19. Магнитогорск. Февраль 1934 г

Она еще никогда не летала на самолете. От этого и от того, что до сих пор жива, она провела первые часы путешествия в восторженной эйфории. Исключительно глупой, учитывая обстоятельства: ее похитил и вез неведомо куда глава тайной полиции Сталина, один из самых изощренных его палачей.

Другие грузины остались в Магнитогорске достраивать свои домны. Протон и Электрон вроде бы тоже собирались в Москву, но им, видимо, не по рангу было лететь на самолете, хотя места хватило бы обоим. Их отец, разумеется, должен был еще долгие годы мотать срок и ни улететь, ни уехать не мог.

В номер к Авроре постучали задолго до зари. Обычно, если Лаврентий Берия отправлял своих людей постучать в чью-то дверь в такой час, ничего хорошего подобное начало дня не сулило. Однако в случае Авроры то было всего лишь вежливое извещение, что через тридцать минут ей нужно быть в вестибюле.

На то, чтобы встать с постели и почувствовать себя человеком, ей не хватило бы и суток. После того как вчера она дрожала всем телом, билась в путах и судорожно хватала воздух, болели все мышцы до единой. Потом, когда ее наконец отвязали и вызвали на обед, Аврора парадоксальным образом чувствовала себя замечательно, почти как на морфии. Может, так оно и было. Может, ей вкололи дозу, пока она была в полубессознательном состоянии. Однако утром она проснулась абсолютно разбитая и двигалась как столетняя старуха. Хорошо, что ей надо было только одеться и доползти до вестибюля. У крыльца ждала машина, роскошный черный «мерседес». Аврора задремала на заднем сиденье и лишь смутно услышала, как в машину сел Шпак, потом сам Берия и сразу за ним кто-то из его адъютантов, молодой грузин. Двадцать минут их трясло и мотало по корке черного от копоти льда на дорогах, прежде чем машина остановилась на летном поле севернее Магнитогорска. Здесь в озерце света ждал самолет. Красивый, не то что уродливые бандуры Итало Бальбо. Может быть, самолету требовалось быть красивым, чтобы летать. Крылья и все остальное наверняка должны были изгибаться именно таким образом, чтобы это вообще работало. Обтекаемый фюзеляж покоился на двух широких крыльях. Двигатель был один, спереди, и пилот сидел в узком стеклянном фонаре почти прямо над ним. Быть может, чтобы приглядывать за уровнем масла и подкручивать карбюратор в полете. Сбоку ближе к хвосту располагалась маленькая дверца.

Повсюду были молодые люди в форме. В хорошей форме, чистой и новой. Один из них распахнул дверцу автомобиля с Аврориной стороны и протянул руку, чтобы помочь даме. В нормальных обстоятельствах Аврора фыркнула бы на эту буржуазную учтивость, но сейчас мертвой хваткой вцепилась в предложенную руку и оторвала себя от сиденья, – однако тут же рухнула на любезного молодого человека, едва ее ноги коснулись земли. Он взял Аврору под локоть и мелкими аккуратными шажками подвел по утоптанному снегу к самолету, а там вместе с другим солдатом приподнял и мощным толчком под ягодицы закинул в дверцу, что со стороны должно было выглядеть заправским похищением.

Сидений было шесть, по три с каждой стороны. В первом ряду, через проход от своего адъютанта, уже сидел Берия. Шпак сел за адъютантом во втором ряду. Аврора, боясь, что Шпак с ней заговорит, выбрала место в третьем ряду, на стороне Берии. Однако, как только пилот включил двигатель, стало ясно, что она зря волновалась: разговаривать в таком грохоте было невозможно. Аврора сидела, пристегнутая к креслу, никто из этих людей на нее не смотрел, никто не требовал от нее встать и куда-то идти. Теперь она могла просто оглядеться. И – удивительное дело, если подумать, – ей все тут нравилось. Самолет был деревянный, но скорее как лодка, чем как дом, поскольку борта плавно изгибались. В иллюминатор виднелись шарнирные лопасти на дальних концах крыльев – они поднимались и опускались, пока пилот возился с рычагами. По виду они были из ткани, туго натянутой на деревянный каркас. Рев мотора сделался еще громче, самолет покатил вперед и развернулся, подпрыгивая на колеях, оставленных в снегу и замерзшей грязи наземными машинами. Затем движение сделалось более плавным, и самолет снова повернул. Что впереди, Аврора не видела, но сбоку был конус ветроуказателя и стояли люди – они все смотрели на самолет. После церемониальной паузы мотор взревел еще громче, и они устремились вперед. Очень скоро Аврора неслась быстрее, чем когда-либо в жизни, даже на угнанной машине из Форт-Сиклса. И вдруг движение сделалось идеально плавным, земля ушла вниз. В глаз ударил луч оранжевого света, и Аврора, глядя в иллюминатор, увидела зарю.

Через некоторое время полет утратил прелесть новизныи Аврора уснула. Разбудил ее внезапный удар шасси о мерзлую землю. Они где-то сели. Просто для дозаправки, как оказалось. Мужчины вышли размять ноги и покурить. Ей посоветовали воспользоваться туалетом, что она и сделала. Город, где они стояли, назывался Казань. От советских туалетов Аврора привыкла ждать худшего, но теперь начала понимать, что некоторые части страны перепрыгнули из Средневековья в современность, минуя промежуточные стадии. Все, связанное с воздушным транспортом, без очереди получило ватерклозеты с центральным отоплением. Она смогла сделать свои дела и вернуться в самолет, не подвергшись ужасам уличных нужников в русские морозы. Через несколько минут они уже снова летели, Аврора смотрела в иллюминатор на сверкающую под солнцем замерзшую Волгу, старинные церкви и крепости. Она думала о том, как меняют мировосприятие простые мелочи. Как быстро привыкаешь к авиаперелетам и теплым сортирам, как больно их лишиться и на что человек пойдет, чтобы сохранить доступ к таким благам. Притом что Берия и ему подобные имеют в полном распоряжении солдат, полицейских и палачей, право давать и отнимать подобные удобства может в целом давать куда большую власть.

Судя по всему, Казань была ровно на половине пути, так как часа через два самолет приземлился под Москвой. Когда заходили на посадку, центр столицы был виден в нескольких километрах сбоку, сейчас вид из иллюминатора закрывали белые березы и черные сосны, высаженные вдоль летной полосы. Это был не настоящий аэропорт, а поле на одну полосу в сельской местности. На последнем вираже Аврора заметила дома в лесу. Большие, далеко отстоящие один от другого, на расчищенных участках, где летом наверняка росли овощи или даже цветы. Сейчас, разумеется, это были просто ровные озера снега, на которые уже легли тени деревьев, хотя день еще не начал клониться к вечеру. У летного поля ждала машина. Прогретая, с работающим двигателем – еще одно маленькое благо из тех, которыми оделяют приближенных Берии сего мира и за которые эти приближенные будут драться когтями и зубами. Ехали не больше пятнадцати минут, потом машина замедлилась и свернула в массивные кованые ворота между каменными столбами. Подъездная дорога между высокими темными елями вела к большому дому с несколькими усадебными постройками, из которых размерами особенно выделялась конюшня. Машина остановилась у парадного крыльца ровно настолько, чтобы солдаты выгрузили из багажника вещи, в том числе чемоданчик с пожитками Авроры. Затем машина свернула к конюшне – такой огромной, что они просто въехали в центральный проход. Амбарные ворота за ними закрылись. Теплее от этого не стало, но, по крайней мере, внутри не так свистел ветер. Свет попадал снаружи через несколько окон под самым потолком, и все равно Авроре, когда та на деревянных ногах вылезла из машины, пришлось несколько мгновений ждать, пока глаза привыкнут к полутьме.

То, что она увидела из окна автомобиля, с неожиданной силой пробудило в ней воспоминания раннего детства – виды города, который теперь звался Ленинградом, но который цари строили под названием Санкт-Петербург. За годы в Штатах Аврора забыла тот особый имперский стиль, но здесь он был везде, и она как будто вернулась в свои пять лет, когда с папиных плеч смотрела на Зимний дворец или цеплялась за Вероникину шинель по пути в школу. Она знала, что это такое: дача, то есть загородный дом. Однако буквально слово «дача» означает подарок: в прежние времена царь жаловал такие дома членам правящего класса за какие-нибудь заслуги перед собой. Все здесь – особенно въездные ворота и сама центральная усадьба – очень походило на красивые старинные здания, памятные ей по Санкт-Петербургу. Впрочем, любовь к помпезности, очевидно, полагалось сочетать со вкусом к деревенски-посконному. И оно явно присутствовало в конюшне. Тот, кому благодарный царь презентовал эту дачу, определенно был кавалерийским офицером. Генералом, без сомнения. Стойл хватило бы на поло-пони для двух команд и еще осталось бы место для рабочих и верховых лошадей. Открытое пространство в середине было куда больше, чем нужно, чтобы просто выводить лошадей; оно приближалось размерами к манежу, хотя и делилось двойным рядом бревен, способных удерживать тяжесть крыши и зимнего снега.

Увы, ни одной лошади внутри не было, и, по всему, конюшню начали перестраивать в гараж. Насколько на морозе вообще можно чувствовать запахи, здесь пахло только металлом и бензином, а не кожей и навозом. Аврора вспомнила конюшни в Форт-Майере, превращенные армией в гараж ландесъегера.

Однако здесь до этого было еще далеко. Может быть, к работе намеревались приступить, когда потеплеет. Сейчас ничего такого не совершалось, только горел огонь в железной бочке возле накрытого одеялом стола. Огонь заслоняли четверо солдат, все в зимних шинелях, с карабинами за плечом и наганами в кобурах на боку. Сейчас они отошли, уступая место новоприбывшим. Трое стали поперек центрального прохода. Четвертая фигура сделала от силы полшага, и все равно по мелким особенностям движений в ней сразу угадывалась женщина.

Она обернулась и встретилась с Авророй глазами.

Это была Вероника.

Первым желанием Авроры, когда она оправилась от изумления, было броситься к Веронике. Даже обнять ее. Однако Вероника – удержав Аврорин взгляд ровно настолько, чтобы у той не осталось сомнений, кого она видит, – быстро покосилась на Берию и вновь на Аврору, словно говоря: «Ни в коем случае».

Затем Вероника развернулась прямо к ним.

– Да, – сказала она. – Времени прошло много, товарищи, но это безусловно та самая девочка.

– Очень хорошо. – Берия подошел к огню и вытащил руки из карманов, чтобы согреть ладони. Пламя отражалось в стеклах его очков, как это было в домике для подледного лова на реке Урал. И все равно Аврора понимала, что он смотрит на нее. – Осталось лишь два испытания, прежде чем я буду в тебе уверен. – Он кивнул в сторону стола: – Посмотри, что здесь.

Аврора подошла к столу и откинула одеяло. Под ним оказались аккуратно разложенные детали пистолета-пулемета Томпсона, включая коробчатый магазин.

– Тут темновато, – продолжал Берия, – но если ты говорила правду, то легко его соберешь. – Он повернулся к Веронике: – Товарищ, быть может, вы найдете что-нибудь, что можно поставить в качестве мишени.

Он кивнул на манеж, который и впрямь мог послужить стрельбищем, если вам не жалко, что в амбарных воротах появятся несколько пулевых дырок. Очевидно, та же мысль пришла сейчас Берии.

– Шпак, – сказал он, – будьте добры, откройте ворота.

Шпак как будто немного опешил и выразительно глянул на трех солдат. Тут он заметил, как бдительно они наблюдают за Авророй, и, видимо, сообразил, что их дело – не ворота открывать, а обеспечивать безопасность Берии. Шпак и Вероника двинулись в одну сторону. Вероника вытащила на середину козлы и установила их на расстоянии чуть меньше двадцати метров от стола, Шпак отошел на дальний конец и принялся дешифрировать старинный кованный механизм запоров.

Чувствуя на себе пристальные взгляды солдат, Аврора начала повторять череду операций, которую изучала в Библиотеке Конгресса, впервые осуществила в спрингфилдском амбаре на глазах у Немого Эла, а затем еще раз в гараже Киддов неподалеку от Форт-Сиклса. Детали вставали на место одна за другой. Она гадала, как сильно нужно напортачить, чтобы Берия кивнул солдатам и ее расстреляли у дальней стены конюшни. Впрочем, это не имело значения. Автомат собрался быстро, без единой ошибки.

Оставалась последняя деталь. Аврора взяла магазин. Увесистый, набитый свинцом. Вопросительно взглянула на Берию.

– Ну конечно, – сказал он. – Как иначе ты пройдешь третье испытание?

Аврора заметила, что один солдат встал прямо позади нее, и услышала негромкий звук расстегиваемой кобуры. Одно неверное движение – и она получит пулю в затылок. Поэтому очень осторожно, глядя прямо через манеж, она прищелкнула магазин и отвела затвор, досылая патрон. Вероника установила на козлы три полена в качестве мишеней и отошла в сторону. Шпак открыл амбарные двери и возвращался к остальным. Аврора держала «томпсон» дулом вниз, дожидаясь, когда все уберутся с линии огня.

– Убей его, – тихо, но вполне отчетливо сказал Берия.

– Извините, товарищ?

– Убей Шпака.

Ее родичи в Монтане часто обсуждали огнестрелы и сравнительные достоинства разных боеприпасов. Слушать их было скучно, но часть сведений она невольно впитала. Длинноствольное оружие – в основном винтовки, весь смысл которых заключается в том, чтобы стрелять на большие расстояния, и патроны у них мощные. Пуля из винтовки прошивает мягкую мишень насквозь, как игла. «Томми» стал своего рода новшеством, поскольку стреляет обычными пистолетными патронами. Эти пули, большие и медленные, бьют сильно и частенько остаются в теле. Скорее удар кулаком, чем стилетом.

Шпак был всего лишь вторым человеком, которого Аврора расстреляла, но все прошло так же, как с миссис Кидд. Наверное, когда стреляешь в кого-нибудь из револьвера, между выстрелами проходит довольно времени, чтобы жертва (если ты вообще решишь потратить на нее вторую пулю) успела ощутить первую, и почувствовать, каково это, и с ужасом ждать следующей. Очередь из десятка выстрелов за несколько секунд – иное дело. Все равно что под машину попасть. Аврора умела гасить подброс ствола и сейчас особенно прикладывала к этому все силы, потому что стремилась показать сноровку. В первую очередь Веронике. Но еще она не хотела слишком рано попасть Шпаку в голову. Нет, пусть прежде поймет, что она его убивает. Впрочем, очень скоро натиск летящего свинца отбросил его на спину, так что пули, если не зарывались в землю, по большей части входили ему в пах и, прошив тело насквозь, все равно попадали в голову.

Аврора положила «томпсон» на стол, подняла руки и громко, чтобы слышать свой голос за смехом Берии, спросила:

– Теперь вы мне верите?