14. Чикаго. Июль 1933 г

– Объясни с начала, Дик. Хотя бы по верхам.

– О’кей, но тогда мне придется начать снизу. – Дик для усиления эффекта выдержал паузу и топнул по земле Главной аллеи, утрамбованной миллиардами ног до состояния фирна. – С недр. Элементы распадаются и в процессе испускают излучение. Оно проходит через твои стопы, точно как рентгеновские лучи в твоем аппарате для примерки обуви.

Дон спрятала улыбку. Она не знала, что Дик проследил за ней до обувной лавки, но не удивилась.

– Откуда мы это знаем? Потому что ученые регистрируют больше лучей ближе к земле, меньше, когда поднимаются выше, – воздух их поглощает.

– Тогда почему «космические»? – спросила Дон. Она знала ответ, но забавно было дразнить Дика.

– Потому что, когда ты поднимаешься выше – как аэростат, – ты снова видишь их все больше и больше.

Дик полез в висящую на плече сумку, вытащил тетрадку и начал листать страницы. Дон слегка забеспокоилась, что сейчас он будет пичкать ее уравнениями, но Дик остановился на последнем листке, где нарисовал ее в небесном сиянии.

– Поставить тебя на твой рентгеновский аппарат, и будет полная картина. Лучи снизу и сверху. Те, что снизу, порождаются распадом. Уничтожением. Милликену это не нравится.

– Почему?

– Он христианин. У него есть теории насчет Бога и какой у того генеральный план, чтобы вселенная не кончилась, как эта выставка в ноябре. Итак. Вверх. На аэростате. Поначалу лучей меньше. Потом больше и больше, из космоса. Как они получаются?

– Не знаю. Другие атомы распадаются в космосе?

– Если лучи состоят из протонов и электронов… и, думаю, теперь к ним надо добавить нейтроны, то да, гипотеза распада подтверждается, Милликен в дерьме – извини мой французский – и должен сказать Богу пару ласковых. Но так думает Комптон.

– А что думает Милликен?

– Что они свет.

– Свет?

Дик пожал плечами:

– Высокоэнергетический свет, типа как твой рентген, только еще круче. Получается от того, что более легкие элементы сливаются и образуют более тяжелые – настолько тяжелые, что из них можно составить физические тела. Такие, как ты и я, Дон.

Они поцеловались. Это получилось настолько само собой, что Дон не поняла, кто первый начал. Они отпрянули друг от друга. Дон потянулась поправить орла, который угрожал сорваться с ее головы и атаковать бедного Дика. Казалось естественным и правильным отметить тот священный факт, что легкие элементы давным-давно слились в ливне всепроникающего сияния и образовали более тяжелые, из которых составились их губы и бегущая в них горячая кровь.

Дик мгновение приходил в себя, затем, видимо, решил, что лучший способ преодолеть неловкость – продолжать разговор.

– Хвала Господу, – выпалил он.

Очевидно, это был первый поцелуй в его жизни.

– Аминь, – отозвалась Дон.

Поправляя головной убор, она вспомнила, как заметна в своем наряде, и огляделась, проверяя, не видели ли их дети. Ей как живому олицетворению выставки «Век прогресса» следовало держать марку. Кое-кто из посетителей на них смотрел, однако здесь их окружало столько диковин, что целующаяся парочка выглядела пустяком по сравнению с самой маленькой Библией ВМ или колышущимися дирндлями баварок в забеге с пивными кружками.

– А Комптон другого мнения?

– Ага. Он за распад.

– Не христианин?

– Христианин иного рода, думаю.

– А ты, Дик?

– Еврей. Ты, Дон?

– Коммунистка. – Было острое удовольствие в этом признании, хотя – и особенно потому что – никто ее не вынуждал.

– Не такой еврей, который носит маленькую шапочку, – продолжал Дик.

– Заметно.

– Атеист. Общество этической культуры и все такое. А ты какая красная?

– О, долгая история.

– У нас весь вечер впереди.

Как-то вышло, что в конце концов они пошли к обувному магазинчику, как будто их тянуло зеленое свечение рентгеновских лучей. Они держались за руки, иногда вытирали ладони об одежду, когда те становились липкими во влажной жаре среднезападного лета, и тут же робко вновь сплетали пальцы.

– Комптон получил свою Нобелевку за рентгеновские лучи.

– Мне казалось, это старая история.

– Он разрешил загадку, квантовую загадку. Показал, что они не только волны, но и частицы. Фотоны. – Дику нравилось произносить это слово.

На задней двери обувной лавки висел замок. По мнению Дон, это преграждало им вход, если только они не готовы применить революционное насилие. Однако Дик одолжил у нее шпильку из головного убора, встал на одно голое колено, словно предлагая руку и сердце, и принялся за работу. Через минуту замок был открыт, и они проскользнули внутрь. Лавку заперли совсем недавно – там еще пахло бриолином мистера Грина и пудрой миссис Грин, а от рентгеновского аппарата (его втащили внутрь для защиты от воров) еще исходило тепло. Дик по-хозяйски снял панель в нижней части, дав свинцовой пластине брякнуться на пол, и обнажил стеклянную трубку, производящую рентгеновские лучи. С не-диковской осторожностью он вставил шпильку в хаос толстых, оплетенных асбестом проводов, и со смехом отпрянул, когда на него посыпались искры.

– В конденсаторах еще оставался заряд, – объяснил он. – Надо было убрать его, пока он не убрал меня.

Как только их глаза после вспышки вновь привыкли к полутьме, они прошли вдоль шнура и нашли вилку, лежащую на земляном полу, – два параллельных контакта поблескивали знаком равенства. Аппарат был не включен. Дик вытащил стеклянную трубку жутковато-чопорного викторианского вида, длиной в фут.

– Нить накаливания, вот она, как в лампочке, только электроны испаряются с металла и летят вон к той штуковине, которая притягивает их положительным зарядом. Ты знала, что противоположности сходятся?

– Слышала когда-то. К чему ты клонишь?

– Они врезаются в цель, как пули из «томпсона» в ирландский бар, и выбивают из нее электроны. Другие электроны перемещаются вниз, заполняя дыры на орбиталях, и…

– Испускают.

– Ага. Испускают рентгеновские лучи.

– Определенной частоты.

– Дон, тебе ничего не нужно говорить дважды…

– Ты говорил мне об этом сто раз, но спасибо.

– Если бы ты могла их видеть, это был бы цвет. Не смесь цветов, как закат, а чистый цвет, как от неоновой лампы. И вот что обнаружил Комптон – нет, вру, обнаружили другие, но он объяснил, – если светить на вещество рентгеновскими лучами одного цвета, из него вылетают рентгеновские лучи другого цвета. Другой частоты. Они вылетают под углом, как отраженные, и цвет зависит от угла отражения.

– И это доказывает что?

– Что свет состоит из частиц. Или, по крайней мере, иногда так себя ведет. Это как если бы ты пропустила зеленый свет от неоновой лампы через целлофан, а он вышел бы красным и под другим углом. Если свет – волна, такого не объяснить. Математика просто не работает. А если это фотон? Легче легкого. Эффект Комптона, вуаля!

Дон слушала с интересом, но не понимала, зачем для объяснения было вскрывать замок, вламываться в обувную лавку, разбирать аппарат и размахивать настоящей трубкой. Мысленного образа неоновой лампы, светящей через целлофан, хватило бы за глаза.

Другой занимательный факт состоял в том, что здесь, в лавке, они могли бы начать обжиматься или, может быть, даже переспать. Не то чтобы она хотела этого прямо сейчас. Но на такую подробность Дик мог бы обратить внимание, учитывая, что стояк у него был примерно половину времени их знакомства. Однако он совершенно не видел этой возможности – настолько ослепил его всепроникающий свет науки.

– Понимаешь, это вот настолько далеко мы можем зайти! – воскликнул Дик, не замечая двусмысленности, и поднял рентгеновскую трубку словно чашу с Причастием или чему там нерелигиозные евреи поклоняются в Обществе этической культуры. – Потрясающий аппарат! Куча энергии! Видишь толстые провода, к которым она подключена, эти катушки? Максимум разницы в энергетических уровнях, какой можно получить, работая с тяжелыми атомами, далеко на М-оболочках, где переходы огромны и рентген жесткий. Дальше ты доходишь до предела. Сколько ни заставляй электроны прыгать с уровня на уровень, ты не выжмешь больше энергии, более жесткие лучи или более фиолетовые фотоны. Чтобы идти дальше, надо завязывать с электронами – с химией – и лезть в ядро. Это, – он еще раз встряхнул трубку, – классная штука, но это тупик. Потому-то их штампуют на потоке и продают с их помощью туфли.

Дик оставил ее размышлять об услышанном, а сам снова опустился на колени и собрал аппарат. Дон непроизвольно шагнула в сторону и встала между ним и дверью на случай, если стояк повторится.

– Стоит его проверить, – сказал Дик и включил аппарат. Затем, словно вспомнив в последний момент, взял свинцовую пластину за края и вставил на место, скрыв трубку, которая раз начала светиться, – ее нить накаливания разогрелась и начала осыпать цель из тяжелого металла пулеметной очередью электронов. Поскольку аппарат не взорвался и не загорелся, Дик перешел к следующему этапу тестирования: изучать различные предметы и части света на флюороскопном экране и заглядывать в отверстие для ног – не пробивается ли оттуда синий свет. У него была гипотеза, что при некоторых углах комптоновское рассеяние проявится в лучах видимого диапазона. Однако ничего не получалось. Он разозлился, открыл тетрадку и занялся расчетами.

– Мне пора, – сказала Дон.

Дик вскинул голову и посмотрел на нее скорее растерянно, чем виновато.

– Извини. Я забыл формулу Комптона, так что по-быстрому заново ее вывожу.

– Отлично, но мне надо домой.

– Я бы проводил тебя до трамвая, – проговорил Дик, как будто забыл свои манеры и должен был заново выводить их из первопринципа.

– Это было бы мило, но я и сама дойду.

– Нет, я провожу. А можно мне будет вернуться сюда для новых экспериментов?

– Тебе нужна только шпилька, Дик. Я подарю тебе целую коробку.

Дон была неприятно удивлена тем, что так обиделась и так себя жалеет. Дику нужна была вовсе не она, а только ее рентгеновская трубка.

– Для некоторых экспериментов потребуемся мы оба, – сказал он, делая к ней шаг.

Это было лучше, но чересчур рано.

– Может быть, завтра, – ответила Дон.

Дик покачал головой.

– Ужасно обидно, но отец взял билеты на ревю Дикого Запада. Я не могу пропустить. – Он скользнул взглядом по составленным обувным коробкам, словно это квадратики календаря. – А вот послезавтра будет грандиозная штука. Прям с утра.

– Что?

– Встретимся на заре, Дон. Я отведу тебя на Военно-морской пирс.

Звезды не горят на дневном небе, но эти горели. Пылая в лучах вечернего солнца – ибо Дон, Дик и еще несколько тысяч зрителей, собравшиеся на Военно-морском пирсе еще до того, как воздушная армада снялась с воды Ривьер-дю-Нор под Монреалем, простояли тут весь день, – серебристые огни возникли из дымки над озером. Они выстроились в прямоугольное созвездие и, пролетая высоко над Чикаго, сложились в буквы ITALIA. Особо чувствительные мужчины махали канотье, прижимали их к сердцу и шмыгали носом в нафабренные усы.

Дик смотрел на дело более аналитически.

– Их больше двадцати четырех! – объявил он. – Дюжины три! Нет, больше!

Дон уже успела неплохо его узнать и понимала, что он на самом деле не сосчитал звездочки, но сообразил это как-то иначе – какая-то геометрическая логика подсказала ему, что нельзя сложить слово ITALIA из двадцати четырех точек, во всяком случае, если делать засечки у I.

– Должно быть, эскорт. Самолеты Дяди Сэма, не Дуче, – заключил он.

Диктор, который весь день сообщал толпе через репродуктор, а чикагцам – по радио, как маршал авиации Бальбо воюет со штормами над Онтарио, объявил, что это три эскадрильи американских ВВС из-под Детройта, встретившие итальянцев над озером Сент-Клер и сопроводившие их на территорию США.

От этой новости толпа разочарованно умолкла; некоторые воспользовались случаем в последний раз рвануть к туалетам на пирсе, и без того перегруженным. Однако в наступившей тишине можно было различить мощный рокот сорока восьми восемнадцатицилиндровых моторов фирмы «Фраскини», несущих двадцать четыре самолета низко над Чикаго на последнем отрезке их семитысячемильной одиссеи. Бальбо, судя по всему, заложил вираж над «Веком прогресса», где шестидесятитысячная толпа ожидала его римского триумфа на «Солджер Филд», а еще десятки тысяч затопили электрическое многоцветье выставки акрами зелено-бело-красных знамен.

В стремлении не упустить ни секунды толпа на Военно-морском пирсе хлынула к его южному краю, прижав Дон к перилам так, что у нее потом осталась отметина. Флотские полицейские свистели в свистки и теснили людей назад. Спасательная лодка пронеслась по воде – выловить незадачливого зрителя, который свалился в озеро, утащив за собой изрядный кусок зелено-бело-красной ленты. Шляпа его так и осталась пузырем качаться на волнах. Натиск толпы ослаб сам по себе, потому что армада повернула на запад, пропала за частоколом высоких домов на Лейк-Шор-Драйв и пронеслась над центром. Ее полет можно было проследить по реакции тысяч людей, высыпавших на крыши: руки колыхались, как жгутики инфузорий, бесчисленные итальянские флаги перемешивали небо. Наконец рокот вырвался на открытый простор – самолеты обогнули северный конец Мичиган-авеню и развернулись к востоку над озером. Концы их крыльев опоясывал итальянский триколор с черной фашистской полосой. Они летели тремя сторми по двенадцать, каждое стормо состояло из четырех звеньев, выстроенных клином.

Снизу или сверху «Савойя-Маркетти» узнавался как аэроплан благодаря огромному сплошному крылу, такому толстому в середине, что экипаж располагался непосредственно в нем и смотрел через ряд иллюминаторов в передней кромке. Однако спереди он выглядел как две каплевидные лодки: два обтекаемых корпуса для пассажиров и груза, расположенных под крылом и дополнительно выполняющих функцию поплавков. Сбоку заметнее всего были два мотора, установленные спина к спине на узкой гондоле высоко над серединой крыла; толкающий винт в задней ее части и тянущий в передней; приземистые выхлопные трубы, как шипы на спине у динозавра, из которых вырывалась ритмичная барабанная дробь пахнущих бензином выхлопов. Оперение из рулей и стабилизатора тащилось сзади на концах каких-то тонких трубок, укрепленных несколькими тросами; издали они были невидимы, и казалось, будто хвост – отдельный маленький аэроплан, летящий в сомкнутом строю за конструкцией крыло-корпус-гондола. Почти не верилось, что такие драндулеты вообще могли подняться с воды, а тем более пролететь тысячи миль, однако неоспоримое доказательство было налицо – все видели гидросамолеты в небе над Чикаго. Своей странностью они как будто ставили под вопрос всю концепцию развития американской авиации.

Сторми заложили вираж над озером, пронеслись на запад к городу и затем на юг к яхтенной гавани. Концы их крыльев были украшены белыми кружками с тремя параллельными черными полосками в каждом. Ближе стало видно, что у каждой полоски есть сбоку небольшой крючок и что это стилизованные фасции. На боку каждого корпуса имелась та же эмблема, детально проработанная в коричневом цвете, – пучок прутьев с торчащим из него топором. На ведущем самолете ведущего звена ведущего стормо имелась также черная звезда – обозначение флагмана армады. Когда он уже заходил на приводнение, случайная лодочка скользнула перед ним, вызвав яростные гудки сирены с военного катера, размещенного здесь специально для того, чтобы таких безобразий не допускать. Дику и Дон, смотревшим почти прямо в иллюминаторы кабины пилотов, казалось, что чудом не произошла катастрофа, хотя на самом деле это был скорее конфуз, чем реальное ЧП. Рыбак в моторке, следивший только за будничными навигационными опасностями вроде мелей или плавучего мусора, гадавший, возможно, не стоит ли закинуть удочку и вытащить рекордного размера рыбину, был совершенно слеп к тому факту, что на него движется величайшая воздушная армада в истории, неслыханное и беспрецедентное чудо. В этом бесящем, но вполне предсказуемом неведении воплотился весь Средний Запад, и таким образом вся Америка, заставляя остальных краснеть от стыда, самому виновнику чуждого.

Самолет Бальбо и два ведомых пропахали широкую борозду через якорную стоянку, и Дон словно взаправду ощутила волну теплого воздуха, когда все на пирсе выдохнули. Звено Бальбо снова включило двигатели, чтобы набрать небольшую скорость, рыча и дымя обогнуло пирс, приняло салют эсминца, пришвартованного с краю, и остановилось перед тройкой зелено-бело-красных буйков, установленных недавно по северную сторону пирса.

Открылся люк. Появилась офицерская трость, затем сигарета и, наконец, коренастый, смуглый, бородатый мужчина, за которым последовал его палаш. Мужчина был в красивой серо-синей форме, туго перетянутой ремнем. Грудь и плечи блестели медалями и золотыми орлами. Попыхивая сигаретой, он двинулся по крылу, пока его матросы-авиаторы швартовали гидросамолет и занимались моторами.

Это, как знал весь Чикаго, был маршал авиации Итало Бальбо. Долгая подготовка плюс несколько дней героического перелета дали газетчикам вдоволь времени на то, чтобы прошерстить его биографию. Он входил в число четырех квадрумвиров, которые провели фашистский марш на Рим одиннадцать лет назад, вдохновив Гитлера на куда менее успешный Пивной путч годом позже. Если что-нибудь случится с Муссолини (о чем пылко мечтали все обитатели коммуналки), Бальбо, вероятно, станет диктатором Итальянской империи вместо него.

Его особо рвались приветствовать набриолиненные местные юнцы в черных атласных рубашках, черных галстуках, полосатых брюках. Юнцы пробились на край пирса, застыли навытяжку и вскинули руки в фашистском салюте, издавая горлом странные звуки – видимо, какой-то боевой клич. Бальбо глянул на них и небрежно ответил на салют – отвел руку от груди, выставил вперед, на миг задержал горизонтально, затем повел ею вниз и вбок, как будто просто помахал.

Дальше все стало скучно и напряженно. Все остальные «Савойя-Маркетти» должны были сесть на воду, подойти к пирсу и пришвартоваться. Лишь после этого Бальбо изволил подняться на эсминец в конце пирса, где чикагские политики, архиепископы, светские девицы, радиодикторы, игроки в поло, промышленники, итальянские князьки, дипломаты, кинозвезды и адмиралы дожидались его с какой-то изнурительной приветственной программой. Шишки поменьше отдыхали весь вечер на затененных трибунах, но простые зрители вроде Дика и Дон вынуждены были вариться в горячем человеческом супе и следить, чтобы их не разделили те, кто пробивается к краю пирса взглянуть на Бальбо или глотнуть свежего воздуха. Они слышали, как эсминец, приняв наконец Бальбо на борт, дал салют из девятнадцати выстрелов и как заиграл оркестр, видели, как задымили трубы и как эсминец, отдав швартовы, двинулся в недолгий круиз по озеру к следующей череде торжественных мероприятий на выставке «Век прогресса», где другие чернорубашечники ждали своего кумира в Итальянском павильоне, а шестьдесят тысяч слушали трескучий репортаж из громкоговорителей на «Солджер Филд».

Отбытие Бальбо произвело в толпе на пирсе новую турбуленцию. Выбраться оттуда можно было только на прогулочных пароходах. С открытия выставки они сновали между Военно-морским пирсом и «Веком прогресса» каждые полчаса, а теперь собрались здесь всей стаей и грузили пассажиров так быстро, как только могли. Полицейские свистели в свистки и оттесняли толпу от сходней, как только пароход заполнялся. Толпа устремлялась в направлении каждой дымящей трубы и натыкалась на людскую пробку. Дон, усталая и раздраженная, забавлялась тем, что наблюдала за Диком, не усталым и не раздраженным; она видела, что он пытается осмыслить движения толпы и вычислить оптимальную позицию, чтобы протиснуться в следующий пароход, не пробиваясь через людской поток, а просто следуя его течению. Раз или два ему это почти удалось: уловив некий слабый сигнал в позах соседних людей, Дик хватал Дон за руку и вливался в ручеек пешеходов, неуклонно движущийся к сходням.

Они были в ярдах от места, где люди садились на пароход, когда путь им преградил тонкий заслон из жителей сельской части штата, которым воспитание не позволяло воспользоваться удачной возможностью. Дон чувствовала, что сейчас Дик покажет себя ньюйоркцем и ввинтится между ними, увлекая ее за собой. И тут их отрезал от цели боевой клин чернорубашечников. Дик крепче стиснул ее руку. Дон поняла, что он готовится рвануть сразу, как они пройдут.

Ее сильно толкнул один человек, затем другой – они пробились из-за ее спины в едва заметный просвет слева, словно два лайнбекера, на скорости влетевшие между защитниками. Они двигались как хулиганы, хотя выглядели прилично: в фетровых шляпах, коротко и аккуратно подстриженные. Пот с их чисто выбритых лиц стекал на белые, туго накрахмаленные воротнички. Тот, что впереди, был в два раза крупнее Дика, второй – еще выше и шире в плечах. Когда Дик сунулся в тот же зазор, первый оттеснил его плечом. В тот же миг второй отодвинул Дон с дороги.

– Эй, Джо Палука, ты чо творишь? – возмутился Дик.

Первый из двоих уже был впереди и его не слушал. Дик схватил второго за плечо. Тот, не сбавляя шага, любезно повернулся к Дику, демонстрируя тому могучую грудь, затем отодвинул полу пиджака и показал жетон. В следующий миг он уже бежал по сходням. Дик, забыв свое возмущение и увидев шанс, ринулся в образовавшийся коридор. Разум советовал Дон не садиться на тот же пароход, однако до ног голос разума еще не дошел. Она пыталась выпустить Дикову руку, но тот уже ухватил ее запястье. Практичные и модные оксфорды семенящей походкой пронесли ее по сходням. Они с Диком были на пароходе безо всякой надежды вернуться на берег; сзади напирали люди, двое верзил по-прежнему были прямо впереди, а чернорубашечники, выстроившись подобием фаланги, пробивались по трапу на верхнюю палубу, чтобы увидеть воздушную армаду. Дик двинулся было за ними, но Дон потянула его назад, за основание трапа, таким сильным рывком, что он вынужден был последовать за ней. Они с размаху влетели в спасательный круг. Инстинкт гнал Дон в тихое замкнутое пространство, под палубу.

Над ними чернорубашечники вновь издали свой боевой клич, и Дон расслышала его лучше. Что-то вроде «Эйа-эйа алала!».

– Слышь, у того типа были жетон и пистолет, – отметил Дик. – Он какой-то специальный агент или вроде того. Эй, Дон, куда мы?

Подальше от специального агента с жетоном и пистолетом, думала Дон. Подальше от Немого Эла, пока он меня не узнал. Пока не забыл про нелепых чернорубашечников и не решил вместо них арестовать настоящую коммунистку.

Ей очень повезло: Эл, сосредоточенный на чернорубашечниках, видел ее только сзади. Дон, конечно, во многом выглядела примечательно, но боб-каре «Век прогресса» максимально отличалось от косички, с которой Эл помнил ее по Вашингтону. Так что с затылка она узнаваемой не была. Однако в те дни, год назад, Немой Эл подолгу не сводил с нее глаз – так долго, что нашлись даже решившие, будто он в нее влюбился. Может, так оно и было. В любом случае, если он увидит ее лицом к лицу, то узнает.

Они были в стальном коридоре под палубой. Дон дернула дверь, обнаружила, что она открывается, и скользнула в темное пространство – что-то вроде чулана с маховиками и трубами. Только захлопнув дверь, она почувствовала себя в безопасности.

– Эй, нам сюда нельзя! – воскликнул Дик.

Она не видела его лица, но слышала озорство в его голосе.

– Будто тебя это заботит, Дик.

– В чем дело? – спросил он.

Лишь два ответа могли преодолеть логические фильтры Дика. Один – что она разыскиваемая беглая коммунистка, которую может узнать и арестовать федеральный агент, значительную часть года ходивший за ней по пятам.

Второй…

Она в темноте отыскала его плечи, скользнула руками выше – к шее, к лицу – и притянула Дика к себе.