17. Магнитогорск. Февраль 1934 г

Никто из них не дал себе труда представиться – невежливость, оскорблявшая то, что осталось от Аврориного «чувства буржуазных приличий». Она пыталась напомнить себе, что двумя часами раньше ее пытали, и уж если возмущаться, то этим.

Шпак сказал, что получил указание не оставлять следов на ее теле. Аврора вынуждена была отдать ему должное – с задачей он справился. Даже багровые вмятины от тканевых полос, которыми ее привязали к сетке, сошли к тому времени, как Аврору доставили в гостиницу «Центральная». Оглядывая себя в зеркале после горячей ванны, она не видела других следов пережитого, кроме покрасневших век, которые можно было бы запудрить, будь здесь пудра. Горло и легкие жгло, как будто она хлебнула аккумуляторной кислоты, но этого никто не видел. Голос осип, но и это со временем пройдет.

Такой роскоши, как отдельный номер с ванной, Аврора не видела с приезда в Советский Союз. Кто-то уложил и доставил сюда ее вещи из домика в Березках. Она могла бы просто сидеть в постели весь день, наслаждаясь одиночеством, но человек в круглых очках велел ей быть на обеде, и Аврора ясно понимала, что теперь он ее хозяин. Так что она, насколько могла, уложила волосы, надела юбку с блузкой и спустилась в гостиничный ресторан. Там никого не было. Однако в отдельном зале уже вовсю выпивали перед обедом.

За одним концом длинного стола трое мужчин курили папиросы и разговаривали на незнакомом языке. В одном из них Аврора по фотографиям узнала Серго Орджоникидзе, наркома тяжелой промышленности всего Советского Союза. Напротив него сидел Виссарион Ломинадзе, подчиненный Орджоникидзе – какую бы должность он ни занимал официально, все знали его как начальника Магнитогорска. Аврора видела его в городе несколько раз, но даже если бы не видела, узнала бы по непомерной полноте. Она и впрямь никого толще в жизни не видела. Если силы капитализма раздавят рабоче-крестьянскую революцию, он сможет устроиться в цирк уродов. В Магнитогорске все влиятельные люди вращались вокруг него, как электроны вокруг массивного ядра, и он привык в любом помещении оказываться главным. Однако здесь он лебезил и заискивал перед Орджоникидзе.

Между этими двумя, во главе стола, сидел человек в круглых очках.

Аврора знала, что Орджоникидзе и Ломинадзе грузины, как и Сталин. Значит, говорили они по-грузински. Человек во главе стола говорил на том же языке. Значит, он тоже грузин. Однако он занимает более высокое положение, чем Орджоникидзе, раз сидит на почетном месте, да и по всем признакам видно было, что они ведут себя с ним как подчиненные. Но он, разумеется, не Сталин.

Это должен быть Лаврентий Берия. Аврора слышала о нем, но лица не узнала, поскольку газеты обычно его фотографий не печатали.

Рядом с Ломинадзе – а посему, учитывая габариты Ломинадзе, довольно далеко от главы стола – сидел Шпак. Он набивал трубку и вяло таращился на стакан с водой, так как понятия не имел, о чем говорят грузины. Аврориного взгляда он избегал – насколько мог. Едва ли книга Эмили Пост по этикету рассматривала подобную ситуацию. Впрочем, в Советском Союзе такое, должно быть, происходило часто – столкнуться с человеком, который тебя пытал или убил твоих родственников.

Кстати, о родственниках. В дальнем конце стола сидел доктор наук Олександр Физматов, а по бокам от него – двое молодых людей, очевидно, Протон и Электрон. Протон, старший из братьев, хоть и не сильно превосходил Аврору ростом, был широкоплеч и хорош собой, прямиком с комсомольского плаката. Электрон, не то чтобы урод, тем не менее проигрывал в сравнении. Он больше походил на неспортивного юношу, который целыми днями щурится на логарифмическую линейку. Если зеленые глаза Протона сияли, а аккуратно расчесанная шевелюра отливала золотом, то у Электрона глаза были серые, а мышиного цвета волосы свисали на уши и задевали ворот плохо сидящего пиджака.

В социальном сухом остатке за столом получались две разные компании – за одним концом три высокопоставленных грузина, которые с удовольствием пользуются случаем выпить, покурить и пообщаться на родном языке; явившуюся Аврору они вниманием не удостоили. За другим концом – Физматов, вежливый, с тихим голосом. Посередине лишний – Шпак. Он сидел спиной к ряду окон с тройными стеклами, из которых открывался вид на то, чему предстояло стать главной площадью Магнитогорска. Солнце давно зашло, но Аврора знала, что там: постамент под будущую монументальную статую Сталина, а вокруг – море изъезженной замерзшей грязи. Дальше – ворота металлургического комбината, чистая формальность, поскольку рабочие входили и грузовики въезжали с другой стороны. Еще дальше в зимнюю ночь поднимался черный, подсвеченный оранжевым заревом дым от доменных печей.

Что считается буржуазным, а что нет, Аврора сейчас понимала не лучше, чем когда вместе с инженером Оверстритом сошла с парохода во Владивостоке. По всему выходило, что одна из немногих сил, способных потягаться мощью с марксистко-ленинским учением, это страсть мужчин к уважению окружающих. Да и женщин, если честно, тоже. Ведь разве она не вертелась полчаса перед зеркалом в номере, поправляя волосы и одежду? В Магнитогорске – не столько городе, сколько кишащем людьми огромном заводе, – принято было одеваться по-рабочему. Несколькими днями раньше, увидев Шпака в костюме и пальто, Аврора сразу угадала в нем важную птицу. И не потому, что он был одет как бомбист-подпольщик, а именно потому, что он выглядел респектабельно. Ленину и Сталину пролетарские фасоны сходили с рук, но Берия, всего на ступеньку ниже Сталина, носил костюм. Физматовы приложили все усилия, чтобы выглядеть прилично – даже от Электрона пахло бриолином, – и держались дореволюционного буржуазного этикета. Наверное, дело в том, что если вы – доктор наук Олександр Физматов, фактически раб, живущий под угрозой расстрела, и смотрите в бутылочные донышки очков на человеке, который может вас списать, такое просто не имеет значения.

Какие-то условности требовалось соблюдать. Не очень важно какие. Поэтому Аврора обменялась рукопожатиями с Протоном и Электроном и сказала, что рада знакомству. Протон объявил, что ему очень приятно, а Электрон склонил голову, и стало ясно, что он читал старые романы, в которых мужчины кланяются. Они дождались, когда Аврора сядет. Уголком глаза она видела, что Олександр пытается беззвучно просигналить Электрону, чтобы тот по-джентльменски отодвинул даме стул, но Электрон этого не заметил. В конце концов Протон и его отец с улыбкой переглянулись и по очереди сели. Протон через стол налил Авроре воды из графина.

Младшие Физматовы оба учились в Московском университете, что обеспечило затравку для беседы. Студентов всегда можно спросить, нравится ли им учеба. По-видимому, их предупредили не спрашивать Аврору, где она была в последние дни. Она поймала взгляд старшего, когда тот ее рассматривал, и прочла в нем огромное облегчение.

Ее прибытие, очевидно, стало для официантов сигналом нести еду, и довольно скоро Берия постучал перламутровой ложечкой для икры по хрустальной водочной стопке, требуя внимания. Выпили за товарища Сталина. За недавно завершившийся XVII съезд. За Народный комиссариат тяжелой промышленности в лице Орджоникидзе. За Магнитогорский металлургический комбинат (Ломинадзе). За Меч Революции (Шпак). За Горно-металлургический институт (Физматов). За наших американских товарищей (Аврора). За будущее советской науки и техники (Протон и Электрон). За Горнарпит, обеспечивший им обед. Когда с этим покончили и Берия вроде бы собрался сесть и дать людям поесть, Орджоникидзе отбросил салфетку, встал и заставил всех выпить за Берию. Аврора была совершенно без сил и не хотела вливать зерновой алкоголь в саднящее горло, поэтому подливала себе в стопку воду из графина. Шпак раскурил трубку, и дым плыл в сторону Авроры. Она понимала, что до конца дней запах табака будет вызывать в памяти то, что с ней делали на льду реки Урал.

За супом и салатом продолжался светский разговор, по большей части об учебе младших Физматовых, но, когда подали мясо, Берия наконец сообщил, в чем настоящая цель заседания. Тема, ради которой он собрал их за одним столом: аэростаты.

«Опять чертовы аэростаты», – подумала Аврора и сделала над собой усилие, чтобы не покачать головой. Поскольку она была тут единственной женщиной, каждый, кому не на чем было в конкретную минуту остановить взгляд, смотрел на нее. Даже Шпак на мгновение встретился с ней глазами.

– Полагаю, некоторые наши гости разделяют мой интерес к этому вопросу, – сказал Берия. – Товарищ Артемьева присутствовала в Чикаго на неудачном запуске американского стратостата, а Протон и Электрон – участники аналогичного проекта в Москве, так ведь?

Электрон уже энергично кивал, встряхивая волосами, и даже позволил себе с любопытством глянуть на Аврору. Протон как будто подавился говядиной, что, учитывая ее жесткость, было вполне правдоподобно. Отец положил ладонь ему на руку и вопросительно глянул на Берию.

– Физматовы совершенно правильно помнят о бдительности при обсуждении секретной темы, – сказал Берия.

Электрон громко сглотнул и перестал кивать.

– Могу уведомить, – продолжал Берия, – что мы с товарищем Шпаком поставили точку в тщательной проверке товарища Артемьевой и выписали ей необходимый допуск. В ее присутствии можете говорить свободно.

Аврора против воли покраснела от удовольствия, что ей это сказали, хотя определенные выводы можно было сделать уже из того, что она сидит здесь и ест икру, а не плывет подо льдом реки Урал кормом для рыб. Почувствовав на себе взгляд Шпака, она посмотрела на него через стол. То, что она прочла в глазах своего палача, нельзя было назвать иначе как убийственной злобой.

Его решение отменили. Берия отстранил Шпака от Аврориного дела.

– Быть может, дама поделится с нами воспоминаниями о чикагском запуске и объяснит, отчего американцы так многого от него ждали, – продолжал Берия.

– Конечно, – просипела Аврора.

Она мгновение молчала, все еще переваривая осознание, что Шпак хотел отправить ее в расход. Берия, этот извращенец, спас ей жизнь. Лучше было смотреть на Берию, чем на Шпака. На Протона – еще лучше. Он в свою очередь смотрел на Аврору, причем явно не из одного лишь научного интереса.

– Физматовы знают больше меня, – начала она, – но так вышло, что я познакомилась со студентом-физиком, который пытался мне объяснить, какие эксперименты ставят с помощью аэростатов и отчего они так интересны капиталистам. Если хотите, я попробую рассказать, а Физматовы поправят мои ошибки, которых, уверена, будет много.

– Просим! – сказал Берия с довольным видом игрока в поло, хвастающегося новым призовым пони.

– Ну, все помнят про радиацию – опыты Кюри и Жолио в Париже и так далее. Она исходит от тяжелых элементов вроде радия в конце таблицы Менделеева. Очевидно, слишком большое ядро нестабильно. Когда оно распадается, то испускает лучи. Потом ученые создали более чуткие приборы для улавливания радиации и обнаружили очень сильные лучи неведомого происхождения. Не от радия или других тяжелых элементов. Как их объяснить? Они повсюду, всегда, проходят через нас, а мы их не замечаем. Некоторые предполагали, что эти лучи – следствие каких-то процессов в недрах Земли. Другие считали, что они из космоса. Эксперименты на вершинах гор зафиксировали больше лучей, что говорит в пользу космического происхождения. Их ослабляет атмосфера. Чем выше вы поднимаетесь, тем больше можно узнать. Самые высокие горы Америки – всего несколько тысяч метров над уровнем моря и находятся в труднодоступных частях страны. Правильно снаряженный аэростат поднимется выше, а запускать его можно с любой точки континента. «Солджер Филд» расположен недалеко от Чикагского университета и прямо посередине «Века прогресса» – международной выставки, на которой прошлым летом выступал Нильс Бор. Поэтому такой аэростат сделали и запустили. Но он упал из-за неисправного клапана.

Берия выразил желание услышать подробности, и она рассказала про семьсот баллонов водорода, магниевый шар, складки прорезиненной ткани.

Грузины, которые до сих пор веселились, никого не замечая, теперь слушали с таким вниманием, что Авроре сделалось не по себе.

– Получается, – сказал Орджоникидзе, – столько денег и усилий потратили, просто чтобы поднять на воздух приборы. Обсерваторию для этих лучей?

Берия что-то сказал по-грузински, затем добавил по-русски:

– Космические лучи.

– Да, – ответила Аврора. – На таких высотах очень холодно и слишком мало кислорода, поэтому гондола с аэронавтами герметична, чтобы в ней можно было дышать. Снаружи закреплены различные приборы, например, «туманная камера»… не знаю, как она называется здесь…

– Камера Вильсона, – пробормотал Электрон.

– Камера Вильсона, спасибо… так что аэронавты могут изучать эти лучи, дрейфуя в верхней части атмосферы – на пороге межпланетного космоса.

– Но шар высоко не взлетел? – спросил Ломинадзе. – Американцы не узнали, что хотели?

– Совершенно верно, товарищ.

– А мы через несколько дней их обгоним, а, товарищ Протон? – спросил Берия.

– Так точно, товарищ! – ответил Протон. – Мы готовимся запустить более передовой аэростат, который осуществит то, что не удалось американскому. Мне выпала огромная честь быть одним из стратонавтов.

После короткой паузы раздались аплодисменты и звон сдвигаемых стопок. Протон покраснел, что Авроре, несмотря на все изнеможение, показалось до нелепого милым. Ну конечно, в стратонавты должны были выбрать этого обаятельного красавца.

– Замечательное торжество советской науки и техники, – сказал Орджоникидзе, – но я хозяйственник, который строит металлургические комбинаты. Кто-нибудь объяснит мне, почему это важно? Или мы это делаем только потому, что американцы не сумели?

– Научно… – начал старший Физматов, но Орджоникидзе оборвал его взмахом руки.

– Научно я знаю, как работает домна. Забирает из окисла железа кислород и дает нам чугун. – Он царственным жестом указал на уходящую в ночь колоннаду доменных печей. – Из чугуна получается сталь, из стали мы делаем рельсы и танки. Могут ваши космические лучи дать нам что-нибудь в таком роде? – Он снова взмахнул рукой и кивнул в сторону окна. – Или это как коллекционирование бабочек?

И в наступившей тишине добавил:

– Ничего не имею против коллекционирования бабочек. Просто хочу знать.

И Протон, и его отец почему-то разом обернулись на Электрона, который с начала разговора пристально смотрел в свою тарелку. Аврора не одна это заметила. Электрон, хоть и не поднимал глаз, как-то почувствовал направленное на него внимание. Он прочистил горло и произнес единственное слово:

– Нейтроны.

Грузины озадаченно переглянулись, и Берия сказал:

– Мне это слово ничего не говорит.

– И не должно говорить, – успокоил его Электрон.

Шпак бросил на молодого человека косой взгляд. Олександр Физматов заметил это и вмешался:

– Лек имеет в виду новый тип элементарных частиц, открытый лишь в прошлом году. За пределами университетских физических факультетов никто этого термина не слышал.

Лек кивнул.

Ломинадзе не прочь был взять на себя роль шута.

– Для тех из нас, кому до таких заведений больше тысячи километров лесом, объясните, каким боком ваши частицы относятся к воздушным шарам? – Он задал свой вопрос с деланым весельем, но при этом нервно косился на Берию и Орджоникидзе.

Электрон запустил пятерню в волосы, убирая их с лица. Он явно понятия не имел, как объяснять такие вопросы сталелитейщикам и чекистам. Протон, наблюдавший за ним с некоторой иронией, ответил за него:

– Как очень понятно изложила товарищ Аврора, излучение невероятно высокой проникающей силы попадает в нашу атмосферу сверху. Стратосфера – лучшее место, чтобы его изучать.

– Оно идет от Солнца? – спросил Орджоникидзе.

– Космические лучи наблюдаются ночью, – заметил Электрон. – И во время полных солнечных затмений.

Аврора молча переварила эти сведения и, не возражая примерить роль тупой блондинки, ответила:

– А, понятно. Когда Земля или Луна закрывают все лучи, идущие от Солнца.

– Очевидно, – сказал Электрон. Без насмешки, просто указывая, что это очевидно.

– Итак, методом исключения, лучи должны быть от более далеких астрономических объектов – звезд, галактик…

– Сверхновых, вероятно, – сказал Электрон. – Где рождаются элементы. Это ваша домна. Когда внутри звезды маленькие атомы сталкиваются и образуют более тяжелые ядра, выделяется энергия настолько больше этой, – он небрежно махнул в сторону промышленного колосса за окном, – что нечего и сравнивать. Сверхновые выбрасывают тяжелые ядра в космос, где они конденсируются в планеты, как водяные капельки из пара. Более тяжелые элементы вроде урана медленно оседают на глубину и распадаются – энергия, которую они при этом выделяют, поддерживает земное ядро в расплавленном состоянии, из-за чего следы урана и радия иногда выносит на поверхность. Мы живем в промежуточном слое ядер среднего размера, достаточно стабильных, чтобы образовывать сложные молекулы, из которых состоит живое. Под нами тяжелые ядра распадаются в адском океане лавы. Над нами легкие ядра сливаются, порождая солнечный свет, но верхний уровень точно так же враждебен жизни, как и нижний. Чтобы узнать больше, нам надо либо копать вниз, либо лететь высоко – подбираться самую чуточку ближе к жутким источникам энергии и радиоактивности. Лететь высоко проще. – Он уважительно кивнул в сторону брата. – Отсюда не следует, что это легко или безопасно.

– Мои поздравления, товарищ Физматов, – сказал Берия, глядя вдоль стола. – Мальчик говорит хорошо, когда разогреется. Это как заводить трактор холодным утром. Но что насчет нейтронов? Это ж было первое его слово, не так ли?

– Спасибо, – ответил Физматов. – Как можно догадаться по именам моих сыновей, еще недавно мы знали только протоны и электроны. В те дни не было способа измерить массу ядра. В последнее время это стало возможным. И тут же возникла проблема с арифметикой.

– А что, с арифметикой разве не разобрались еще в Древней Греции? – весело заметил Ломинадзе.

– Мы знаем, – сказал Физматов, – что у водорода протон всего один. Значит, и электрон у него должен быть всего один, чтобы заряды уравновешивались. Один положительный, один отрицательный, в сумме ноль. У гелия того и другого по два. Казалось бы, гелий должен иметь массу вдвое больше водорода. Но нет. На самом деле гелиевое ядро весит в четыре раза больше водородного. Поскольку электроны практически невесомы, остается допустить, что в ядре гелия четыре протона, а не два. Однако мы знаем, что заряд у него – всего две единицы.

– Да уж, основательно не сходится! – хохотнул Орджоникидзе. Он немного обиделся, когда Электрон так презрительно высказался об энергии его доменных печей, а теперь все больше и больше склонялся к выводу, что физики – всего лишь коллекционеры бабочек.

– Кюри и Жолио занимались этим в парижском Радиевом институте. Резерфорд и Чедвик – в Англии. Комптон и Милликен – в Америке. Ферми – в Италии. Ган и Мейтнер в Германии, – сказал Физматов.

Грузины разом посмотрели на него, и Аврора кое-что поняла: они боятся, что СССР может отстать. Физматов это знает. И нарочно давит на их страхи, чтобы эти влиятельные невежды не отмахнулись от него и его сыновей.

– Была теория, что парочка лишних электронов прячется где-то в ядре, – продолжал он. – Но Резерфорд доказал, а другие подтвердили, что третья частица, нейтрон, и впрямь существует.

– Его трудно увидеть, – подхватил Лек, – потому что у него нет заряда и он проходит через вещество незамеченным.

– И что в нем важного? – спросил Орджоникидзе. – Кроме того, что с ним арифметика сходится?

– Он – ключ ко всему, – ответил Лек.

– Нельзя ли чуточку поконкретнее? – резко вмешался Шпак. Наконец-то здесь потребовалось его умение вести допрос.

– Алхимия, – сказал Лек. – То, о чем древние алхимики только мечтали, происходит прямо сейчас. В Кембридже, Париже, Чикаго.

– Лек говорит про трансмутацию элементов, – объяснил Протон, глядя на младшего брата со смесью тревоги и нежности.

– Вчера… еще вчера, – Лек хлопнул по столу, – мы думали, что есть всего два способа. В недрах звезд – малопрактично! Или просто надо ждать, когда ядро урана или радия распадется. Но Кюри, Жолио, Резерфорд, Ферми обнаружили, что, направив нейтроны на обычные ядра, можно запросто вызвать трансмутацию.

– Мне казалось, вы говорили, что они проходят через вещество незамеченными, – вставил Шпак, всегда готовый поймать собеседника на противоречии.

– Потому что мы не туда смотрим. Надо смотреть в сами ядра. Нейтральность этой частицы позволяет ей попасть в яблочко и перестроить ядро – превратить один элемент в другой.

– И что нам это дает? – спросил Орджоникидзе. – Помимо арифметического курьеза?

– Энергию, – ответил Электрон. – Мощь звезд.

Он наконец-то привлек интерес Серго Орджоникидзе – и такой интерес, что старший Физматов счел за лучшее его умерить.

– Многие не менее авторитетные ученые говорят – по крайней мере, в публичных выступлениях, – что на поверхности Земли такое, скорее всего, неосуществимо: для алхимических трансмутаций нужны условия, которые физически невозможно создать на промышленном предприятии. По их мнению, необходимые условия, вероятно, существуют лишь в недрах планет и внутри звезд.

– Могут существовать. Хотя бы теоретически, – уточнил Электрон. – Но мои университетские преподаватели говорят, что Жолио-Кюри, Ферми или кто-нибудь другой каждый месяц получают новые изотопы, всего лишь облучая обычное вещество нейтронами. Еще сотни, возможно тысячи изотопов предстоит открыть.

Протон, глядя на Орджоникидзе, сказал:

– Это как если бы несколько ученых обнаружили новый континент с тысячами неизвестных науке видов бабочек. Чтобы их поймать и зарисовать, потребуется время. Однако существует возможность, что по меньшей мере одна из них окажется волшебной и тот, кто ее поймает, получит способности, какие мы приписывали богам и чародеям.

– Вслух такого не произносят, – подчеркнул его отец. – Скажите такое ученым – они обсмеют слова про богов и чародеев. Будут уверять, что всего лишь ловят бабочек.

То ли Олександр Физматов и впрямь был настолько хитер, то ли это вышло случайно, но так или иначе его объяснение идеально легло на то, как люди вроде Орджоникидзе и Берии видят мир. А именно: что влиятельные люди (в данном случае ученые) маскируют публичными заявлениями свои истинные тайные мотивы и понимать это значит быть умнее, а следовательно, и сильнее обычных людей. Они обменялись несколькими словами на грузинском, и по тону было ясно, что в голове у них все сложилось. Шпак наблюдал за ними бесстрастно, но у Авроры осталось впечатление, что даже он поверил.

– Что ж, – сказал Орджоникидзе, закуривая папиросу и выпуская длинную струю дыма, – за обедом о таком поболтать приятно. Но если бы вы только знали, какая адова работа – построить всего лишь доменную печь…

– Товарищ Физматов знает, – вмешалась Аврора. – Мы знаем. Мы вызвались добровольцами в ударную бригаду. Мы это видели. Видели, как гибнут люди.

– Отлично! Тогда вам понятно, что, даже если это все и впрямь так важно, как вы говорите, Наркомат тяжелой промышленности таким заниматься не будет. По крайней мере, пока нарком – я.

– Согласен, – ответил Берия. – Предлагаю, товарищ Орджоникидзе, чтобы вы строили свой металлургический комбинат, а коллекционирование бабочек оставили мне.

И он почему-то взглянул на Аврору.