10. Северная Дакота. Август 1933 г

Весь ночной перегон до Сент-Пола она спала как убитая, потому что запуск стратостата на стадионе «Солджер Филд» продолжался до утра и совершенно ее вымотал. Потом она целый день собирала вещи и прощалась с обитателями коммуналки. Дон говорила всем, что уезжает в Монтану всего на несколько недель. Однако, похоже, соседи по коммуналке проведали, что она беременна, поэтому не ждали ее в ближайший год, а может, и не ждали вовсе. Дон не огорчалась: она знала, что будет скучать по некоторым немцам, однако остальные были прахом, который надо отрясти от подошв ее выставочных оксфордов.

Немцы проводили Дон на вокзал Юнион-Стейшн. Они по очереди несли ее чемодан и удивлялись, какой он тяжелый. Дон объяснила это тем, что накупила увлекательных книг по ленинизму. И она даже не врала, если исключить слово «увлекательные». Читать эти книги было невозможно, зато продавались они дешево, и Дон положила их в нижнее отделение, чтобы скрипичный чехол не болтался. Ей надоело слушать добродушные подтрунивания немцев. Доказывая, что чемодан вовсе не schwer, она втащила его с перрона в пульмановский вагон и втолкнула на багажную полку на глазах у шокированных негров-проводников и немецких интеллектуалов, которые охотно бы ей помогли, отойди она в сторонку и прояви хоть чуточку женственности.

Когда она поднимала тяжеленный чемодан и ворочала его на полке, у нее внутри как будто что-то лопнуло – еле заметно, так что она скорее смутно осознала это задним числом, чем в тот миг. Боли не было, просто что-то наподобие щелчка в суставе. И тем не менее Дон поняла, что сваляла дурочку, так что, уложив чемодан, села и, не глядя в укоризненные черные глаза проводников, начала из окна тронувшегося поезда посылать воздушные поцелуи немцам. Она заснула еще до того, как выехали из города, и проснулась только раз на короткой стоянке в Дубьюке. Утро застало ее в Сент-Поле, где двадцать минут их паровоз меняли на паровоз Большой Северной железной дороги. Дон могла бы выйти и размять ноги, но двигаться не хотелось. Она безо всякого труда наматывала сотни, если не тысячи миль по Главной аллее выставки, а теперь ей казалось, что она в жизни больше не захочет сделать и шага.

Наконец тронулись. Час за часом поезд грохотал на северо-восток; здесь, на сотни миль в глубине равнин, он ехал быстро и останавливался редко. Ближе к вечеру пересекли Ред-Ривер в Фарго и повернули на север, через два часа в Гранд-Форксе снова повернули, теперь на запад к Майноту.

Где-то на перегоне Гранд-Форкс – Майнот Дон наконец вынуждена была признать, что ей нехорошо. Она сказала бы себе, что съела что-то не то, да только она ничего не ела уже сутки. Значит, голодные боли. Однако дергало слишком настойчиво и сосредоточенно, где-то внизу живота. И за долгие часы к западу от Майнота боль усилилась настолько, что невозможно стало ее терпеть, не корчась и не охая.

Рядом с Дон сидела маленькая энергичная старушка, Бланш Бейкер. Она села в Гранд-Форксе и ехала на похороны сестры в Хавр. Мало что могло укрыться от Бланш, которая уже вытянула из Дон часть ее истории. Возможно, она даже угадала, что на самом деле Дон едет в Монтану, чтобы скрыть беременность – история вполне заурядная. Бланш сидела, закрыв глаза, и вежливо делала вид, будто задремала, однако стискивала зубы всякий раз, когда Дон ударяла кулаком по подлокотнику, выгибала спину или силилась подавить длинный шипящий стон.

Спазмы стали накатывать волнами. В промежутках Дон говорила с Бланш. Она извинилась за беспокойство. Она видела, что Бланш чувствует себя ответственной за нее – взяла на себя эту ответственность – и гадает, не пора ли встать и позвать кондуктора. «Еще несколько часов… несколько сотен миль – я и доберусь до родных», – уверяла Дон, чтобы Бланш не развела панику. Она назвала станцию и фамилии людей, которые ее встретят, хотя на самом деле не знала, получил ли кто-нибудь из них ее телеграмму. Бланш записала все это в книжечку. Глядя, как скользит авторучка по бумаге, Дон поняла, что дело серьезнее, чем она думала. Во время следующего приступа спазмов она обмочилась, а когда откинула с колен одеяло, чтобы припустить в туалет, обнаружила на юбке и на сиденье кровь.

Видимо, она все-таки устроила спектакль, потому что теперь на нее смотрела не только Бланш. Весь вагон проснулся, прибежали проводники. Паровозный гудок, так славно баюкавший ее двадцать четыре часа назад, изменился: несмолкающие тройные свистки разносились по бескрайней прерии, словно дымовой сигнал в ночи. Как отлично знала Дон, так вызывали медицинскую помощь к ближайшему полустанку – пункту перегона скота или индейской резервации, – обозначенному в расписании Большой Северной железной дороги нечитаемым петитом. Люди на этих полустанках, проснувшись в три часа ночи от долгого паровозного гудка, перекатывались на другой бок и засыпали снова, а некоторые даже умели различать машинистов по тому, как те сигналят. Тройной же свисток врывался в сон кошмаром и гнал их на станцию.

Такие люди и вынесли Дон из поезда на носилках. В последнюю секунду она показала глазами на багажную полку; попутчики, отчаянно желавшие хоть чем-нибудь помочь, сняли чемодан и грохнули на деревянную платформу рядом с ней. Незатейливая табличка гласила: «Форт-Сиклс». Пахло полынью. Спазмы усилились настолько, что Дон впервые закричала от боли. Ее вроде бы везли по пыльным ухабам в кузове грузовика, но в памяти осталось лишь смутное ощущение вроде детских воспоминаний о матери, скачущей на коне через похожую местность, рыжих волосах на ветру, голубой воде озера Мичиган и пароходе в Петроград.

Потом – белая комната, женщина с белым лицом, уколы и шипящая маска.

Штампы голливудского кино, подкрепленные моральным духом выставки «Век прогресса», в котором Дон мариновалась три месяца, а также естественное облегчение от того, что она вообще проснулась, настроили ее на ошибочный – то есть чрезмерно оптимистичный лад. Она лежала на койке, что-то было натолкано в ее влагалище. Благоразумие советовало не шевелиться. Логика подсказывала, что она в больнице, но чем больше Дон оглядывалась, тем больше видела, насколько тут все собрано на живую нитку. Она лежала в большой палатке, возможно, списанной после Великой войны. Помещению явно старались придать хотя бы вид постоянного – настелили на землю дощатый пол и протянули наверху электрические провода. Суровый ветер Высоких равнин трепал брезентовую крышу и задувал в ржавую печную трубу, пронзавшую брезент сквозь наклонную асбестовую пластину. Пахло креозотом. Занавески отделяли пространство чуть шире койки. За ними другие больные храпели, невнятно разговаривали или безостановочно звали некую миссис Кидд. Дым от их сигарет вплывал над занавесками в маленькую выгородку Дон, вспыхивая в проблесках света из проеденных молью дырок в брезенте. Хлопающая дверь и гулкое эхо намекали, что палатка примыкает к деревянному дому. Там крутилась пластинка с гимнами. Это было не чинное четырехголосие старинных епископальных церквей севера, а праведные вопли суровых южных фанатиков.

– О, проснулась, – произнес женский голос со скандинавским акцентом Среднего Запада.

Движение занавесок подсказало Дон, что кто-то подглядывал в щелочку, которой она прежде не заметила. Послышалось удаляющееся шурш-шурш-шурш трущихся между собой толстых ног в грубых чулках. Два разных хриплых мужских голоса разом воззвали к миссис Кидд – один с оклахомским акцентом, другой с техасским. Однако у миссис Кидд была сейчас одна задача – докричаться до какого-то мужчины (надо думать, в примыкающем доме), которого она именовала поочередно «преподобным Киддом», «дорогулей», «золотцем» и «пупсиком».

Мужчина подошел, славя Иисуса, и отдернул занавески.

В лазарете стояла примерно дюжина коек, из них восемь были заняты – половина белыми, половина индейцами. Индейцы – надо полагать, лакота – звуков не издавали, и Дон до этой минуты не знала, что они здесь. Белые были тощие и небритые. Дон предположила, что это оклахомцы, бежавшие на север от черных бурь и отраженные длинной твердой границей Канады.

Она неплохо знала эти края и догадывалась, что Форт-Сиклс еще не так давно был настоящим фортом в военном смысле слова. Когда он исполнил свою миссию – покорить индейцев, ему назначили другую – присматривать за ними и оделять их теми товарами и благами, какие соизволит выделить правительство. Такие места часто привлекали непорядочных людей, знающих, что им многое сойдет с рук. И впрямь, часто ли правительство отправляло инспекторов и аудиторов в такие места, как Форт-Сиклс?

Преподобный Кидд стал для Дон Пупсиком с того мгновения, как она увидела его пухлое лицо и копну рыжих волос. «Восхвалим Иисуса!» – воскликнул он. Непонятно было, это само по себе хвала или указание Дон. Он и миссис Кидд – коренастая женщина в одежде медсестры (включая белые чулки), подошли, встали на колени по бокам от койки и каждый взял Дон за одну руку. Свободные руки они соединили домиком над ее животом.

– Господи, – нараспев произнес Пупсик, – милостью Твоею миссис Кидд исторгла из этой девицы демона и очистила ее чрево от Люциферовой порчи.

– Сатана осквернил ее своей мерзостью, – подхватила миссис Кидд, – и тянулся чешуйчатой лапой утащить ее душу в ад, но Твоею небесной силой, действующей через целительное прикосновение преподобного Кидда, она спасена с края пропасти. Теперь помолимся, чтобы бедная сиротка раскаялась в грехах и обрела новую семью. Аминь!

– Аминь! – повторил Пупсик.

Оба умолкли, и Дон поняла, что они выжидательно на нее смотрят. Несколько «аминь!» донеслось со стороны тех оклахомцев, что были в сознании и воспринимали происходящее. А может, для них это был как удар молоточком под колено.

– Откуда вы знаете, что я сирота? – спросила Дон.

Они знали, потому что она им рассказала. И, как мало-помалу сообразила Дон в следующие несколько дней, рассказала она все потому, что миссис Кидд накачивала ее лекарством – обезболивающим, которое обычно применяется в ветеринарии, но миссис Кидд колола его индейцам, в чьем случае побочными явлениями (галлюцинациями, амнезией, спутанностью речи) можно было пренебречь, учитывая, насколько оно дешевле человеческих лекарств и как это помогает сэкономить деньги налогоплательщиков. Миссис Кидд не скупилась ни на него, ни на морфий – более дорогой препарат, который, так и быть, не пожалела для белой девушки.

Между галлюцинациями от лошадиного лекарства и наркотической морфиновой дремой Дон осознавала свое новое положение чередой обрывочных образов, красочных и сюрреалистичных насколько, будто ее привязали к капоту грузовика и на высокой скорости провезли по «Веку прогресса».

Миссис Кидд, бывшая сестра Ван Эссен, урожденная Труди Ларсон, прежде заправляла здесь вместе с мужем, доктором Ван Эссеном, который отправил себя на тот свет передозировкой морфия. Управление по делам индейцев, которому принадлежала клиника, пока не удосужилось прислать замену, так что вдова осталась тут старшим медиком. Тем временем наплыв оклахомцев привлек сюда преподобного Кидда в качестве некоего миссионера или капеллана; он женился на медсестре Ван Эссен. Дон, распростертая на койке, не могла сообразить, что забыли тут все эти оклахомцы, но вокруг много было такого, чего она не поняла бы, даже находясь каждую минуту в кристально ясном сознании. Так или иначе, теперь здесь заправляли Кидды.

Все это она извлекла из слов миссис Кидд в моменты просветлений. Миссис Кидд любила, ворвавшись в палатку, исправлять и проверять то, что лучше было не трогать. По ходу дела она разговаривала с Дон так, будто та в сознании, хочет ее слушать и знает миссис Кидд куда ближе, чем на самом деле. Дон, почти не в силах разбирать слова, видела больше, чем слышала. Миссис Кидд по провинциальным меркам одевалась дорого. Даже вполне зажиточная фермерша носила бы бумажное платье без чулок, волосы заворачивала пучком на затылке, а губы красила по воскресеньям. Миссис Кидд ходила с укладкой, а белые чулки и красную помаду изводила со скоростью пожара в универмаге.

Довольно про Киддов. То проваливаясь в забытье, то приходя в себя, Дон силилась понять, что произошло с ней самой. Она уже знала, что ее «очистили» от «мерзости», которая теперь плавала в банке с формалином у Пупсика на столе – наглядное свидетельство присутствия сатаны в мире. Он угрожал показать эту банку Дон всякий раз, как та позволяла себе робко усомниться в его рассказе. Дальше ей сделали операцию, которую описывали исключительно в библейских выражениях – выскабливание? Операция прошла неудачно. Нежизнеспособные зародыши – дело вполне обычное. Как правило, это заканчивается выкидышем. Пупсик увидел эмбрион, объявил его демоном и приписал себе чудо исцеления.

Она проснулась, а они стояли вокруг ее койки, изгоняя демонов. Воспоминания, свежие, но ложные, подсказывали, что она галлюцинирует.

Она проснулась под водой. Множество рук топило ее. Это была не галлюцинация. Какой-то глубокий подсознательный инстинкт не дал ей вдохнуть. Она лежала на спине, глядя на кольцо лиц, дробящихся от колыхания воды. В центре кольца, высоко наверху, зыбился белый дом на розовом песчаниковом уступе.

Брыкаясь, она задела пяткой дно, уперлась обеими ногами и толкнулась – чужие руки отдернулись, дали ей вырваться на воздух. Она стояла в реке, люди в костюмах окружали ее, словно на похоронах. Но они всего лишь ее крестили: очевидно, она сама дала согласие на этот обряд под воздействием какого-то препарата. Они были в холодной прозрачной речке на излучине, огибающей песчаниковый обрыв с деревьями и домом наверху.

Это было второе ее крещение; первое произошло в маленькой православной церкви под Петроградом, когда Дон было семь. Нынешнее, впрочем, происходило в таком месте, которое она всегда будет нутром ощущать как свою родину. Среди этих равнин она появилась на свет. Сейчас она вдыхала первый природный запах, который услышала в жизни: полыни, пыли, холодной текучей воды, древесного дыма, сосновой хвои. В какой-нибудь древнегречески-мифологической версии ее истории это придало бы Дон некую автохтонную мощь и она бы вырвалась на свободу, однако края эти были в равной мере убежищем и тюрьмой. Зимы, дикие звери, бескормица и враги заставляли людей сбиваться кучками в лагерях, домиках, типи, где можно сидеть у огня и хлебать из общего котла. А присоединившись к таким сообществам, люди уже и мысли не допускали о том, чтобы уйти, и оттого покорялись тем, кто силой личности, физической мощью или богатством брал над ними власть. Дон сформировали такие сообщества в той же мере, в какой сформировала ее местность. На рудниках, в поселках лесорубов, на ранчо заправляли боссы, часто деспотично. Люди, к такому непривычные, восставали. Начинались открытые войны между рабочими и нанятыми боссом головорезами. Вмешивался закон. Так возникла теневая культура обитателей Дикого Запада, слишком своенравных, чтобы стать коммунистами, и слишком правильных, чтобы податься в бандиты. Такими были родичи ее матери. Они ездили в Чикаго на съезды ИРМ, где завораживали профсоюзных деятелей из восточных штатов своей удалью, своими рассказами о столкновениях на шахтах в двух милях над уровнем моря, и после короткого обреченного романа все шло наперекосяк: восточные профсоюзные деятели пытались навязать им революционную дисциплину, а в ответ получали рекомендацию идти в жопу. Мать Дон познакомилась с ее папой на одном из таких съездов. Папа поехал с ней на запад посмотреть, что там и как, и влюбился в нее и эти края. Итак, когда Дон с головой, совершенно прояснившейся от ледяной воды, вынырнула из реки, она поняла, что оказалась на родине, но родина эта будет тюрьмой, если не вырваться из общин, где заправляют Кидды.

Чувствуя себя гораздо лучше, она отказалась от вечернего укола. В итоге Пупсик и двое его приспешников держали ее, пока миссис Кидд, глядя Дон в глаза, вгоняла иглу ей в вену. «Ну-ну-ну», – бормотала миссис Кидд. Это всегда было последнее, что Дон слышала, прежде чем отключиться.

Она очнулась в комнате с дощатыми стенами, привязанная к кровати. Пупсик сидел рядом с ней вполоборота. Его левая рука гладила ей грудь, а правая была занята нехорошим. Дон услышала запах нагретого вазелина и увидела, как Пупсик скорчился, кончая на ее простыню.

Она проснулась одна в той же комнате. Там же была миссис Кидд с черной коробочкой шприцев.

– Как сегодня моя маленькая коммунисточка? – весело спросила миссис Кидд, в поте лица изображая ехидную бодрость. – Надо было оставить тебя у дороги, чтобы тебя волкам съесть! Шлюха… заявилась из Чикаго со своим монстром… неблагодарная, нераскаянная… а теперь охмуряешь моего мужа!

Живя среди образованных людей, изучавших фрейдовский психоанализ, Дон отучилась употреблять слово «сумасшедшая». Однако это было нормальное слово для таких мест, где – что бы ни говорил Фрейд – люди, особенно заполучившие хоть капельку власти, просто слетают с катушек и забредают в сумеречный мир, наполовину ими же придуманный, наполовину превратно видимый через причудливую систему самообмана. Миссис Кидд – сумасшедшая. И, вероятно, на наркотиках – скорее всего, каком-то амфетамине. Дон оставалось одно – говорить с ней спокойно, даже кротко, в надежде достучаться до здравой части ее рассудка.

– Если вы меня отпустите, я отсюда уеду.

– Ясное дело, уедешь! Хочешь уйти от расплаты за преступление?

– Какое преступление?

– В тюрьму ты уедешь, и никуда больше. И я буду тебя там держать, пока не подпишешь бумаги.

– Какие бумаги?

– О, я проверила твой чемодан. Нашла твои коммунистические книжки. И ветеранские бумаги. Не напрягай свою хорошенькую головку… Аврора.

У Дон в голове мутилось не только от препаратов. Она не слышала своего русского имени с тех пор, как умер отец. Откуда миссис Кидд знает?

Из бумаг, которые нашла в ее чемодане. Отец заполнил эти бумаги и указал там имя, которое больше нравилось ему.

Тут до нее дошло нечто более важное. Миссис Кидд рылась в ее чемодане. Залезла так глубоко, что нашла «коммунистические книжки». Скрипичный футляр лежал сразу под ними, под вторым дном из кедровой фанеры. Видимо, на этом миссис Кидд остановилась. Или увидела скрипичный футляр и решила, что там скрипка. Она бы уже упомянула автомат, если бы про него знала.

– Я поместила бумаги в банк, где они будут в целости и сохранности, – продолжала миссис Кидд.

– В банк?

– В сейф. Банкир мой личный доверенный друг. Я вижусь с ним каждый понедельник. Там мы с преподобным храним Господни деньги.

– Пожертвования.

– Да. Банкир сбережет твои бумаги в целости и сохранности, пока мы с тобой не разберемся. А для гулящей девки вроде тебя пути только два – в тюрьму или в приемную семью.

Кто-то постучал в дверь.

– Миссис Кидд? Помощник шерифа.

Появление служителя закона стало новой неожиданностью для Дон. Вероятно, это отразилось на ее лице, потому что миссис Кидд несколько мгновений упивалась торжеством.

– Открыто, помощник Джеймс.

Помощник Джеймс вошел и любовался Дон так долго, что миссис Кидд занервничала. Дон смутно помнила его по ночи, когда ее забирали с железнодорожной платформы.

– Помощник Джеймс, вы помните Дон, – сказала миссис Кидд. – Девчонку, которая забеременела и попыталась сделать себе аборт.

– Что?! – вырвалось у Дон.

Миссис Кидд этого ждала. Она влепила Дон пощечину, так что та упала обратно на подушку.

– Ну-ну, миссис Кидд, это совершенно лишнее, – добродушно заметил помощник Джеймс.

– Скоро она вымоется, и вы с другими помощниками сможете вдоволь насмотреться на нее через решетку. Такой шлюшке будет по душе, что на нее пялятся. Кто знает, какие услуги она предложит вам за хорошее обращение. Вам придется быть с ней строгим и суровым.

Миссис Кидд вновь глянула на Дон. Помощник Джеймс защелкнул наручник на ее левой руке и принялся отвязывать ее от кровати. Как только веревка ослабела, он подтянул левое запястье Дон к правому и сковал их вместе. В глазах у нее стояли слезы, из носа текло, что бесило, ведь на самом деле она не плакала, просто автоматически среагировала на пощечину.

– Ну-ну, – сказала миссис Кидд. – Хочешь еще укол, чтобы успокоиться?

Дон замотала головой.

– Она напортачила с абортом, как они все, и чуть себя не убила, – говорила миссис Кидд, пока Дон садилась в ожидании, когда ей развяжут ноги. – Теперь ей лучше. Можно ее выписывать. Но если преступницу можно выписать, значит, она уже в силах отвечать перед законом, так ведь?

– Полностью с вами согласен, миссис Кидд. И вы знаете, что она ответит по всей строгости закона, как только вернется судья Хьюз.

Женского отделения в тюрьме не было, так что Дон заперли в подвальной камере подальше от обычных заключенных. Ни Джеймс, ни кто-либо еще из шерифских помощников ее не тронул. Это доказывало, что миссис Кидд, как свойственно людям с ее конкретной формой безумия, думала о них хуже, чем они есть, и составленный ею план пошел прахом. Уже что-то.

С другой стороны, морфиновая абстиненция не подарок; склонные к эвфемизмам уроженцы Среднего Запада сказали бы, что ей «хреновато». Это плюс общее отсутствие санитарных условий, вероятно, сделало Дон куда менее привлекательной для тюремщиков, чем хотелось думать миссис Кидд. Дон никогда не была совсем уж неотразимой, но подошла к этому достаточно близко и знала, как работает магия и что ее убивает. Ничего менее привлекательного, чем морфиновая абстиненция в подвальной камере Форт-Сиклса, штат Северная Дакота, она вообразить не могла.

Впрочем, через несколько дней тошнить ее стало реже, а периоды просветлений удлинились, так что она смогла обдумать свое положение. Увы, периоды эти наступали по большей части ночью, когда она предпочла бы спать. У нее по-прежнему тряслись ноги, текли сопли, а кожа покрывалась мурашками, но это хотя бы не мешало размышлять логически.

Дон не знала, как долго ее «лечили» в лазарете у Киддов, но следов от уколов на руках было около двадцати; синяки от тех, что поновее, сидели вдоль вен, слово цветы кипрея. Три-четыре недели?

За поездку из лазарета в тюрьму она в общих чертах поняла, как устроен Форт-Сиклс. Больничка Киддов стояла на земле Управления по делам индейцев там, где шоссе заходило в резервацию лакота. Там же выросла кучка лачуг и лавчонок – по большей части питейных заведений, а по белую сторону границы возник гувервилль оклахомцев. Сам городок – примерно сотня каркасных домиков, заказанных по каталогу «Сирс Роубак», – лежал в пяти милях по тому же шоссе, идущему параллельно Большой Северной железной дороге. Рядом протекала речка. Дома получше располагались в тени деревьев по ее берегам. Домики поменьше теснились вокруг городской площади с пушкой и памятником Кастеру. Банк, три церкви, библиотека и здание суда глядели на узкую лужайку. Промежутки между ними заполняли салуны, аптеки, парикмахерские и тому подобное.

Шериф и его тюрьма занимали флигель позади здания суда. Дон, чтобы услышать обвинение, требовалось пройти не больше сотни шагов. Однако судья Хьюз вернулся лишь через неделю после ее ареста. Оно и к лучшему, поскольку к тому времени, как ее наконец отвели в зал суда, она успела не только оставить позади абстиненцию и хоть как-то помыться, но и обдумать тот последний насыщенный разговор с миссис Кидд.

Миссис Кидд перерыла ее чемодан. Не до самого дна. Нет, она остановилась, найдя конверт с документами. Там лежали оба паспорта Дон – советский и американский. Отец Дон, как комиссованный по инвалидности ветеран Великой войны, получал ежемесячную выплату. Часть пособия после его смерти переходила к Дон. Добравшись в прошлом году до Чикаго, она нашла все нужные документы в отцовской квартире и взяла с собой.

Миссис Кидд и Пупсик прочли эти бумаги. Зная, что Дон несовершеннолетняя сирота, они решили ее удочерить – чтобы прибрать к рукам ее пособие. Документы Дон внезапно обрели ценность. Соответственно миссис Кидд отнесла их в банк, стоящий наискосок через площадь от комплекса тюрьма-суд, и уговорила своего близкого друга управляющего положить их в сейф вместе с Господними деньгами.

Дон могла лишь гадать, где ее чемодан. Киддам не имело смысла убирать его в сейф целиком. Скорее всего, они оставили его в лазарете. Когда Дон пробыла в тюрьме дня два, ей передали кое-что из одежды: очевидно, миссис Кидд или преподобный достали вещи из чемодана.

Снимая у нее отпечатки пальцев, помощники шерифа конфисковали некоторые мелочи, в том числе ключик от скрипичного футляра, который Дон обычно носила на шее. Миссис Кидд заметила это, задала вопрос и тут же сама на него ответила: «Это ключ от твоего дневника, милочка?» Ложь представлялась не хуже любой другой, так что Дон ответила «да» и на ходу сочинила объяснение: она, наверное, забыла дневник в поезде ночью бурного прибытия в Форт-Сиклс. «Ну-ну, – утешила ее миссис Кидд, – быть может, так Господь помогает тебе забыть старое и начать новую жизнь».

Для чего ее упекли в каталажку и как это связано с планами Киддов на ее новую жизнь?

Когда вернется судья, ей предъявят обвинение в искусственном прерывании беременности. Это следовало из разговора между миссис Кидд и помощником шерифа Джеймсом в лазарете перед тем, как Дон забрали.

Выкидыши у женщин случаются сплошь и рядом. Как судья может определить, произошло это самопроизвольно или в результате преступного действия?

В отсутствие прямых свидетельств дело решат показания профессиональных медиков. Они могут осмотреть женщину и заключить, потеряла она ребенка по воле Божьей или по человеческому умыслу.

Единственный профессиональный медик, которого тут могут вызвать свидетелем, – миссис Кидд.

Для чего той отправлять Дон в тюрягу и под суд, если главная цель – удочерить ее и пользоваться ветеранским пособием?

Потому что Дон семнадцать, и ее мнения спросят. Она может противиться удочерению. Они не хотят, чтобы она противилась. Они хотят, чтобы она перед судьей кротко согласилась стать приемной дочерью Киддов. Для этого им нужно было чем-то ей пригрозить. Что они и сделали – несколько слов миссис Кидд на свидетельском месте отправят ее в тюрьму на годы.

Что Дон больше всего беспокоило в угаданном плане, так это дичайшее сумасбродство и напрашивающиеся выводы про состояние рассудка и финансовые обстоятельства преподобного и миссис Кидд. Главным образом жены, потому что Пупсик был полным дураком. Миссис Кидд, видимо, заметила, что он в одной комнате с Дон не может удержать руку от ширинки, и поняла, что должна сплавить Дон из лазарета, подальше от преподобного, но так, чтобы не упустить совсем. Сдать ее правосудию оказалось даже проще, чем накачивать наркотиками.

То была дурная сторона Великих равнин – общины настолько изолированы, что людям сходит с рук почти все, и они, оторванные от цивилизованной жизни, уходят путями безумия в дебри, откуда нет возврата к нормальности. В сибирской тайге, в австралийском буше, во внутренних частях Бразилии наверняка есть такие же поселки и такие же люди. Топливом или катализатором служило Управление по делам индейцев, дававшее неподотчетные государственные деньги заведениям вроде больнички миссис Кидд. За аптечные припасы миссис Кидд, безусловно, платили налогоплательщики; если она хоть сколько-нибудь затрудняла себя подделкой отчетности, то всегда могла подтвердить, что наркотики ушли на облегчение страданий недужных индейцев-лакота.

К появлению судьи Хьюза все действующие лица были уже в сборе: на сессию явился каждый мужчина, женщина или ребенок, нарушившие закон с прошлой сессии, а также их родные, жертвы, свидетели и просто любопытствующие. Человек сорок их сидело в зале, включая преподобного и миссис Кидд. Пупсик прятал глаза, но миссис Кидд холодно оглядела Дон с ног до головы, пока пристав вел ее к скамье для арестантов, установленной сбоку под прямым углом к скамьям для свободных людей. Как только Дон села, миссис Кидд зашуршала к ней, демонстрируя всем собравшимся чарующую улыбку. Она перегнулась через ограждение и, наклонившись едва ли не нос к носу, так что Дон вынужденно вдохнула ее пудру, зашептала:

– Надеюсь, у тебя было время обдумать наше щедрое предложение взять тебя приемным ребенком. Довольно одного кивка, и все это останется для тебя позади.

Выбор, хоть и тягостный, был легким. Если Дон откажется, миссис Кидд даст против нее ложные показания. Итогом будет тюремный срок. Хуже того, длинный бумажный след в какой-нибудь момент попадется на глаза Немому Элу. С другой стороны, согласиться значит выйти из-за решетки и угодить в другое заточение – в доме у Киддов. Сбежать оттуда будет куда легче, а Дон одно и требовалось – возможность побега.

– Что вы сделали с моими вещами? – спросила она.

Миссис Кидд улыбнулась:

– Не утруждай свою хорошенькую головку такими пустяками. Твой чемодан уже у нас в доме. Ждет в твоей новой комнате. Тебе нужно только сказать «да», и ты выйдешь из этой гадкой тюрьмы еще до заката. Сможешь устроиться в новом доме вместе со своими вещами, и все будет замечательно.

– А что за дом-то? Он правда хорош?

– Несравненно лучше тех, где тебе случалось жить, милочка. Доктор Ван Эссен, упокой Господи его душу, купил землю у реки. Мы с Пупсиком построили там дом в лесу. Мы сидим на веранде, слушаем птичек и журчание воды в реке. Тебе понравится.

– Спасибо, миссис Кидд, звучит очень заманчиво.

Звуки из коридора известили, что судья Хьюз сейчас войдет. Миссис Кидд прошуршала обратно на свое место.

Ковбой в дальнем конце зала пернул.

Все посмотрели на него.

Он дремал, прикрыв лицо шляпой, но теперь, разбуженный собственным газоиспусканием, сдвинул ее назад, а потом и вовсе снял, открыв лицо.

Дон его знала. Это был мамин родственник Реджи Уокер, за свою сорокалетнюю жизнь сменивший много занятий, среди которых встречались и законные.

Каким чудом он здесь оказался?

Бланш Бейкер. Старушка в поезде. Должно быть, она послала из Хавра телеграмму – известить родню Дон, что девушку сняли с поезда в Форт-Сиклсе в тяжелом состоянии.

Завладев вниманием Дон, Реджи беззаботно сложил руки на груди, выставив большие пальцы. Глянул на миссис Кидд, повернулся к Дон, посмотрел ей прямо в глаза.

И отрицательно мотнул головой.

Она никакого определенного ответа не дала.

Реджи лениво поднял руку и чиркнул себя ладонью по горлу. Потом уронил ее на локоть свободной руки и пантомимой изобразил внутривенную инъекцию, вжимая большим пальцем воображаемый поршень. На случай, если Дон все еще не поняла, он глянул на миссис Кидд, закатил глаза, вывалил язык и уронил голову назад, изображая смерть.

– Ты вынудила ее солгать под присягой, – одобрительно сказал ей Реджи некоторое время спустя. Он ею гордился.

Был час посещения в тюрьме. Из того, что произошло в зале суда, следовало, что Дон пробудет здесь некоторое время.

Она не ответила.

– Она присягнула, что ты сделала аборт. Полагаю, это ложь.

– Конечно. Я не стала бы делать этого в поезде.

Реджи кивнул:

– Что ж, теперь она будет плохо спать ночами – уважаемая женщина и все такое.

– Ты правда так думаешь, Реджи?

– Да. Какой бы гнилой она ни была внутри и что бы ни делала тайно. Встать перед всеми эти людьми и присягнуть в том, чего не было, – большой шаг. Больше убийства.

– Что ты имел тогда в виду? – Дон повторила его пантомиму в зале суда.

– Она убила первого мужа. Врача. Может типа как бы случайно. Не то чтобы он не кололся. Кололся. Давно. Все это знали. Потому-то это был хороший способ его убрать. Его нашли со жгутом на левой руке, с иголкой в вене, с остановившимся сердцем. Одна загвоздка – он был левша.

– А что, расследования не было?

Реджи мотнул головой.

– Ее здесь уважают. Во всяком случае, те, кто проводит расследования. – Он повернулся и посмотрел Дон в глаза. Его усы повисли, в синих глазах угадывалось грустное ожидание. – Тебе, наверное, интересно, почему я заявился в суд. Отчего сделал то, что сделал.

– Должна сказать, ты чуточку раззадорил мое любопытство. Для человека, никогда здесь не жившего, ты чертовски хорошо осведомлен.

– Я пробыл здесь три недели. С тех пор, как твоей родне пришла некая телеграмма. Угощал местных выпивкой, задавал вопросы. Собирался навестить тебя в больничке, но как только узнал больше про Киддов, решил не ходить.

– Почему ты не зашел ко мне в тюрьму?

– Не хотел, чтобы Кидды узнали, что я разгадал их замысел.

– Вытянуть у меня согласие на удочерение.

Для человека совершенно необразованного и неграмотного Реджи исключительно хорошо умел показать собеседнику, что тот сморозил несусветную глупость. Он отвел глаза. Уголок рта дернулся досадливо.

– Дон Рэй. Она бы тебя убила.

– Ой.

– В точности как первого мужа. Они бы бросили твой труп в речку и получали твое пособие до конца дней.

Дон на миг задохнулась. Отчасти из-за мгновенной абсолютной уверенности, что Реджи прав. Ее придавили бы к кровати в хорошенькой новой спальне киддовского дома. Последним, что она услышала, было бы «ну-ну» миссис Кидд.

Иначе просто не могло быть. Все выводилось однозначно, как математические доказательства Дика. Миссис Кидд вышвырнула ее из лазарета из-за блудливых глазок Пупсика. Взять ее в дом значило создать еще худшее искушение, которое можно устранить лишь одним способом.

И еще ее ошеломило, какая ж она дура, что сама этого не увидела. Она чуть было не сказала «да» в зале суда.

Но было и еще одно. Когда Реджи сказал, что Кидды утопили бы ее тело в речке, Дон вспомнила, как ее насильно крестили. Ее толкали на дно. Она очнулась и через струящуюся воду увидела кольцо людей вокруг и держащие ее руки.

А над ними, высоко на песчаниковом обрыве – белый дом с верандой.

Молчание так затянулось, что даже Реджи стало неловко.

– Лучше тебе быть в тюрьме, – сказал он. – Оттуда мы тебя вытащим.

– Да – и нет.

– Это как?

– У меня неприятности с федералами.

– Хм.

– Они знают мое имя. Мое русское имя. Я нигде им не называлась. Но миссис Кидд нашла его в моих бумагах. Теперь обвинение. Документы по делу. Рано или поздно федералы об этом проведают, и Немой Эл приедет за мной.

– Кто это?

– Фэбээровец, с которым я пересекалась в Вашингтоне. Знает обо мне слишком много.

Реджи некоторое время жевал услышанное, как табачный жгут.

– Возможно, мне понадобится кто-нибудь еще, – сказала Дон. – Ты очень, очень крут. Но на некоторые дела нужно больше парней.

– Дон, ты мне очень дорога, потому что твоя мать была мне как сестренка, вытащила меня, когда я был пьяный и дурной. Я для тебя что хошь сделаю. Но таких парней, о каких, думаю, ты говоришь, мало. Нынче их труднее собрать и направить в одну сторону. В смысле, нужен стимул. Твои красивые глаза могут отчасти сработать, но…

– Я могу предложить кое-что посущественней.

– Выкладывай.

Дон устала, ей было одиноко и больше всего хотелось не делать вообще ничего. Смириться с тем, что будет. Она испытывала это желание уже некоторое время и особенно сейчас, сидя за столом напротив Реджи Уокера.

Он был такой человек, которому можно сказать что угодно, но, сказав, уже нельзя взять свои слова назад. Последствия будут столь же необратимы, как закачка семисот баллонов водорода в аэростат. Так уж он был устроен.

Она еще немного помедлила. Реджи ждал терпеливо, как все люди его склада, знающие, что слова имеют серьезные последствия.

Как ни странно, в эти мгновения Дон вспомнила генерала Паттона. Не какие-то конкретные фразы, сказанные ей Паттоном. Скорее то, как он на нее смотрел, ощущение от его взгляда, когда она скакала на лошади, танцевала с ним на балу, его уважение и то, что он увидел в ней воительницу, которая не ко двору в мирном цивилизованном обществе. Которая должна найти себе собственное место в жизни. Если она этого не сумеет, то уронит себя в глазах Паттона и не будет достойна уважения в его тогдашнем взгляде. Завоевать его уважение и сплоховать позже было хуже, чем не заслужить вовсе. Такое уважение налагает страшную ответственность.

Реджи по-прежнему ждал, как ждет ружье, чтобы владелец спустил курок.

– Мне сказали, следующее заседание через неделю. На котором я могу заявить о своей невиновности.

– Я чуток в курсе порядков.

– Я также могу внести залог.

– У тебя столько есть?

– Ну, я не знаю, сколько они запросят. Но скорее всего, нет. Даже если б у меня столько было, Кидды забрали мой бумажник. Он был в чемодане. Чемодан у Киддов в доме. Но у меня были и документы. Паспорта и прочее. Миссис Кидд отнесла их в банк и положила в сейф. Большой сейф, где они с преподобным хранят Господни деньги.

Слова эти подействовали на Реджи Уолкера как новая батарейка – на электрическую игрушку. Он снял ноги с соседнего стула, выпрямился, потом непроизвольно коснулся своей ковбойской шляпы на столе и чуточку ее поправил.

– Банковский сейф, говоришь. Давненько я не видел их изнутри.

– Ага.

– Это в каком у нее смысле Господни деньги?

– Пожертвования от прихожан.

– Их прихожане – нищая публика.

– Может быть, оттого что отдают все деньги Господу.

– Может.

– Преподобный Кидд приехал с юга. По виду это человек с прошлым. Может быть, он прихватил с собой сколько-то Господних денег. Может, кто-нибудь из тамошней паствы узнал о его делишках.

Реджи кивнул:

– Дом у них большой. Лучший в поселке, говорят.

– Белый на обрыве над излучиной?

Реджи снова кивнул, пристально наблюдая за Дон.

– По другую сторону плоско. Можно подъехать к воде. Они там крестят.

Реджи не хотел входить в вопрос крещения.

– Люди говорят, преподобный Кидд купил участок в тот же день, когда явился в поселок. Выложил деньги на бочку. Нанял рабочих строить дом. Всегда платил наличными.

– Он привез деньги с юга, – сказала Дон. – Возможно, обобрал кучу народа и свалил.

Реджи некоторое время молчал, просто смотрел в пространство. Потом, наконец, глянул Дон в глаза.

Она сказала:

– Найди мне парней, о которых говорил, Реджи. Кто, как и ты, неравнодушен к банкам.

Реджи кивнул.

– Только одно, Реджи?

– Да, Дон?

– Их дом должен сгореть. Дон должна погибнуть.