16. Чикаго. Конец лета 1933 г

Через три дня генералиссимус небес улетел со своей армадой в Нью-Йорк, а Дик двинулся в ту же сторону на заднем сиденье семейного автомобиля. Они с Дон увиделись еще один раз. Не то чтобы Дик ее избегал (хотя он мог бы проявить чуть больше настойчивости), просто она не знала, когда Бальбо вновь заявится на ярмарку и привлечет чернорубашечников, а те – агентов ФБР. Читать расписание его дня в газетах полной гарантии не давало – квадрумвир любил приходить инкогнито, когда не посещал матчи по конному полу в шикарных пригородах или мессы в кафедральном соборе. Поэтому Дон сказала Гринам, что возьмет несколько выходных. Она провела их в дешевой гостинице. Теперь она могла себе это позволить (а если честно, могла и раньше), а неожиданная встреча с Немым Элом открыла ей глаза на то, что следовало сообразить раньше: очень неразумно селиться с людьми, известными своей принадлежностью к компартии. Запасной план прихватить «томми» и вступить в банду Бэрроу представлялся не очень практичным, учитывая, что ни федералы, ни техасские рейнджеры не знали, как эту банду найти.

В последний раз они с Диком встретились у стойки с газировкой, когда Бальбо и его сторонники должны были присутствовать на праздничном мероприятии в Обществе Данте Алигьери. Свидание прошло хорошо, но Дон видела, что Дик теряет к ней интерес. И немудрено – близился его отъезд, после которого они больше не увидятся.

Дон ни о чем не жалела. Она удовлетворила свое любопытство по поводу секса. Первый раз оказался совсем не таким плохим, как говорили некоторые. Дик тоже удовлетворил свое любопытство и, судя по всему, нашел секс отличный штукой. Второй раз они перепихнулись в обувной лавочке: Дон сидела на выключенном рентгеновском аппарате, задрав юбку и вжимая плоские каблуки своих стильных оксфордов в тощий зад стоящего Дика. На это свидание он захватил презерватив. Словно ухажер, который явился на первую встречу без букета, но на второй дарит его с удвоенной галантностью, Дик торжественно извлек презерватив из кармана и надел одним уверенным движением, говорящим, что он тренировался на неживых предметах. На пароходе, когда Дон на него навалилась, он что-то бормотал про контрацептивы, и она подумала, какой же он славный. Как ни странно, больше всего Дон жалела, что не познакомилась с его родителями; ей думалось, что они воспитали Дика не столько хорошо (в обычном смысле слова), сколько искусно. Вколотить вежливость можно в каждого. Однако у Дика было редкое свойство – сочетать грубое желание с некоторыми усилиями думать о других, тем более трогательное при его стеснительности.

На следующий день и Дик, и Бальбо с его сотней отважных авиаторов покинули Чикаго. Второе событие было, разумеется, обставлено более торжественно. По Мичиган-авеню прошел парад; зрители стояли в десять-пятнадцать рядов, в последний раз проветривая зелено-бело-красные флаги, женщины поднимали младенцев над головой и кричали: «Это для Муссолини!» Посмотрев матч по конному поло в Форт-Шеридане, Бальбо запрыгнул в «Савойя-Маркетти» и унесся впереди своих сторми в Нью-Йорк, пролетев где-то по пути над автомобилем Диковой семьи – она отбыла несколькими часами раньше без кавалерийского эскорта, фашистских приветствий, духовых оркестров и конного поло.

Дон гадала, разумно ли оставаться на работе, где она все время на виду. Надежнее всего было бы уехать подальше. Но что значит подальше? К своим в Монтану? В Сиэтл? В Советский Союз? И так ли на самом деле велик риск? Ее ни разу в жизни не арестовывали. У ФБР нет ее фотографий и отпечатков пальцев. Немой Эл, без сомнения, включил в свой отчет описание ее внешности, но, насколько она знала, больше никто из копов не мог ее опознать. Эл не знает ее настоящего имени; у нее даже нет настоящего имени. А теперь, когда Бальбо улетел, фэбээровцам, специализирующимся на засланных подрывных элементах, незачем больше шататься по «Веку прогресса».

И тут ее посетила странная мысль: надежнее всего было бы убрать Немого Эла.

К практическим действиям Дон не перешла. Хотя у нее был пистолет-пулемет, она понятия не имела, как отыскать и застрелить фэбээровца. Однако самая мысль об этом изменила направление ее раздумий, как магниты изгибают траекторию космических лучей. Ей вспомнился Советский Союз, где такие расчеты приводят к решению о ликвидации. Как будто деяния ЧеКа и ОГПУ породили сигнал, и сигнал этот, словно чудесные эманации маркиза Маркони, невидимо обогнули половину земного шара и срезонировали с неким кристаллом, внедренным в ее детскую головку, когда она видела, но не понимала облавы в Петрограде. И как интерферируют близкие радиочастоты, Дон, слушая эту передачу, услышала кое-что о Бонни и Клайде. Антикоммунисты в Штатах любили говорить, что нынешние правители СССР немногим лучше гангстеров. Дон едва ли могла на это возразить, учитывая, что в прошлом году она по отцовскому указанию покупала у гангстеров оружие. Однако, перечитывая стихотворение Бонни Паркер, она все больше и больше видела в нем революционный документ, протест против тюрем, таких же бесчеловечных, как лагеря в Сибири или Германии. Бонни и Советы не столько интерферировали в своих передачах, сколько вещали на одной частоте.

Дон вернулась к работе, как будто ничего не произошло. Это могло быть глупейшим приглашением к революционному мученичеству, но отчего-то ей делалось спокойнее с каждым новым человеком, увидевшим ее лицо, как будто прятаться на виду – самый надежный метод. А лицо ее видели многие. Выставка приняла своего десятимиллионного посетителя. Все население США составляло сто двадцать пять миллионов. Очень скоро число посетителей перевалило за четырнадцать миллионов. А может, время побежало быстрее. Выставка теперь ощущалась совсем иначе. В первый день Дон заплатила пятьдесят центов и вошла сюда с твердым намерением устоять перед шквалом пропаганды, а в итоге полюбила нелепый мишурный блеск и бодряческий задор выставки. Теперь все казалось немного чрезмерным, немного натужным. Лающий песок с Кауаи, безрукий и безногий художник из Канады, шведские певцы из Су-Сити, коллекции мужских воротничков, палисандровое дерево из Коста-Рики, бьющаяся модель человеческого сердца, пианино с двумя клавиатурами, личный Коран султана Сулу, старейшая чешская Библия в США, выступления бойскаутов, живые гориллы (голливудские актеры в костюмах из шерсти яка) – все как будто силилось достичь той подлинности, которой обладал «Век прогресса» в свои первые недели.

Дон часто возвращалась к аттракциону в Павильоне компании «Вестингауз»: двадцать долларов золотыми монетами и блюдо с печеньем в открытом окошке. Всякий, кто к ним тянулся, перекрывал рукой невидимый луч, тень падала на фотоэлемент, и в окошке выдвигался заслон. Дик объяснил ей про фотоэлектрический эффект и рассказал, как Эйнштейн тридцать лет назад все это распутал – а теперь открытие используют в автомате, чтобы не дать детишкам стащить печенье! Он находил это забавным старьем, как и жюль-верновскую рентгеновскую трубку для продажи туфель. По мере того, как лето близилось к середине, Дон все больше и больше видела в аттракционе метафору всего, связанного с ярмаркой, включая самого Дика. Она переспала с ним, точно зная, что перекрывает незримый луч, включающий заслон. Дик уедет и забудет о ней. Может, она подражала своей матери, которая переспала с бандитом Джимом О’Фаолейном и забеременела Дон. Может, претворяла в жизнь революционные взгляды на секс и мораль. А может, просто шла на риск ради острых ощущений, как комсомолец записывался в Красную армию и уходил воевать с казаками. Однако июль сменился августом, и Дон захандрила. Ей вспоминалось, с каким лицом мать, когда рак добрался до ее мозга, говорила про своего Джимми и как рыдали в петроградской коммуналке женщины, брошенные мужчинами по официальному дозволению советских теоретиков. Стало ясно, что главным в «Веке прогресса» было прибытие воздушной армады маршала Бальбо и короткий роман с Диком. Дальше все просто медленно сходило на нет.

Кроме того, что несомненно росло в ее животе.

У Дон была задержка больше месяца. То, что она иначе видела вещи и реагировала на них тоже иначе, можно было списать на усталость от выставки, на перемены в самой выставке, на то, что «она была с парнем» и сделалась женщиной, поэтому и на мир смотрит другими глазами, однако по мере того, как неделя за неделей месячные не приходили, Дон начала думать, что причина – в телесных и душевных изменениях, вызванных беременностью.

Обувная лавочка – по крайней мере по вечерам – находилась буквально в тени «Солджер Филд», так что Дон одной из первых заметила, что обычные спортивные соревнования отменили, а подъезды к стадиону запрудили грузовики с эмблемами «Доу Кемикал», «Гудъер Раббер», ВМФ США, Чикагского университета и «Юнион Карбайд». Меньше чем в двадцати футах от того места, где Дик взламывал замок, с платформы грузовика на крышу подняли метеорологическую станцию: анемометры и флюгеры трепыхались в завихрениях ветра за трибунами, пока не достигли девственного воздуха. В ворота прогрохотал караван грузовиков: у каждого на платформе стояли шеренги баллонов с надписью «водород». Звук, с которым баллоны скатывали по наклонной плоскости на землю, весь день отдавался среди пустых трибун, а когда работу закончили, семьсот водородных баллонов выстроились подковой по краю поля, на котором Танни когда-то победил Демпси в «долгом отсчете».

Дон привыкла, что восточная стена «Солджер Филд» высится над обувной лавкой, но внутрь сейчас зашла впервые. Стадион выстроили всего несколько лет назад, но придали ему вид древних римских развалин, когда те еще не развалились. Не столько Колизея, сколько Большого цирка, с длинными дорическими колоннадами над восточной и западной трибунами. Колоннады с обеих концов завершались аккуратными маленькими храмами. Ниже акры простых деревянных скамеек террасами спускались к полю. В следующие дни Дон ходила по занозистым пандусам, спасалась от солнца в тени неоклассического фронтона или выискивала брошенную «Трибьюн»; забиралась наверх, когда метеорологи на колоннаде снаряжали зонд; спускалась на поле, когда Артур Х. Комптон выступал перед журналистами. Она гадала, что подумал Итало Бальбо, когда, пролетев все расстояние от Рима до Чикаго, увидел римский стадион больше и лучше любого в Старом Свете.

Привезенные на трех автобусах матросы проползли по полю на четвереньках, убирая каждый камешек и палочку. Затем пригнали два грузовика белой холстины, которую расстелили на футбольном поле, словно на столе, где предстоит оперировать титана. Следом подкатил исполинский тягач – из-под брезента, укрывающего прицеп, на свет явились бесконечные складки бежевой ткани. С томительной неспешностью матросы развернули ее и разложили на белой холстине. За процессом наблюдали с поля офицеры, чиновники и ученые, с трибун – немногочисленные зеваки, а с верхотуры, занятой метеорологами, – радиообозреватели. Дон была здесь, когда въехал особый грузовик с эмблемой «Доу» на кабине и круглым предметом семи футов в диаметре на платформе. Шар покоился в мягкой люльке – подобии нимба. Когда под грохот аплодисментов с него сбросили брезент, показались слова «Век прогресса» на белесом металле нижней полусферы, где их будет видно с земли. Сверху топорщились восемь проушин, куда будут крепиться тросы, по всей поверхности темнели крохотные иллюминаторы.

Ненаучно мыслящий зритель решил бы, что к запуску готово все, кроме самих аэронавтов. Однако снаряжение гондолы, очевидно, требовало куда больше времени. Прошли еще сутки. Артура Х. Комптона, красивого рослого мужчину, которого постоянно осаждали журналисты, можно было видеть у заваленных электроникой столов; он жестикулировал и эпизодически воздевал руки, побуждая собеседников устремить взор в радиоактивное небо.

Дон в перерывах между хождениями по выставке отдыхала на трибунах – потягивала лимонад, писала свои инициалы на флаерах обувного магазинчика и наблюдала за учеными. По всему стадиону летали брошенные газеты; в них она прочла, что шар изготовлен из чудо-металла под названием магний, получаемого электрическим способом из особого природного рассола, который можно добыть только в Мидленде, штат Мичиган, и что оболочка шара имеет толщину всего в одну восьмую дюйма. Лаборанты притаскивали к магниевому шару какие-то дорогущие по виду приборы и уносили их обратно, когда они не пролезали внутрь или отказывались работать.

Дон в ее нынешнем состоянии ума не могла отделаться от крайне очевидного и дилетантского сравнения между идеальным серебристым шаром и яйцеклеткой в фаллопиевой трубе. Если развивать метафору, лаборанты, лезущие в люк со своими приборами, из которых торчали неподсоединенные провода и электронные лампы, были сперматозоидами, но визуально ей больше нравилась другая аналогия. В этой аналогии сперматозоидами были вертикальные стальные баллоны с водородом, которые словно окружали цель, готовясь ее атаковать.

Чем больше Дон наблюдала за учеными, тем меньше листовок раздавала на выставке и меньше зарабатывала, однако в такую жару ей хотелось лениться и не думать о деньгах. Миссис Грин заметила перемену – вероятно, каким-то загадочным женским чутьем распознала, что Дон беременна. Она пристально поглядывала на Дон, но ничего не говорила, во всяком случае сейчас, когда живот еще не начал расти. Из более старых брошенных газет Дон узнала, что часть научного оборудования прислал из Калтеха доктор Милликен, и поняла, что полет будет своего рода эсхатологическим решающим поединком между милликеновской теорией космических лучей как родовых криков нового вещества и комптоновской теорией распада. Собственное интересное положение склоняло ее к версии родовых криков, однако ей было занятно, что Милликен доверил свои приборы сопернику, намеренному доказать его неправоту. Дон гадала, нет ли у Комптона соблазна вывести из строя аппаратуру Милликена, но заключила, что это нарушило бы некий джентльменский кодекс. Кодекс, если подумать, подкреплялся тем, что в ходе научного прогресса любая ложь выплывет на свет, а ее автор войдет в историю не просто мерзавцем, но и дураком.

Аэронавты – швейцарец Жан Пиккар и американец, капитан третьего ранга ВМФ США Томас Г. У. Сеттл – прибыли за день до полета и после череды пресс-конференций и постановочных фотографий занялись проверкой системы управления. Наполнять аэростат начали в тот же вечер и продолжали всю ночь. Дон отправила весточку немецким коммунистам и забила для них хорошие места. Они пришли сразу после наступления темноты, когда лучи прожекторов метались по всему полю, а любопытствующие начали прибывать тысячами. Немцы запаслись провиантом так, что могли бы в случае надобности совершить переход до Гудзонова залива, – именно поэтому Дон их и позвала. В приступе волчьего аппетита (она была не из тех беременных, которых все время тошнит) она так обчистила одну из корзин, что привлекла к себе внимательные взгляды старой немки, которая, вероятно, сразу все поняла, заглянув рентгеновским зрением прямиком в ее матку.

Они устроили гнездышко из одеял, отгородились бастионом корзин и сидели в ночи, попивая слабоалкогольное пиво, пока водород расправлял обвисшие складки аэростата. Лязг, с которым баллоны подкатывали к заправочному узлу и откатывали обратно, вместе с тихим шипением наполняющего оболочку водорода складывались в баюкающую музыку. Некоторое время Дон мешали уснуть полицейские (они патрулировали трибуны, следя, чтобы никто не курил) и курильщики, пробиравшиеся к выходам и обратно. Потом старая немка поманила ее, уложила головой себе на колени и принялась гладить морщинистыми руками. Тут Дон отрубилась.

Ей снился какой-то путаный страшный сон про пожар. Проснувшись с ощущением, что проспала много часов, она села, отбросила с лица растрепанные волосы и увидела, что над озером Мичиган встает оранжевый пузырь, как будто магниевый завод в Мидленде охватило ревущее пламя горящего металла. Однако, разумеется, это солнце вставало в почти безоблачном небе, а Дон видела его в просвет между дорическими колоннами. Ответом ему с пятидесятиярдовой линии «Солджер Филд» рвался из набрякших складок огромного стратостата исполинский газовый шар. Его нижний конус, сходящийся к магниевой гондоле, был расчерчен тенями колоннады, однако гладкий купол уже качался выше обрамления стадиона – оранжево-желтый шар, поднятый Комптоном с земли двойник Божьего светила. Двадцать тысяч зрителей ждали, что Америка выйдет в стратосферу, достигнет высот, до которых еще не поднимался человек, однако они не орали, как футбольные болельщики, а застыли в благоговейном молчании, как прихожане в церкви. И немудрено, ведь огромный стратостат был так близко, и казалось, будто он балансирует на крохотном металлическом шарике. Весь обычный жизненный опыт говорил, что сейчас он рухнет на трибуны. Дон поняла, отчего ей привиделся кошмар. Отчасти – потому что рассветное солнце пробивалось сквозь ее волосы, окрашивая их в цвет пламени, но главным образом – из-за тона голосов внизу. Дон различала лишь отдельные слова, но то были отрывистые реплики людей в чрезвычайной ситуации. Эту чрезвычайную ситуацию устроители по собственной воле создали, закачав семьсот баллонов горючего газа в мешок, окруженный двадцатью тысячами мужчин, женщин и детей. Стратостат был чересчур велик для стадиона, чувствовалось, как натянуты держащие его тросы. Всякий, знающий о свойствах водорода, мог вообразить исполинский огненный шар и гибель десятков тысяч людей. Отпустить стратостат было не столько запланированным началом научного эксперимента, столько экстренной мерой по предотвращению катастрофы. Толпа иного и не хотела бы: эти люди пришли побыть рядом с опасностью, как зрители на Военно-морском пирсе пришли ощутить рокот моторов «Фраскини» костями и внутренностями.

Стратостат взмыл во взрыве тишины. Воздух, устремившийся в освобожденный им объем, увлекал папиросную бумагу, корешки билетов, арахисовую шелуху и человеческие волосы, и все это вспыхивало в рассветных лучах – хаос мусора, когда вы внутри, но система струй и завихрений, если смотреть с противоположной стороны поля. Оторвавшись от земли, лысый младенец скакнул разом на несколько тысяч футов; ветер подхватил его и понес прочь от озера. А Дон всерьез задумалась, что ей делать дальше.

Из репродукторов звучали сводки. Ученые, метеорологи и аэронавты сменялись у микрофона, заполняя время в ожидании радионовостей от Пиккара и Сеттла. Общая стратегия была выпустить излишек газа, стабилизировать высоту и некоторое время вбирать солнечное тепло. Дон, так до конца и не проснувшаяся, вполуха слушала комментаторов и размышляла над своим положением.

Деньги на билет у нее были. Ехать товарняками не придется. Можно пульмановским вагоном добраться до Монтаны и там залечь на дно.

Можно найти абортмахера в Чикаго, но она знала, что нелегальная операция чревата инфекцией или проколом, из-за которого она не сможет иметь детей или вообще не выживет.

Нет, если она хочет сделать аборт, надо добираться до СССР, где операцию проведет бесплатно настоящий врач. Знакомый ей путь в Советский Союз лежал через Сиэтл и Владивосток.

Можно сегодня купить билет, приехать в Монтану, посмотреть, как примет ее разветвленная сеть теток и дядьев, а дальше она либо останется и родит, либо отправится дальше в сторону Владивостока.

В реальность ее вернул общий вздох толпы. Все, держа ладони козырьком, смотрели, как «Век прогресса», озаренный утренним солнцем в миле над ними, медленно плывет к западу. Дон пропустила экстренное объявление. Немцы требовали перевода. Вроде бы из репродукторов сообщили, что заело выпускной клапан. Газ неудержимо вырывался наружу. Стратостат терял высоту. Он возвращался.

Стадион пустел на глазах. Морские пехотинцы запрыгивали в бронированные машины, и те выезжали на улицу. Зрители, приехавшие на собственных автомобилях, устремились за ними, но морпехи ровно так же не знали, где упадет стратостат. Оставалось только ждать и наблюдать за ним. И он спускался настолько близко – в зоне отчуждения железной дороги, – что машины не требовались. Люди прыгали через ограды, бежали по рельсам. Глаза их обманули – аэростат упал в добрых двух милях от стадиона, – однако туда можно было добежать за несколько минут. Дон и немцы, увлеченные магнетическим любопытством толпы, перебрались через сбитую ограду и добрались до места к шапочному разбору. Первые добежавшие зрители накинулись на сникшую оболочку с перочинными ножами – отрезать по кусочку на сувениры. Подоспевшие морпехи отогнали их прикладами, оставив на бежевой ткани кровавые дорожки. Дон и ее спутников встретил кордон пехотинцев с примкнутыми штыками – плотный вокруг помятого магниевого шара, рядом с которым врачи в кольце иностранной и местной прессы слушали Сеттла и Пиккара стетоскопами, более редкий вокруг обмякшей оболочки рухнувшего стратостата.

Меньше чем через сутки Дон уже ехала на поезде.