась, но из разговоров с ним, с Бобом Оверстритом, а в последнее время с Электроном усвоила, что некоторые вещи – это воплощенная физика. Мосты, домны, самолеты и аэростаты одинаковы в любой стране. При желании вы можете сделать их более стильными, как мост Золотые Ворота, но форма останется той же. Она заранее знала, каким будет советский аэростат, потому что видела американский на стадионе «Солджер Филд». Они подчиняются одной и той же физике. Два шара: огромный из прорезиненной ткани – для водорода, и крохотный из тонкостенного металла – для воздуха, которым будут дышать люди. Шары соединяются конусом из тросов. Сжатый газ и балласт, чтобы подниматься и снижаться, элементы управления, чтобы приводить их в действие из гондолы. Некоторые англоязычные репортеры уже обсуждали, что аэростат скопирован с американского, но Аврора не думала, что Дик бы с ними согласился.
Она чувствовала, что уже почти может считаться девушкой Протона. Их дружба давала ей право пожелать ему счастливого пути, может быть даже поцеловать его в щечку перед взлетом. Но обстоятельства это исключали. Все происходило стремительно. Темнело еще рано, а запуск уже отставал от графика. Двери ангара распахнули, впустив фанфары блеклого света и натиск холодного воздуха. Грузовик с прицепом вывез гондолу на поле, где набухала оболочка аэростата. Она двигалась не быстрее пешехода, так что толпа перемещалась вместе с ней. Однако вскоре всех, кроме ученых, инженеров и стратонавтов, оттеснили на трибуны по краю поля. Аврора прошла так близко от Протона, что могла бы его окликнуть, но не была уверена, что он узнает ее в Светланиных очках и зимней одежде. То, что по праву должна была сделать она – пожелать ему счастливого пути, поцеловать его в щеку, – выполнила комсомолка, назначенная изображать его девушку. Затем он отсалютовал каким-то важным людям, приехавшим из Кремля, и пролез в узкий круглый люк гондолы. Люк завинтили. Последовали различные проверки с целью убедиться, что стратонавты смогут дышать. Все это время шар продолжал раздуваться, приподнимаясь над землей. Его необъятность поразила бы Аврору, не видь она такого раньше.
В какой-то момент физика взяла верх, и аэростат просто взмыл в воздух. То, что казалось огромным, за несколько минут сделалось крошечным. Минут десять оно белело звездочкой на северо-востоке, затем прошло через завесу высоких морозных облаков и пропало из виду. К тому времени Оуэн и горстка других избранных журналистов давно уже расселись по автомобилям и неслись вслед за аэростатом.
О гибели Протона и остальных стратонавтов официально так и не сообщили, но им устроили грандиозные похороны. Аврора уже долго жила в Советском Союзе и понимала логику такого решения. Торжественный запуск стратостата – отличная, радостная пропаганда. Торжественные похороны героев – печальная, но тоже отличная пропаганда. Промежуточная часть – объявить, что стратостат упал и все в нем разбились, – как пропаганда не работает, так что ее опустили. С какого-то момента вам просто полагалось знать, что их нет в живых. Наивные люди – скажем, недавно приехавшие иностранные гости – думали: «Наверное, я пропустил объявление» – и листали «Правду» за последние недели в поисках заметки, упрятанной, возможно, на последнюю страницу, но все же сообщающей о крушении стратостата и гибели всего экипажа. Однако знающие люди не трудились что-нибудь искать. Они просто знали. И то, как скоро человек узнавал, говорило о том, какие у него связи.
Физматова-старшего на неделю отпустили из Магнитогорска на похороны. Авроре удалось выпить с ним чаю на первом этаже «Метрополя». Электрон устроил встречу и сидел с ними. Все было сложно: родители развелись и отношения между ними были натянутые, а бедный Лек плохо умел разруливать подобные ситуации – в таком он всегда полагался на Протона.
После того, каких хлопот стоило Леку устроить встречу, говорить им оказалось не о чем. Однако Аврора уже повидала сколько-то смертей и похорон и знала, что это всегда так. Ты приходишь на похороны не для того, чтобы раскрыть новые грани дружбы. Ты просто приходишь, что-то говоришь, что-то ешь и уходишь домой. Это всего лишь способ сделать перекличку, сосчитать тех, кто еще жив.
Доктора наук Олександра Физматова, украинского металлурга и политзека, в обычных обстоятельствах в «Метрополь» не пустили бы, но он по-прежнему был в костюме, выданном ему для похорон: массового шествия по Красной площади в сопровождении летящих над головой боевых самолетов. Так что ему в виде исключения разрешили войти и выпить чаю. Очевидно, сыновья что-то ему про Аврору писали, так как вопросов он не задавал. Она со своей стороны могла бы спросить, что происходит в Магнитогорске, но через минуту забыла бы ответ.
Она вышла в уборную и, возвращаясь оттуда, издалека увидела, что кто-то подошел поговорить с Физматовыми. Человек этот стоял спиной к Авроре. Молодой, статный, хорошо одетый. Подойдя ближе, она поняла, что это Оуэн Крисп-Апджон, поэтому сразу отошла подальше и села в кресло с высокой спинкой, из-за которой могла поглядывать, там ли еще Оуэн. Он пробыл с ними дольше, чем она ожидала, – минут пятнадцать, – затем ушел. Только тогда Аврора вернулась на свое место.
– Что ему было надо? – спросила она.
Теперь ей вспомнилось, что в ангаре перед запуском Оуэн какое-то время говорил и с Протоном, и с Электроном. Он узнал Лека. Может быть, даже сумел заключить, что человек постарше рядом с ним – скорбящий отец.
– Это очень вежливый и обходительный молодой человек, – сказал Физматов.
– На каком языке вы говорили?
– На французском.
Лек пожал плечами. Сам он французского не знал.
– Есть много способов выразить соболезнования на французском. Он знает очень хорошие, – продолжал Физматов.
– Вы разговаривали долго, – заметила Аврора.
– Он был там. На месте крушения. Хотел сообщить нам, что смерть была мгновенной. – Физматов произнес это со странным клиническим бесстрастием, но тут на глазах его выступили слезы – быстрее, чем он успел их сморгнуть. – Разумеется, это верно в случае удара о землю на очень большой скорости. Тогда смерть наступает до того, как вы успеете ее почувствовать. Но перед этим…
– Они падали долго. Минуты. – Лек задвигал глазами, и Аврора завороженно поняла, что он делает в уме расчет. Сколько времени, с точностью до целых единиц, его брат знал, что сейчас погибнет?
– Оуэн – человек умный и знает, что это все слова. Однако он понимает, что мне важно поговорить с тем, кто там был. – Физматов вытер лицо белой льняной салфеткой и отбросил ее в сторону. – Аврора. Прогуляйтесь со мной.
Итак, опять такая прогулка. Лека они оставили в «Метрополе» считать в уме.
Падение стратостата как будто переломило погоду. Зима кончилась. Шины шуршали по асфальту, мокрому впервые за шесть месяцев. Разговор много времени не потребовал. Они сделали всего один круг по площади Революции.
– Я могу догадаться, что вам поручили, – сказал Физматов. – За обеденным столом в Магнитогорске было видно, к чему идет дело. У вас не может быть иллюзий касательно того, что за человек Берия. На что он способен.
– Разумеется.
– Вы стараетесь выжить и делаете то, что для этого необходимо. Понимаю. Мы все так поступаем.
– Спасибо.
Аврора сказала это искренне. Последнее время – хотя она всерьез не анализировала свои мысли – в голове у нее звучал голос. Голос Физматова. Одобряющий или осуждающий.
– То, о чем мы говорили за обедом…
Она не сразу поняла, о чем речь.
– Вы про нейтроны? Про алхимию?
– Да.
– Что насчет них?
– Это важно, Аврора. Это очень важно.
