18. Форт-Сиклс, Северная Дакота. Сентябрь 1933 г

Дон отклонила любезное предложение штата Северная Дакота предоставить ей общественного адвоката и подписала бумагу, что будет защищаться сама. К чести ее обвинителя, местного прокурора – и к удивлению Дон, которая с судебной системой встретилась впервые, – тот всячески старался ее переубедить. Он разъяснил тяжесть обвинений и перечислил, какими способами даже самый плохо обученный и равнодушный общественный защитник может заметно сократить ей срок, а то и добиться от присяжных вердикта «невиновна». Дон было приятно, что прокурор видит в ней девушку неглупую и небезнадежную, такую, на которую не жалко потратить время. Он пытался говорить с нею как один разумный, образованный человек с другим – возможно, по роду занятий такие люди встречались ему редко. Она пыталась свернуть разговор, объявив, что намерена признать себя виновной и не думает, что для этого нужен адвокат. Прокурор и тогда не отстал. Он объяснил, что, возможно, адвокат найдет лазейку в его, прокурора, обвинении, и тогда ее признание будет глупой ошибкой.

Это было по-своему занятно – смотреть, как работает юридический ум, – но Дон подозревала, а Реджи потом подтвердил, что прокурор не хотел помочь Дон, а просто добивался исполнения всех формальностей, чтобы приговор нельзя было оспорить.

Дон ни то ни другое не волновало. Ей нужно было, чтобы заседание прошло в известный день, и скоро. Адвокат мог бы осложнить дело ходатайствами и проволочками.

За неделю до предъявления обвинения Реджи навестил ее несколько раз. Разговаривали намеками, так как наедине их не оставляли. Реджи часто упоминал грядущую семейную встречу, на которую съедутся братья, дядья и племянники со всего Запада и Среднего Запада. Многие детали подготовки, безусловно интересные для Дон, на самом деле ее не касались, так что и говорить о них было незачем. Ей требовалось обсудить с Реджи лишь несколько пунктов. Во-первых, что все должно произойти в конкретный день и в конкретное время. Во-вторых, что ей необходимо забрать чемодан. И в-третьих (это она сообразила как-то поздно вечером, когда все продумывала), ей понадобится веревка длиной сто футов. Вслух такого сказать было нельзя, а сказать требовалось, так что Дон написала записку и вложила Реджи в руку, когда никто из охранников на них не смотрел. Читать Реджи не умел, но Дон рассчитывала, что среди приехавших в город «родственников» кто-нибудь грамотный найдется.

Теперь оставалось лишь ждать великого дня. Сокамерниц у нее не было. Реджи принес ей книжку – вестерн в мягкой обложке, – но Дон уже прочитала его дважды. Закладкой служила газетная вырезка – статья про Бонни и Клайда, которую отправил ей по почте на имя Реджи троюродный брат из Монтаны. Они иногда переписывались, и он знал, что Дон интересуется бандой Бэрроу. Немалую часть статьи занимала баллада, написанная самой Бонни Паркер и, видимо, отпечатанная в какой-то момент, когда Бонни сумела раздобыть пишущую машинку и копирку. Баллада называлась «Жизнь и смерть Бонни и Клайда», хотя, насколько все знали, они были до сих пор живы. В любом случае со стихами имело смысл ознакомиться. Вечером накануне предъявления обвинений Дон еще разок их перечитала до того, как охранники выключили свет. Завтра она или погибнет, или уцелеет – это одно можно было сказать точно. Если уцелеет, то будет в бегах, как Бонни. Если погибнет – то это уже будет не важно.

Дон гадала, лучше ли погибнуть рядом с любимым. Лежать с ним в одной могиле. Вроде бы какая разница? Ее с детства учили не верить в Бога и загробную жизнь, и все же она находила это трогательным: Бонни так любит своего Клайда, что думает, будто в смерти что-то изменится, если ее мертвое тело будет лежать рядом с его мертвым телом. Голос отца звучал в голове, указывал, что разница будет для живых, политическая. Могила станет мемориалом, куда будут стекаться массы. Сплотит их для борьбы. Однако у Бонни вроде не было политических убеждений, кроме ненависти к полиции.

Размер у Бонни хромал, что правда, то правда. Дон пыталась оправдать это гипотезой, что баллада сочинялась на заднем сиденье «форда», несущегося по ухабистой грунтовке, пока Клайд выжимал из восьмицилиндрового двигателя все, чтобы не допустить преследователей-копов на расстояние выстрела.

Преданность Бонни Клайду, ее спокойная готовность умереть вместе и лежать с ним в одной могиле завораживала Дон, но была ей совершенно чужда. В жизни самой Дон были три парня. Билли Бах. Но Паттон сказал, что Билли ей не подходит, и Дон тут же поняла, что Паттон прав. Словно желая это подчеркнуть, Билли вступил в ландесъегер. Дик был ужасно мил, но только подумать, куда ее это завело. И, наконец, странная история с Немым Элом. Лежа в темноте на тюремной койке ночью накануне заседания суда, глядя в потолок, Дон вынуждена была признать, что Эл по многим параметрам вышел бы для нее лучшей парой. Если, конечно, забыть, что он обманул ее, предал и был ключевой фигурой правительственной операции, в которой погибли ее отец и его друзья.

Задремывая, она воображала кое-что довольно пикантное с участием Немого Эла и наручников. Если он ее выследит и арестует, хватит ли ее женских чар, чтобы сломать его железную самодисциплину? С руками, скованными за спиной, сможет ли она победить его одним лишь лицом и словами? И если да, как это все будет?

Поутру, однако, в мысли Дон проник совсем другой мужчина, не фигурировавший во вчерашних дремотных грезах. Боб Оверстрит, чисто выбритый висконсинский инженер, приютивший ее у себя в Гэри. Весь следующий год Дон поддерживала с ним связь по почте. В последнем письме, отправленном недели две назад, он упомянул, что компания отрядила его в Сан-Франциско строить какой-то мост. Боб прямо этого не сказал, но Дон поняла, что он предлагает ей убежище на случай нужды.

Идея уехать – не на Западное побережье, а далеко-далеко в Магнитогорск, – очевидно, пришла ей в каком-то уже позабытом сне, потому что, когда Дон открыла глаза, эта идея уже была в ее голове, совершенно четкая. Именно так надо поступить. Завтра Дон умрет. Аврора как-то доберется до Сан-Франциско и начнет новую жизнь в Советском Союзе. Куда лучше той, что описала Бонни:

Оставалась одна неприятная мелочь – она сидела в тюремной камере Форт-Сиклса. Однако план ее освобождения был уже запущен, и Дон не могла ни ускорить его, ни отменить.

Она проторчала на койке большую часть дня, ничего не делая, просто дожидаясь, когда ее отведут в зал суда. Заседание было намечено на утро, но (насколько Дон могла понять по обрывкам разговоров между охранниками) оно откладывалось и откладывалось. Поезд, которым ехал судья, опоздал на несколько часов. Судью вызвали на какое-то срочное совещание. Перед ней должны были рассмотреть другие дела, и они оказались неожиданно сложными. Пришло время обеда. Обед затянулся.

Дон начала всерьез опасаться, что все пойдет наперекосяк. Банк закрывается в три. Банда – не было смысла называть это как-то иначе – будет ждать сигнала Реджи. Реджи не даст сигнала, пока приставы не выведут Дон из камеры в зал суда. В этот момент начнется ограбление банка. Копы услышат перестрелку и бросятся в банк, оставив суд почти не охраняемым. Реджи и два его сообщника будут там, вооруженные. Они легко вызволят Дон и рванут к месту встречи с грабителями – некоему дому на реке, откуда Дон требовалось забрать чемодан.

Но если слушанья не начнутся до трех, банк закроется. Чтобы не упустить добычу, банда, скорее всего, просто ворвется туда со стрельбой без чего-нибудь три. Если Дон будет еще в камере, то там и останется.

Колокола на церкви через площадь пробили два, затем половину третьего. Дон сидела на койке, закрыв глаза, и мысленно составляла заявление судье, что она все-таки просит адвоката, когда в двери заскрежетал ключ и вошел пристав.

– На выход, мисс, – объявил он.

Дон встала. Кровь отлила от головы, в глазах потемнело. На ватных ногах она вышла из камеры, пристав ухватил ее под локоть и протащил за угол и дальше по коридору мимо мужских камер. Затем через другую запертую дверь, по лестнице и еще одним коридором в здание суда. Несколько мучительных минут Дон маялась в примыкающей комнатке, пока наконец не открылась дверь в зал. Пристав отвел Дон на скамью подсудимых, окруженную низкой, по сути символической загородкой. По одну сторону восседал по помосте судья лицом к залу вместимостью человек пятьдесят. Зрителей было десять-двенадцать, один как раз выходил в заднюю дверь. Дон посмотрела на последний ряд. Там сидел Реджи с одним из своих сообщников. Другой как раз вышел – подать сигнал ребятам, ждущим у банка. Все должно было начаться сию минуту.

В зале было тихо, только судья на помосте шуршал бумажками, открывая нужные документы. Дон отчетливо услышала мужской голос с одного из передних рядов. Там расположились трое. Аккуратные и, по меркам Форт-Сиклса, хорошо одетые. Очевидно, не местные. Лет от двадцати пяти до тридцати пяти. Говорил тот, что в середине. «Это она. Я ее где угодно узнаю», – засвидетельствовал он, указывая на Дон. Та скользнула взглядом вдоль пальца, нацеленного в нее, как револьверное дуло, и уперлась в Немого Эла.

Мгновение они смотрели друг на друга.

Впрочем, он первым отвел глаза – его отвлекла автоматная стрельба на улице.

Из-за того, что Дон и Реджи на тюремных свиданиях объяснялись полунамеками, план она себе представляла лишь в самых общих чертах. Впрочем, у нее осталось впечатление, что, встречайся они наедине и разговаривай часами, Реджи мало что сумел бы добавить насчет порядка операции. Некоторые назвали бы это легкомысленным безрассудством. До лета 1932 года Дон была бы в их числе. Но все увиденное в Вашингтоне научило ее скептически относиться к планам в целом и к сложным планам в частности. Время от времени, вспоминая события того лета, она в отчаянии трясла головой: сколько же умственных усилий вкладывали коммунисты в составление планов. Они даже планировали свое планирование, составляли график посвященных ему встреч. Те, кто на самом деле что-то делал, люди вроде бунтаря-морпеха Джона Пейса, вежливо, но твердо демонстрировали полнейшее равнодушие. Пейс, по всему, признавал планирование лишь постольку, поскольку оно занимает любителей планирования, и те на какое-то время от него отстают.

Именно через такую призму Дон впоследствии изучала заметки о подвигах Бонни и Клайда, Красавчика Флойда, Малыша Нельсона и других «врагов общества», как их называли в газетах и на суровых фэбээровских пресс-конференциях. Баллада, в которой Бонни сравнивала свою жизнь с дорогой, где не видно ни зги, мало походила на творение завзятого планировщика. Реджи, хоть и не прославился настолько, чтобы газеты писали о нем как о враге общества, все же побывал в изрядном числе переделок и общее представление о том, как в них развиваются события, получил. Он, судя по всему, тоже планов не составлял. Жизнь не полная лотерея; есть разумные способы подтасовать шансы в свою пользу, но как только начинается перестрелка, все планы, кроме самых общих, элементарных, летят к черту. Что, возможно, больше говорит о человеческом мозге и его реакции на пальбу и кровь, чем о самих планах.

В данном случае план был такой: «в здании суда и в тюрьме полно копов, но их отвлечет ограбление банка, а дальше как-нибудь что-нибудь». Другими словами, насколько Реджи вообще составлял планы, планы эти не включали трех наверняка вооруженных фэбээровцев в зале суда – фэбээровцев, которые приехали сюда из-за Дон и, в отличие от пристава у нее за спиной, знают, что она не просто заблудшая сиротка, у которой в поезде случилась неприятность по женской части.

Но в определенном смысле это не имело значения. Тем-то и хорош подход Реджи. План не может пойти наперекосяк, если его нет. Дон это понимала и ценила, но ей думалось, что Реджи и его сообщникам, возможно, полезно будет знать больше.

Звук очередей из нескольких «томпсонов» в ста шагах отсюда, у банка, перемежаемый ружейными выстрелами и ревом восьмицилиндровых автомобильных моторов, парадоксальным образом вызвал в зале суда полную тишину. Все мучительно напрягали слух, силясь понять, действительно ли происходит то, что им кажется. Все, за исключением тех, кто этого ждал. Забавная подробность: церковные колокола начали отбивать три часа.

От окна донесся хлопок, на стекле возникла дырка и система трещин.

– Реджи, – начала Дон. Она говорила отчетливо, но кричать не было нужды, – эти трое – фэбээровцы.

– Знаю, – ответил Реджи и застрелил одного из троих. Не Эла, а того, что был от Дон справа. – Ты на моей линии огня, – добавил он с выразительным кивком.

Это переключило ее мысли на новую и важную тему: что должна была сделать она. Хорошо быть членом банды – как сейчас Дон, – с умением сперва стрелять, а планы обдумывать позже (или никогда), но для этого требовалось включиться и начать действовать.

Дон смутно ожидала, что должна будет смирно ждать на скамье подсудимых, пока все служители закона не убегут разбираться с ограблением банка. Тогда Реджи и его друзья натянут на лица банданы, вытащат пистолеты, выйдут на середину зала суда и разоружат пристава. Однако присутствие фэбээровцев уже торпедировало этот план. Теперь Дон, как указал Реджи, осложняла ему действия тем, что находилась между ним и мишенями. Правда, это не помешало ему уложить одного фэбээровца метким выстрелом. Тем не менее Дон следовало убраться.

Она глянула на пристава. Его делом было присматривать за Дон. Обязанностью этой он пренебрегал до такой степени, что она чуть не возмутилась. Все его внимание было устремлено на федерального агента, который, захлебываясь кровью, оседал на колени. Дон обеими руками оперлась на ограждение скамьи подсудимых и перемахнула на другую сторону. Хорошо, что никто на нее не смотрел, потому что прыжок вышел позорным. Во-первых, она была в юбке, а во-вторых, ее внутренние органы еще не вполне зажили после хирургического вмешательства миссис Кидд несколькими неделями раньше. Через ограждение Дон перемахнула, но в итоге растянулась на полу и много что себе ушибла. Впрочем, сама позиция была правильной, поскольку, судя по тому, что Дон слышала, в зале шла полноценная перестрелка.

Папа и другие ветераны рассказывали, как их учили проползать по-пластунски под колючей проволокой и как во время Великой войны они употребляли это умение на ничейных полосах. Теперь Дон двинулась таким манером через зал суда, прямо перед судейским помостом – туда ей требовалось добраться, чтобы оставить фэбээровцев как можно дальше. Идея, что Немой Эл защелкнет на ней наручники, утратила романтическую привлекательность. Но и такое планирование оказалось ошибочным – двое уцелевших федералов перебежали за помост, один даже перескочил по пути через Дон. Осколки мрамора ударили ей в лицо. Она рискнула чуть приподняться и на четвереньках заспешила к скамье присяжных, а оттуда по боковому проходу к задней двери.

Внезапно человек прямо перед ней, стоя на одном колене, выстрелил из револьвера. Но это, видимо, был товарищ Реджи – тот, что выскользнул из зала суда подать сигнал. Он вбежал через другую дверь и открыл перекрестный огонь по федералам. Лицо у него было скрыто красной банданой. Узнав Дон, он энергично замахал в сторону заднего выхода, как будто выгоняя назойливую муху. Поскольку фэбээровцы отстреливались, Дон не поднимала головы, пока не проползла мимо него. Миновав сообщника, она вскочила и ринулась наружу.

Сбегая по крыльцу судебного здания, Дон глянула через площадь и немного опешила, увидев, что ограбление еще не завершено. Несколько копов прятались за машинами или углами домов. Бандиты, засевшие в банке (архитектурно напоминавшем крепость), стреляли по каждому, кто высунется. Ситуация выглядела патовой. Сколько времени ушло на то, чтобы обчистить банк? Добрались ли они до Господних денег? Эти вопросы пронеслись у Дон в голове, потом она сообразила, что с подачи сигнала прошли от силы минута-две. События в зале суда развивались очень быстро. Быстрее мысли.

Перед судом остановился автомобиль. Дон была уже на нижней ступеньке, Реджи и два его товарища отступали следом. Красная Бандана хромал на одну ногу и продвигался медленно. Реджи и второй товарищ прикрывали его, пятясь, чтобы не поворачиваться спиной к зданию, из которого по ним в любую секунду начнут палить. Реджи обернулся лишь раз – крикнуть шоферу (который, судя по натянутой на лицо бандане, тоже участвовал в операции):

– Добрось до точки и возвращайся!

Шофер откинулся назад и открыл заднюю дверцу за мгновение до того, как Дон очутилась у машины. Она хотела было нырнуть внутрь рыбкой, но поняла, что это будет чересчур, да и к акробатическим трюкам она была еще не очень способна, поэтому села в машину более или менее приличествующим даме образом и передвинулась на место за шофером. Он, впрочем, уже выскочил и бежал к охромевшему товарищу.

Реджи с Синей Банданой, укрывшись за парапетом, ушли в необъяснимо медитативную процедуру перезарядки револьверов. Шофер, пригибаясь, проскакал вверх по ступеням, подставил плечо и, взвалив Красного себе на спину, принялся торопливо спускаться обратно к машине. Из окна прогремели выстрелы. Реджи и Синий тут же ответили. Шофер наклонился и швырнул Красного в общем направлении передней пассажирской дверцы. Пока он обегал машину и садился за руль, Красный успел наполовину вползти на сиденье. Когда они тронулись, ноги Красного еще волочились по мостовой, но за первые два квартала он кое-как втянул их внутрь. После этого шофер втопил газ. Дон лежала на заднем сиденье, поскольку, судя по звукам, машину обстреливали. Кто именно – фэбээровцы из здания суда или окружившие банк полицейские, – она не поняла.

До «точки», как выразился Реджи, домчали не больше чем за шестьдесят секунд. «Точкой» был городской парк – вернее, то, что станет парком, когда у жителей Форт-Сиклса найдутся время и деньги на парковые сооружения. Сейчас здесь был просто участок с табличкой на въезде. Кусты и деревья поменьше вырубили, землю засеяли травой. Большие деревья оставили, так что получился переход от города к более лесистой речной долине. Шофер одним махом въехал на бордюр и зигзагом понесся между деревьями к опушке леса. Там под присмотром мальчика лет тринадцати паслись несколько оседланных лошадей.

На этом последнем отрезке пути Дон снова сидела, чтобы держаться изо всех сил, когда автомобиль мотало на ухабах. Цеплялась она за водительское кресло. Еще до того, как затормозить, шофер обернулся и рявкнул в дюймах от ее лица:

– Вылезай! И дуй отсюда!

Со всех сторон от Форт-Сиклса на сотни миль тянулись открытые равнины. Но через сам городок протекала река, и ее долина глубоко врезалась в песчаник, подстилающий мягкую степную почву. Весь городок стоял на одном берегу, потому что строить здесь мост было чересчур дорого – сама река имела в ширину футов двадцать, но долина – добрых полмили. Вся она заросла лесом. Уходить от копов по прерии – чисто автомобильная гонка, вопрос, у кого мощнее моторы и полнее баки. На много миль все как на ладони. Ты уйдешь, только если оторвешься настолько, что незамеченным свернешь на каком-нибудь сельском перекрестке.

Уходить от копов по лесистой долине – совершенно другое дело. Видимость ограничена несколькими ярдами. И копы наверняка не ждали такого гамбита. Для серьезной погони они вынуждены будут вернуться и раздобыть лошадей. А люди, которых нанял Реджи, в любом случае могут дать фору любым полицейским.

Погони пока вроде не было. Сцена на опушке леса по сравнению с происходящим в городе выглядела настолько мирной, что Дон не стала бы торопиться, не будь шофер так взвинчен. Она подошла к мальчику, стоящему подле лошадей. Наполовину индеец, подумала она. Нет, стопроцентный индеец, но коротко стриженный и одетый как работник на ранчо.

– Какую мне взять? – спросила Дон. По седлам и другой сбруе она видела, что лошади по большей части чьи-то, и так же не могла сесть на чужую лошадь, как угнать чужой автомобиль.

– Пози, – сказал мальчик, кивая на аппалузскую кобылу, которая нервно щипала траву чуть в стороне. – Ты крупная, – продолжал он, меряя Дон взглядом, – но остальные еще крупнее. И в лесу Пози не подведет.

– У тебя, часом, нет лишних джинсов или кожаных штанов?

– Нет, мэм.

– Можно тогда на минутку твой нож?

Мальчик вытащил нож из ножен на поясе, и Дон разрезала юбку на половину длины, спереди и сзади, чтоб хотя бы перекинуть ногу через седло.

– Туда, – сказал мальчик, подсадив ее на лошадь. Он из-под ладони сощурился на лес. – С милю.

– Я просила у Реджи…

– …стофутовую веревку. Она у меня там.

Мальчик пошел к большому старому дубу, под которым на голой земле было разложено всевозможное снаряжение. Дон и Пози тем временем начали знакомство. Пози сообразила, что Дон хочет последовать за мальчиком, и двинулась в его сторону. В нескольких шагах от них шофер оказывал неотложную медицинскую помощь Красной Бандане, который распластался рядом с машиной, кое-как выпроставшись из дверцы.

Мальчик протянул Дон аккуратно смотанную бухту пенькового каната. Дон прицепила ее на луку, развернула Пози и поскакала в лес. Впервые за долгое время – за несколько лет уж точно, – она была одна, ехала куда хотела через дикий край, и несмотря на все плохое, оставшееся позади, и неопределенное будущее, это было как возвращение домой.

На этой стороне лес полого спускался к речке. В двух местах сверху змеились притоки, каждый в своем маленьком ущелье. Дон обнаружила, что легче ехать по отмели или даже пускать Пози брести по колено в воде, чем одолевать эти препятствия. Почти всю дорогу берег по правую руку, за речкой, был такой же крутой и заросший, как слева. Однако вскоре после того, как Дон миновала второй приток, река плавно повернула влево. Большая излучина в форме подковы огибала выступ розовой скальной породы. Мало какая лошадь одолела бы такую крутизну, поэтому здесь Дон переехала через реку. Уступ по правому берегу был невысок – Пози вскарабкалась на него без труда, – а дальше начинался совершенно плоский участок. Песок и гравий, слишком грубые, чтобы называть их почвой, тянулись футов на пятьдесят до того места, где снова начинался лес. Из-за того, что полоса эта часто заливалась, деревья здесь были не толще запястья Дон, да и те по большей части вырубили или помяли колесами автомобилей и грузовиков. Ибо здесь преподобный Кидд крестил людей. Если повернуть прочь от реки, где-то там отыщется лиственный туннель над грунтовой дорогой – двумя колеями, которые проложили прихожане Кидда и те, кто ездил сюда порыбачить и выпить пивка. Еще дальше грунтовка соединялась с гравийкой, ведущей в индейскую резервацию. По этой дороге банда Реджи и намеревалась эвакуироваться, но пока машин слышно не было.

Повсюду валялись пустые бутылки и чернели холодные кратеры кострищ. Дон доехала до места, где было хоть немного высокой травы, спешилась и привязала повод к хилому деревцу. Затем сняла веревку с луки, забросила на плечо и по тропе, протоптанной Киддами с их паствой, зашагала к реке. По опыту Дон знала, что здесь прямо под берегом река глубже. Когда она спрыгнула, юбка надулась и вывернулась, почти закрыв ей лицо. Дон со свистом втянула воздух, входя в ледяную воду, и пересилила легкую панику от того, что не устояла на дне и течение протащило ее несколько ярдов. Однако самая глубокая часть русла была уже позади. С каждым шагом к другому берегу течение слабело, а вода делалась мельче. Несколько раз Дон оскользнулась на невидимых камнях, но скоро уже плескала через песчаную отмель сперва по колено, потом по щиколотку. И вот она на берегу, смотрит снизу на дом Киддов.

Они на Господни деньги наняли рабочих построить деревянный помост над бровкой каменного уступа, на котором стоял дом. Он выдавался не более чем на ярд, но Дон, идя вдоль скального обрыва, различала изнанку досок и держащие их балки. Хотя издали обрыв казался отвесным, вблизи стало видно, что камень неровный, с выступами и зацепками, так что вскарабкаться по нему можно.

И вот Дон уже скрючилась под досками, в густой тени – вечернее солнце светило с противоположной стороны дома. Она размотала веревку, так что один конец скользнул вниз по обрыву, а другой пропустила за балку – пропитанный креозотом брус, вмурованный в цемент, который рабочие залили прямо на камень, – и потянула на себя. Когда два конца веревки закачались примерно на одной высоте – ярдах в двух над рекой, – Дон остановилась. Теперь, держась за два конца, любой мог подняться на обрыв или спуститься с него. А если потянуть за один, то веревка сдернется, не оставив следа.

За все время Дон не слышала никаких звуков из дома. Она неплохо знала Киддов и была уверена, что они еще в больничке. Либо, поскольку все произошло позже задуманного, едут обратно. Но главное, в доме никого не было. Дон отыскала ступеньки на помост. Часть его была открыта стихиям, часть – превращена в веранду. Оттуда незапертая дверь вела в буфетную. За буфетной располагалась кухня, а из кухни Дон попала в жилую часть дома.

Занятно было бы побродить по комнатам, посмотреть семейные фотографии и все такое, но время поджимало. Дон поднялась по лестнице и нашла спальню, где преподобный Кидд держал свой гардероб. Черных костюмов в избытке. Дон обменяла свою разрезанную юбку на пару его брюк. Они были широки в поясе, но она продела в шлевки черный галстук и туго его затянула. На ней была бежевая блузка. Дон надела сверху джинсовую рабочую рубашку и черный пиджак. От запаха Кидда ее чуть не вывернуло. Хуже того, от шарфиков миссис Кидд воняло хозяйкой, но Дон выбрала два самых темных и намотала на шею и на голову.

Дальше по коридору была обещанная ей спальня – место, где миссис Кидд вколола бы ей смертельную дозу морфия. Однако чемодана там не обнаружилось. Ну, разумеется. Зачем бы они стали затаскивать наверх такую тяжелую неуклюжую вещь?

Дон отыскала лестницу в подвал. Он был низкий, сводчатый, с неровным земляным полом. Со стороны реки имелся люк в тесное пространство под настилом. Дон решила, что он может пригодиться, так что распахнула его и оттащила в сторону то, что мешало в него пролезть.

Со стороны фасада ступеньки взбегали к наклонной двери во двор. У основания этой лестницы прямо на земле и стоял ее чемодан. Дон его открыла. Внутри ее дожидались только коммунистическая теория и пропаганда – одежду всю вытащили. Дон вышвырнула книги, оторвала второе дно из кедровых планок и увидела скрипичный футляр, в точности каким его помнила.

Он был по-прежнему заперт. Ключик тюремщики конфисковали, и Дон не рассчитывала увидеть его снова. В захламленном подвале не было инструментов и не было места, где с ними развернуться. Дон втащила футляр по лестнице, толкнула дверь, вылезла во двор и увидела отдельно стоящий гараж всего в нескольких шагах от дома. Дверь гаража была просто притворена, внутри у одной стены стоял верстак. Пупсик явно не был мастером на все руки, но несколько сверл и пара молотков у него на стене висели. Дон в два счета расправилась с замком и откинула крышку. Детали «томпсона» лежали в точности так, как больше года назад в виргинском амбаре, когда Немой Эл помогал ей закрыть футляр.

При сборке Дон раза два ошиблась, но детали соединялись одним-единственным способом, и скоро она все вспомнила. Затем Дон вставила магазин, увеличив вес автомата вдвое. Она повернула его к полоске закатного света, бьющего в приоткрытую дверь, отвела назад рукоять затвора и убедилась, что патрон правильно вошел в патронник.

Автомат был тяжеленный. Она украла несколько ярдов прочного шпагата и продела его в антабки в передней и задней части «томпсона», так что получился самодельный плечевой ремень. Дон повесила полностью собранный и заряженный пистолет-пулемет на плечо и принялась осматривать гараж в поисках чего-нибудь, что будет хорошо гореть. Недостатка в таком здесь не было.

Дон читала много криминальной хроники, и знала, что напишут в газетах. После перестрелки в банке грабители под прикрытием шквального огня из «томми» и автоматических винтовок Браунинга, а также списанных гранат времен Великой войны, запрыгнули в пару угнанных автомобилей и рванули из города. Один автомобиль скоро бросили в местном парке, приехавшие в нем скрылись на лошадях в лес. Второй автомобиль на большой скорости вырвался из Форт-Сиклса, преследуемый местной полицией, на помощь которой пришли два случайно оказавшихся в городе федеральных агента. Из-за незнания местности грабители по ошибке заехали в тупик: грунтовая дорога, на которую они свернули, вела к обрыву над рекой. В конце дороги стоял великолепный дом, которым владели преподобный Кидд, независимый проповедник, и его жена, медсестра из близлежащей клиники Управления по делам индейцев. По счастью, обоих этих достойных граждан не было дома, когда в их двор влетел угнанный автомобиль. Грабители, видя, что путь к отступлению отрезан полицейскими машинами, под шквалом огня вбежали в дом и засели там, стреляя через разбитые окна из всего имевшегося у них оружия, а в промежутках выкрикивая оскорбления в адрес служителей порядка. В потоке брани и проклятий слышался женский голос, и это навело полицию на мысль, что ограбление совершила шайка Бэрроу. Женщина в черном выглянула в одно окно, затем в другое и дала очередь из «томми». Перестрелка продолжалась до наступления сумерек. Затем, вероятно из-за шальной пули, в одной из жилых комнат вспыхнул пожар. За несколько минут весь дом охватило пламя. Изнутри доносились вопли не успевшей выбраться бандитки и взрывы охваченных огнем боеприпасов. Рванула граната – кто-то покончил с собой, чтобы не сгореть заживо? Женского голоса после этого больше не слышали.

Лишь на следующее утро служители порядка смогли подойти к дымящимся руинам. Предполагается, что некоторые члены шайки выбрались из огня, прыгнув с обрыва в реку. Если это так и если они не убились в падении, то им удалось уйти от преследования.

С преподобным Киддом и миссис Кидд связаться пока не удалось, и местонахождение их неизвестно.

Подлинные события, какими их видела Дон, не слишком от этого отличались, с той разницей, что она наблюдала их, так сказать, не из зрительного зала, а из-за кулис.

Продержавшись до глубоких сумерек, они налили на пол бензина и кинули спичку. К тому времени большая часть шайки уже спустилась по веревкам и перебралась на другой берег, где ждали приехавшие верхом, а также автомобили. Реджи вытащил чеку из гранаты и бросил ее на горящую лестницу в хозяйскую спальню. Граната еще не успела взорваться, когда они с Дон сбежали в подвал. Пожар наверху втягивал поток холодного речного воздуха в люк, – они нашли бы его с закрытыми глазами. Сперва Дон, затем Реджи спустились, и Реджи сдернул веревку. Копы сообразили, что кто-то выбирается с задней стороны, но люди с винтовками на другом берегу не дали им обогнуть дом.

Машины катили по грунтовке к гравийной дороге, когда впереди показались фары. Встречный автомобиль, всего один, ехал со стороны индейской резервации. Все высыпали из машин, укрылись за деревьями, взяли оружие на изготовку, взвели затворы и дослали патроны.

Автомобиль подъехал опрометчиво близко и лишь тогда остановился.

Распахнулась пассажирская дверца, кто-то вылез наружу. Дон услышала шуршание чулок еще до того, как миссис Кидд, сияя белой медсестринской формой, вышла в свет фар.

Дон шагнула на дорогу, поводя дулом «томми».

– Это я беру на себя, – сказала она.