12. Чикаго. Июль 1933 г
– Скажем, пусть я буду импульс, а ты – координата, – говорил Дик. – Или я – энергия, а ты – время.
– Координата… время… почему я всегда должна быть чем-то скучным?
Это заткнуло ему рот – какое-никакое достижение.
– Ну… – протянул он.
– Все в порядке, – заверила она. – Импульс и энергия – хорошие качества для тебя.
Он сразу успокоился.
– Отлично! Как я говорил – хотя некоммутативной алгеброй это лучше получается, – чем пытаться зафиксировать кого-нибудь из нас поодиночке, правильнее обходиться с нами как со взаимно дополнительной парой.
За время лекции Бора солнце добралось до западного края неба, так что неоновый столбик термометра компании «Хавелин» (79 градусов) и катастрофическое многоцветье ярмарки в целом дополнительно окрасились закатом эпохи Пыльного котла. Впереди горизонтальной полосой санитарно-белого света тянулся прилавок для содовой (он доходил теперь до границы с Индианой), залитый высокоэнергетическим свечением бактерицидных ламп.
– Если ты будешь стоять неподвижно, как статуя…
– Ты сейчас снова про координату?
– Ага. Тогда я буду скакать по всей ярмарке. И так же, если ты в определенное время придешь на свидание…
– Какое такое свидание?
– Не волнуйся, это просто Gedankenexperiment.
– Я знаю, что это, – двусмысленно ответила она.
– Так или иначе, если мы что-нибудь знаем про время, мы ничего не знаем про энергию.
– То есть, Дик, чтобы что-нибудь узнать про тебя, я должна быть как можно загадочнее?
– Да-да, в точности! – воскликнул он и тут же добавил беспомощно, потому что запоздало: – И наоборот.
Она разрешила угостить ее сарсапариллой. Как только Дон зафиксировала свою координату на табурете у прилавка, Дик, в полном соответствии с изложенным принципом, сделался непоседлив – он то и дело энергично катапультировался с табурета и принимался рыскать вдоль стойки, добывая соломинки, салфетки, солонки и другие предметы, полезные для схематического изображения атомных структур и моделирования волновых фронтов. Удержать его в неподвижном состоянии можно было лишь одним способом: встать и начать двигаться самой, например, в направлении уборной. Тогда он садился на какой-нибудь из трех-четырех табуретов, которые захватил в разные моменты своего ухаживательно-научного семинара.
– Это квантовое сиденье! – воскликнул Дик, когда Дон вернулась из уборной. – А это классическое!
Он указал на кабинку с двумя скамейками, благоухающими новехоньким дерматином фирменного красного цвета компании «Уолгрин».
– На скамейке ты можешь выбрать какую хочешь координату и устроиться в обнимку, как та парочка в углу. А здесь изволь сидеть либо на одном табурете, либо на другом, они привинчены к полу и удерживают нас на разных орбиталях.
– Если ты предлагаешь перебраться в кабинку, я не против, при условии, что буду сидеть напротив тебя.
– О, я ничего такого не имел в виду! – заверил Дик чересчур поспешно. – Мы можем оставаться в квантовой части, и принцип запрета Паули не позволит нам занимать одно и то же место.
Вероятно, он хотел ее успокоить, однако повисла неловкая пауза. Дон это вполне устраивало – она начала чувствовать легкое перевозбуждение. Так что она тянула сарсапариллу через соломинку и следила, как Дик водит указательным пальцем в лужице пролитой воды на оцинкованном прилавке. Внезапно до нее дошло, что Дик занят научными изысканиями. Сперва она думала, что он рисует очередные математические символы. Однако для этого палец двигался слишком суетливо. Он касался воды в одном месте, затем резко скользил по прилавку, оставляя водяной след, задевая озерца поменьше, так что они разбивались на части или сливались в зависимости от капризов поверхностного натяжения. Другая девушка могла бы обидеться. Мужчина в нем забыл девушку, за которой ухлестывал, мальчик – свой банановый сплит. Однако Дон радовалась передышке и возможности наблюдать за Диком. Он не просто хотел как можно скорее с ней переспать. Он, безусловно, этого хотел. Но еще ему приятно было находиться рядом с девушкой. Ему требовалось, чтобы ее спокойствие дополняло его бешеную энергию и разнонаправленные импульсы.
Странное это было ухаживание. В лекционном зале, поняв, что она увидела его тетрадку, Дик смутился. Однако Дон не отшатнулась, и это придало Дику смелости на новые гамбиты.
Она не привыкла вот так просто сидеть в роли девушки. Подвиги прошлого лета, на стадионах для поло и в уличных боях, вынуждали ее действовать скорее в образе одинокой запыленной амазонки, скорее Бонни Паркер, чем в образе Фэй Рэй, играющей девушку из «Кинг-Конга», и она ждала, что в будущем это только усилится. Ее рост, необычная внешность, а главное, особенности ее прошлого означали, что такой традиционный флирт у стойки с содовой будет выпадать ей нечасто – только если она познакомится с чудаковатым парнишкой вроде Дика, то есть примерно никогда. Поэтому она медленно тянула происходящее через соломинку, вместо того чтобы опрокинуть залпом.
Дик устремил взгляд на голубое свечение бактерицидной лампы.
– Дело в том, что при переходе энергия либо испускается, либо поглощается, – сказал он, спрыгнул с табурета и пересел на другой, дальше. – Я только что поглотил энергию, так что перешел в более возбужденное состояние.
Продавец содовой, протиравший креманку, с любопытством глянул на Дика, потом на Дон.
– Если твой парень чересчур возбудится, я угощу тебя пепси.
– Этого не будет, – возразил Дик, – поскольку я испускаю излучение и перехожу на более низкую орбиталь.
Он пересел к Дон и глянул на продавца содовой, который был вдвое его крупнее.
– Боровский атом, – сказала Дон. – Вот к чему ты ведешь.
– Видишь, да? Если бы великий человек пришел сюда, а не в разрисованный коровами зал, он объяснил бы запросто, совсем как ты.
– Такое даже я знаю.
– Ультрафиолетовая катастрофа. – Дик вновь устремил взгляд на лампу. – В трубке ртуть. Нить накаливания возбуждает электроны. Ядро у ртути большое, тяжелое, орбитали далеко в высокоэнергетических краях. Когда электрон падает на несколько ступенек, – он смерил глазами расстояние между табуретами, – получается свет с большой энергией. Достаточно сильной, чтобы убивать. Бактерий и все такое.
– Почему он не убивает нас?
– Он убивает только то, что снаружи. Куда может добраться. То, что отрастает заново.
– Вроде кожи?
Мать Дон умерла от меланомы.
– Вроде кожи. Твою роговицу. Прям сейчас он убивает клетки в моей сетчатке.
– Пойдем куда-нибудь еще.
Они пошли по Главной аллее, купаясь в нелетальном излучении сказочного царства неоновых трубок, крашеных лампочек и тонированных прожекторов. Дон бывала здесь так часто, что сделалась невосприимчива к выставочным чудесам, как если бы ей полностью выжгло сетчатку, а вот Дик постоянно отвлекался на что-то для него новое. Несмотря на это, они более или менее нормально поговорили. Дик оказался не из Бруклина, как думала Дон, а из Фар-Рокавея, который технически относится к Квинсу, хотя на взгляд Дика это значило не больше, чем сказать, что он в Северной Америке. Там он жил с мамой, папой и младшей сестренкой Джоани. Они все погрузились в семейный автомобиль, нашли выезд с Лонг-Айленда и встроились в поток машин, кативших в Чикаго на выставку вопреки проискам автобусных кассиров, пугавших пробками. Сейчас родители и сестра отдыхали в ближайшей гостинице, а у Дика появилась возможность провести вечер как ему вздумается.
– Что ж, спасибо, что проводишь его со мной, – сказала Дон.
– Я собирался провести его с Нильсом Бором, – неосторожно ответил Дик и тут же исправился, – но ты симпатичнее… и он хотел говорить только о философии.
– А где граница между наукой и философией? Мне казалось, он к этому подводил?
– Ну да. Но я имею в виду, он пытался сказать такое, что можно напечатать в «Трибьюн» без единого уравнения. – Физику без уравнений Дик определенно не одобрял. – Милликен был здесь вчера. Леви-Чивита приехал из самой Италии – и, если он дорожит жизнью, лучше ему туда не возвращаться.
– Я их не знаю.
– Я тоже, если честно, – признал Дик. – В смысле, я еще не все их статьи прочел. Но я представляю, чем они занимаются. Леви-Чивита помогает Эйнштейну с математикой. Милликен – местное дарование, но теперь руководит Калтехом. Нобелевка. Первым назвал космические лучи космическими. Комптон. Тоже местный, тоже Нобелевка, спорит с Милликеном о том, откуда космические лучи.
– Из космоса, нет?
– Да, но как и откуда? Для того-то они вечно поднимаются на своих чертовых аэростатах.
