15. Магнитогорск. Февраль 1934 г

Иногда в промежутках между погружениями в ледяную воду Аврора смутно осознавала, что изо рта у Шпака исходят какие-то слова. Она не обращала на них внимания. Не потому, что они ее не интересовали – очевидно, Шпак был самым важным человеком в ее жизни, а за последний час или около того он все чаще и чаще принимался играть с перочинным ножом – дразнил ее, проводя блестящим наточенным лезвием по веревке, сохранявшей ей жизнь. Нет, она не обращала внимания на его слова, потому что ее разум просто не мог улавливать их смысл. Ее разум вообще не мог почти ничего, кроме как метаться на чердаке невнятных галлюцинаций и воспоминаний. Возможно, Шпак это понимал и говорил с единственной целью – проверить, вернулась ли она в сознание настолько, чтобы имело смысл продолжить допрос и снова окунуть ее в воду.

Очередной раз приходя в себя, она вроде бы расслышала, что кроме Шпака говорит кто-то еще, и это впечатление мало-помалу укреплялось. Глаза у нее были закрыты, однако ноздри чувствовали слабый запах бензина, как если бы рядом с ледяным домом остановился автомобиль.

Да, она слышала, как мотор работает на холостом ходу. Дверь дома открылась и закрылась. Захрустел снег под сапогами. Хлопнула дверца. Машина, впрочем, не уехала, мотор работал, чтобы внутри было тепло.

Аврора открыла глаза и увидела человека, который недавно смотрел на нее в приоткрытую дверь. Он занял место Шпака за столом и сидел, откинувшись в кресле и разведя колени, в позе настолько небрежной, что это граничило с вульгарностью. И он смотрел на Аврору через круглые очки в тяжелой оправе, но в глаза ей не глядел, так что она успела немного его изучить до того, как он заметил, что она в сознании. А может, его это не занимало. Руки он держал глубоко в карманах пальто, что Аврору вполне устраивало: пока это так, он не может поворачивать лебедку или орудовать ножом. И тут она сообразила, чем он занят. Пальто на нем было с прорезями, позволявшими добраться до брючных карманов. Что этот человек и сделал. И добрался не только до карманов. Его выпирающая под тканью рука ритмично двигалась.

Он посмотрел Авроре в глаза и понял, что она поняла.

– Не беспокойся, – сказал он. – Ты для меня слишком стара.

Она не сумела придумать ответ.

– Я просто вообразил тебя двумя годами моложе, – мечтательно продолжал человек в круглых очках. – Как Паттон тебя имел. Да, имел в жопу.

– Он меня не имел.

– А мне хочется думать, что имел.

– Не поймите меня превратно. Паттон омерзителен. Он убил моего отца. Но он никогда не сделал бы того, что вы воображаете.

– Дай-ка угадаю. Ему не позволила бы честь. Чувство буржуазных приличий.

– Именно.

Он завел глаза к потолку.

– Так еще слаще! Он унижает себя – и тебя – одновременно. В конюшне, мне думается. Все лошади смотрят. И жеребцы. С их большими, твердыми…

Он закрыл глаза. Аврора стала свидетельницей гримас и звуков, свойственных мужчинам в такие мгновения. Затем он выпустил весь воздух из легких. Затем глубоко вдохнул. Через несколько мгновений он зашевелился, рукой, которая до сих пор не работала, извлек из кармана носовой платок и вытерся. Покончив с этим, он обнаружил, что брезгливо держит двумя пальцами замаранную тряпицу и пытается решить, что с ней делать. Его взгляд скользнул по животу Авроры, и та вздрогнула, гадая, какие мысли проносятся в его голове. Однако в конце концов он опустился на корточки рядом с буржуйкой, открыл дверцу и бросил тряпку в огонь. Мгновение она горела, бросая ярко-желтые отблески на его лицо, так что на месте глаз остались лишь янтарные диски очков. Он уперся локтями в колени, задумчиво глядя на языки пламени.

– Ты знаешь, что это за река? – спросил он.

– Урал.

– Да. – Продолжая смотреть в пламя, он махнул левой рукой в одну сторону: – Там Европа. – Правой в другую: – Азия. Мы точно на границе. Это в числе прочего делает нас культурно, духовно отличными от Европы. Я думал об этом, читая отчет Шпака. Твои слова про Чикаго и про то, что он служит аналогичной границей между восточными штатами – более европейскими, насколько я понял, – и западными. Огромные территории. Полные дикарями и дикостью. Из-за того-то Америка тоже другая. В чем-то, как и Россия, возможно.

Тут он сквозь постэякуляционную задумчивость вроде бы вспомнил, что его собеседница голая и привязана к железной кроватной сетке.

– Я удовлетворен, – объявил он, захлопывая дверцу буржуйки.

Аврора догадывалась, что он говорит не о плотском удовлетворении.

– Чем?

– Доказательствами. Во-первых, что ты не сумасшедшая. Впрочем, этот вопрос был снят сразу после моего разговора с Протоном.

– Что Протон Физматов мог сказать о моем душевном здоровье?

– Что твой выкидыш был зародышем с врожденными дефектами из-за облучения рентгеном на ранних стадиях беременности. Не монстром.

– И?

– А, во-вторых? Что ты не заслана. Не шпионка. Пойми, самый факт, что ты слишком идеальна, слишком хороша, чтобы такое могло быть на самом деле, – вызвал подозрения.

– Идеальна для чего?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

– Однако твоя история слишком неординарна. Не то, что они бы выдумали. И ты слишком… – он скользнул взглядом по ее телу вниз, начиная с лица, затем вверх и вновь остановил взгляд на лице, – заметна. Они бы выбрали девушку постандартнее. Сочинили бы ей менее примечательную легенду. И не отправили бы ее в Магнитогорск. – Он фыркнул. – Кто вообще приезжает в Магнитогорск?

«Вы и я, очевидно», – могла бы ответить Аврора.

Он взглянул на часы.

– Я прикажу тебя отвязать. Мы опаздываем к обеду!